Шаткое сотрудничество IV: Морализация
2 сентября 2025 г., 16:47
Миновало два месяца. Деятельность «Зова» продолжалась на территории Мёрзлых Земель, не прерываясь ни на день. Странностей никаких не было, всё шло своим чередом: кто-то приходил, кто-то уходил, постоянно велись изучения климата и атмосферы, создавались новые разработки, корректировалось поведение бойцов как методом терапии, так и методом более негуманным и сложным, называющимся здесь (по-научному) психофизиологическая коррекция, а в народе морализация. Несмотря на огромнейший клан, тысячи людей, казалось бы, закалённых в суровых условиях Земель, находятся те, в том числе и ветераны, которые ломаются, как винтики в сложной системе. Это бывает раз в неделю, раз в месяц, но бывает. И Марлин, как лидер, не хочет терять своих бойцов, однако оставлять в подобном положении тоже не имеет права, поэтому использует самый сомнительный и неоднозначный способ решения этой проблемы.
Что касается новоиспечённых бойцов «Зова», то у них всё было в порядке. Они наконец-то воссоединились и теперь не покидали друг друга, пока этого не требовала ситуация.
Ринальди влился в экосистему научно-военного клана с тихой, но уверенной эффективностью. Он не был своим, но стал привычной деталью пейзажа — молчаливой, наблюдательной, не вызывающей подозрений. Его главным козырем был Пакстон, становившийся его ушами в местах, куда самого Рина не пускали. Иберра, с его гиперэмпатией и врождённой способностью располагать к себе, выуживал обрывки разговоров, намёки, имена проектов и делился этим с Ринальди за закрытыми дверьми их скромного жилого отсека.
Сам Шредер действовал точечно. Он не бросался в глаза, не пытался втереться в доверие к воякам. Его мишенями были учёные — те самые, с потухшим взглядом и кофеиновой дрожью в пальцах, вечно замурованные в своих лабораториях. Ринальди ловил их в курилках, у кофейных автоматов, в столовой в неурочные часы. Он задавал вопросы не о секретах, а о процессе. О том, как работает та или иная несекретная установка, о принципах, лежащих в основе рутинных процедур. И они, изголодавшиеся по хоть какому-то интересу к их работе иногда сбрасывали с себя оцепенение и делились с ним скупыми, но технически точными объяснениями. Для них это была разминка для ума, забытая интеллектуальная привычка.
Иногда он посещал открытые лекции — не из жажды знаний, а чтобы убить время и посмотреть на людей. Смотреть, как они мыслят, о чем говорят, что их волнует. А когда Ксира, видя в нём не столько наёмника, сколько любопытного зверька, звала его на небольшие экскурсии по разрешённым отделам, он никогда не отказывался. Он молча ходил за ней, впитывая всё: запах озона и стерилизаторов, мерцание голограмм, вид сложнейшего оборудования, назначение которого он лишь смутно угадывал.
Ему здесь было… интересно. Не комфортно, не «приятно» в общепринятом смысле. Это место было антигуманным и холодным. Но оно было настоящим. Рассадником силы, рождённой из чистого, безжалостного разума. Его, уличного выживальщика, влекла эта мощь, эта способность перекраивать реальность под себя, даже самыми чудовищными способами. Он мало что смыслил в законах физики или химии, но он чувствовал их применение на каждом шагу. Это был храм, где молились не богам, а эффективности, и он, атеист, с уважением наблюдал за обрядами.
Пакстон же существовал здесь как антипод. Он не просто был далёк от этой науки — он сознательно отстранялся от неё. Каждый блестящий корпус прибора, каждая стерильная дверь в лабораторию были для него не символами прогресса, а потенциальными входами в ад. Он видел не красоту расчёта, а цену этих открытий. Знание, что бóльшая часть здешних разработок финансировалась не только Марлин, но и теневыми корпорациями и правительственными структурами с Таммуза, лишь укрепляло его в уверенности: он находится в эпицентре машины, перемалывающей человечность в прах во имя прогресса, который ему был отвратителен. Он терпел это место лишь ради Рина и их общего выживания, но каждый день здесь был для него тихой пыткой.
Экспериментальным солдатам в пещере Пакстон и Рин так и не нашли объяснений, более того, никто не видел на базе подобных технологий, следовательно, её либо закончили разрабатывать и скрывали, либо закрыли из-за опасности. Может, была и иная причина, которую номады знать не хотели.
Поручения были обыденными и плавно переходили в исследовательские вылазки, нежели в чистки пространства или патрулирование периметра. Редкие нападения мародёров происходили, и новоявленные размышляли, откуда они могут взяться в этом регионе. Чисто случайно попасть сюда из Степи невозможно. Приехать сюда для подобных нападений специально — недальновидно, так как не то, чтобы клан «Зов» здесь от них ничего не оставит, сам Авис будет защищать периметр Мёрзлых Земель и держать тут мир, пока последний мародёр не сдохнет или не исчезнет в снегу. Клан говорит, что это как увеличение численности комаров во время хорошей, душной, влажной погоды в Степи, только здесь… Причина пока ищется.
Ринальди во время нескольких миссий отличился своим стратегическим складом ума. В одной смог выстроить план по захвату нескольких сбежавших экспериментальных животных, перехватив их со всех сторон и не дав уйти ни одной особи. А они были хитрее человека, ведь животные умудрились сбежать из клеток базы через вентиляцию.
В другой миссии он отлично справился с позицией снайпера, не столь изящно, как это делают профессионала «Зова», но похвально для самоучки, ликвидировав перезапущенного робота в старом исследовательском лагере.
В ином поручении он отличился смекалкой. Задание в заброшенном секторе, на последних этажах базы, заключалось в перезапуске древнего энергоблока, чьи аномальные выбросы мешали работе «Зова». Пока инженер бился над заблокированным интерфейсом, Ринальди заметил неестественно расчищенную вентиляционную шахту. Внутри он обнаружил источник проблемы — древний охранный дрон, который в цикле перезапускал систему, саботируя любые внешние попытки доступа.
Вместо уничтожения дрона Ринальди нашёл точку ручного управления и выгрузил команду на остановку через импровизированный кабель. Энергоблок стабилизировался без применения силы, благодаря его смекалке и умению видеть неочевидные решения там, где другие видели лишь сломанную технику. Инженер и подумать не мог, что дело было в дроне, а не в программе блока.
Были и мелкие заслуги, касающиеся его умений в выживании. Конечно, стоит сказать спасибо Пакстону, который и был его учителем и товарищем, однако «стиль» Ринальди развил самостоятельно, чем удивлял стариков «Зова». Иберра же получал редкую похвалу, потому что не имел в ней необходимости: он уже знал, в чём он хорош, а в чём нет. К тому же, бойцы клана хотели подбодрить мальчишку, так как в его возрасте они все, как солдаты выражались, ещё бегали за юбкой мамки или папки.
Своими отличиями Ринальди привлёк внимание Марлин, которая позвала его с Паксом в кабинет для совещаний, и лично выразила ему свои благодарности в службе и выказала одобрение его умениям: суховато, холодновато, но с лёгкой улыбкой довольного лидера. Удивительно, но и Иберру она похвалила и небрежно, будто равнодушно, спросила о его состоянии. Сейчас оно было более чем стабильно.
Шредер неуверенно выказал ей уважение и наконец-то сказал «спасибо» за их спасение и его лечение. Лидер клана ничего не сказала и не произнесла, кроме короткого «Хм».
В целом, такая работа номадов удовлетворяла, и они подумывали остаться, если решится проблема с нападениями и покушениями на их жизнь. Не навсегда, а чуть на бóльшее время, чем они рассчитывали, так как оплата была действительно хорошей, а условия и принятие их (скорее, Пакстона) принципов более чем устраивали. Но некоторые события желание подзаработать больше отправляют на второй или третий план, ставя на первое место желание уйти.
Номады возвратились с очередного поручения по отправке атмосферного дрона в небо над Мёрзлыми Землями. Их, как и всегда, приняли буферы. С тем юношей, который первый раз принимал номада, Пакстон уже успел сдружиться и всегда ходил к нему, если была его смена. Сегодня всё было без инцидентов, и они просто сидели с чаем на скамье перед входом в лифт.
Но инцидент произошёл у другого отряда. И довольно скверный и… в какой-то мере мистичный.
От группы осталось два с половиной человека. Третий был без сознания с оторванной рукой по локоть. Точнее, с выверенно отрезанной и прижжённой, почерневшей внутри. Первый солдат сохранял частички разума и сознания, он был слегка шокирован, второй же впал в состояние кататонии, поэтому не отвечал на вопросы, не двигался и не реагировал зрачками на фонарик. Его отвели в другой сектор, где подобными случаями занимались уже врачи, а не буферы.
Боец в сознании заикался на протяжении всего диалога с юношей-буфером, но в полной мере смог рассказать о произошедшем, что тогда для Пакстона и Ринальди выглядело сказкой. Отряд в очередной раз столкнулся с мародёрами, но они были видоизменены. Их кожа чернела и дымилась, глаза были стеклянными, словно слепыми, но они явно видели всё и даже больше и лучше человека. Никто не дал бойцам опомниться и сказать предупреждение, как трое «людей» набросились на них. И, сказочный момент, один стал похож на субстанцию, походящую формой на человека, с размытыми очертаниями лица, рук и ног, переливаясь на свету, как нефть. Оно буквально разорвало на части сестру второго солдата, из-за чего тот впал в кататонию. Из восьми человек осталось трое, одному отсекли руку острой тенью, но он потерял сознания от шока увиденного. Самих мародоёров-существ одолели обычными фазерниками, расщепив на атомы.
Буфер записывал его слова на Пульс и его лицо никак не подёрнулось в попытке выдать недоверие. Наоборот, он всё понимал и осознавал. Юноша попросил номадов выйти, а сам пошёл за другим специалистом.
И история на этом не закончилась.
Через два дня человек вышел из глубокой кататонии самостоятельно и, казалось бы, можно было радоваться. Но он, плетясь на своих ногах, как зомби, не смотря ни на кого в коридорах медицинского отсека, прошёл мимо ожидающих номадов, толкнув Пакстона в плечо. Человек отшатнулся, но Иберра его поймал, чтобы тот не упал, спросил, что случилось и… Мужчина побрёл дальше. Пакстона напугали глаза человека: они были полны отчаяния, грусти и осознания безысходности, будто он готовился сделать что-то нехорошее. Как только на его пути встретился врач, который обеспокоенно начал отводить человека в палату, он заговорил:
— Я больше… не могу…
Его шёпот пугал сильнее, чем шипение самой опасной змеи. Он был полон муки.
— Дайте мне заявление…
Обескураженный врач посадил бывшего бойца на скамью и бегом направился в другое отделение, откуда спустя две минуты вышел с другим сотрудником. На бейджике светилось «оператор психофизиологической коррекции». Человек повторил своё последнее желание.
— Ты уверен в этом? — безэмоционально спросил оператор ПФК. Эта безэмоциональность поразила даже Ринальди, знающего, что подобные сцены — это обычная жизнь, но здесь всё ощущалось иначе…
— Я… не хочу, — человек начал плакать, тихонечко, потому что у него не хватило сил. — Дайте заявление. Хочу пройти… процедуру… добровольно.
О какой процедуре шла речь, думать не надо. Морализация.
Его слова были не просьбой, а констатацией факта. Он предпочёл перестать быть собой, лишь бы больше не чувствовать. Он уже потерял всё. И потеря себя не будет казаться чем-то ужасным.
Человек уткнулся головой в свои колени, вздрагивая плечами от тихого рыдания. Оператор вызвал по Пульсу другого специалиста, а врач, уже опасаясь трогать и успокаивать человека, решившегося на такое, сидел напротив него с дрожащей рукой на красной тревожной кнопке. На всякий случай.
Мучительную картину закрыла освободившаяся Ксира, которую первоначально и ожидали номады, но, пока они следили за мужчиной, уже позабыли, зачем тут находились. Женщина обернулась в сторону направленных, сожалеющих взглядов и тихо, грустно выдохнула.
— Чёрт, снова…
Она взяла обоих под локоть и повела подальше от сцены мучений. Она махала головой.
— Я достаточно видела, но каждый раз наблюдать, как кто-то добровольно приходит себя лишать личности — слишком больно. И не из-за самой процедуры, а из-за того, что эти люди просто… отчаялись. Они не видят другого выхода.
Иберра задумался.
— Такое часто бывает? И как вы сами относитесь к этой процедуре?
— Именно приход человека от отчаяния — нет, редко, но… Когда это происходит, весь медицинский сектор просто, — Ксира показала руками взрыв, — разносит. По большей части, у нас в медичке тут все живые и со своими личностями, поэтому мы реагируем, как… обычные люди. Нам жутко. Это часть нашей работы, но… Мы чувствуем вину в том, что не смогли помочь решить их проблему. Да, я врач иной специальности, но мы — единый организм, мы чувствуем горе каждого врача, который не смог помочь своему пациенту. И так может снова появиться тот, кто захочет лишиться себя… Порочный круг.
Ксира облизнула пересохшие от волнения губы.
— А сама процедура… Я думаю, что она не больнее скорби по ушедшему человеку или не страшнее смерти. В общем-то, она стала для нас обыденностью. Пациент чувствует боль в теле в первые секунды, а потом, — глубокий вздох. — Пустота.
— А как… она проходит? Им ставят чип? — спросил Ринальди.
Ксира, воспринимая это как обычный интерес новобранца к арсеналу доступных инструментов, кивнула.
— Не просто чип. Это большая процедура в несколько этапов, а чип — последнее действие, чтобы привязать человека к так называемому «хозяину». Но так как это слово слегка… негуманное, — Ксира улыбнулась, понимая, что сама процедура в целом такая, — мы называем таких людей «координатор». Если его нет, то создаётся «сервер ПФК» с программой по управлению морализованных.
— То есть управление с компа? — озадачился Рин.
— Так оно и есть. Если утрировать, то ты будто управляешь человечками в игре, — Ксира оглядела парня с головы до ног. — А ты… хочешь посмотреть? Почему ты так заинтересовался?
— А есть возможность взглянуть? — глаза беловолосого засверкали, но он быстро взял себя в руки. — А, извините за мою просьбу, если эта разработка секретна…
— Ух, никак нет, Рин, сам видишь ситуацию в мире — о ней знают даже гражданские, — женщина перевела взгляд на Пакстона.
— На меня даже не смотрите, я не буду глядеть на это.
— Тогда я отведу Ринальди на рентген, а затем в отдел ПФК. Но тебе придётся подписать несколько договоров о неразглашении информации.
Ксира показала небольшую щёлочку между пальцами, изображая примерное количество листов для подписи. И она соврала.
***
Рентген показал прекрасные снимки заживших лёгких Ринальди, слегка обведённых небольшой дымкой из-за остаточного вмешательства наноботов. Процедура прошла быстрее, чем подписи документов и инструктаж по технике безопасности. Ринальди подписал около сорока электронных листов о сохранении конфиденциальности, в том числе и от сотрудников «Зова», не принадлежащих к отделу ПФК. А затем у него взяли кровь из вены, мазок из носа и глотки и соскоблили верхний слой эпидермиса. После он оделся в комбинезон ассистента (хотя он им не будет) и снова вернулся к Ксире, которая ожидала его у первого отделения, где проводится процедура. Женщина остановила его. — Морализация — разработка, в принципе, несекретная. Её концепция известна в определённых кругах. Секретность заключается не в самом факте её существования, а в деталях: протоколах применения, контингенте испытуемых, реальных показателях эффективности… и в том, кто является её истинным разработчиком и конечным бенефициаром. Ксира сделала паузу, подняв указательный палец, чтобы подчеркнуть свою мысль. — Да, это мы. «Зов». Но поскольку наша деятельность… не имеет государственной аккредитации и, скажем так, находится в правовом поле, которое предпочитают не замечать, мы действуем через официальные институты. Наша технология «упакована» в программы исследований психического здоровья или инновационные медицинские методики коррекции ПТСР. Все патенты, все публикации, все разрешения — за подписью респектабельных университетских клиник или военных исследовательских центров Таммуза. Они получают передовую разработку и лавры первооткрывателей, а мы — финансирование, данные для испытаний и полную анонимность. Мы — призрак в машине. Все видят результат, но никто не видит руки, которая держит скальпель. — А разве вам не обидно, что плоды ваших трудов присваивают себе другие? — спросил Ринальди, в голосе его слышалось недоумение и лёгкий протест. Ксира лишь усмехнулась, и в её взгляде мелькнуло холодное превосходство. — О, ни капли. Пусть официальные институты украшают свои гербы нашими открытиями и собирают награды в позолоченных залах, — она сделала небольшую паузу, наслаждаясь своим следующим словами. — Мы-то знаем истинную цену этих открытий. Мы знаем, какая цена заплачена за каждый прорыв и провал, каждый алгоритм, каждый стабильный результат. Они грызутся за место под солнцем, а мы… — её голос стал тише, но твёрже, — мы давно уже создаём своё собственное. Их слава мимолётна. Наше влияние — постоянно. Ринальди лишь удивлённо вздохнул. В её словах звучало скрытое господство, понимание силы их клана, что самому парнишке стало не по себе. Ксира открыла дверь на интеркоме и вежливо пригласила Ринальди в отделение. Створы с тихим жужжанием закрылись, оставив Рина наедине с двумя инженерами, тремя операторами ПФК и техником. Матовое бронированное стекло стало светлеть, за ним показались очертания стерильной, тихой драмы. Доброволец лежал в аппарате, который представлял собой гибрид медицинской кушетки и нейрохирургического комплекса. Центральном элементом служила кушетка из антистатического биополимера с температурной регуляцией, оснащённая фиксаторами конечностей торса. В изголовье интегрирован шлем волнового воздействия из полупрозрачного нейлона с карбоновым армированием. Черты лица бывшего солдата были расслаблены, почти мирными, благодаря седативным ингаляторам на его лице и катетерам в венах на руках. Дефибриллятор–стабилизатор с ИИ–контролем тихо пикал в такт сердцебиению человека, анализируя ЭЭГ. Рядом с Ринальди, подперев планшет с витающими над ним графиками, стоял оператор ПФК — мужчина в белом халате, с усталым, но абсолютно спокойным лицом. — Сейчас завершается этап медикаментозной подготовки, — его голос был ровным, как гул аппаратуры. — Вводится нанокомпозитный раствор-носитель. Обратите внимание на монитор — зелёные зоны показывают оптимальную концентрацию агентов в периваскулярных пространствах целевых областей. За стеклом автоматический манипулятор с щупом тоньше иглы подводился к венозному катетеру. Рин молча наблюдал, как по тонким трубкам побежала мутноватая жидкость. — И что, эти… наночастицы… они просто так в мозг попадают? — наконец, не выдержал он. — Они функционализированы специфическими пептидами, — оператор даже не посмотрел на него, следя за данными. — Это ключи к гематоэнцефалическому барьеру. Они не «попадают». Они доставляются с высочайшей селективностью. В камере тело солдата вдруг напряглось, задёргалось в мелкой, жутковатой судороге. Солдат начал выть и метаться, но фиксаторы не давали телу сдвинуться ни на сантиметр. Он невнятно повторял слова «боль», «горячо», «иглы». Его бледное лицо стало красным от попытки терпеть боль. Рин невольно отшатнулся, вспоминая, что говорила Ксира: в первые минуты процедуры человеку может быть больно. Но это была не боль, а какая-то предсмертная агония. — Он… сопротивляется или… Что с ним? — Преходящая неврологическая симптоматика, — парировал оператор, будто комментировал погоду. — Следствие начального взаимодействия наноагентов с нейрональными мембранами. В пределах прогноза. Видите? Он успокаивается. Уже проходит. Это первый признак того, что процедура идёт по плану. Судороги и правда стихли. Тело обмякло, кожные покровы стали бледнеть. Человек в забвении закрыл глаза, изредка дёргая лицевыми мышцами, будто пытался отогнать назойливую муху. На экране ЭЭГ ровные, синхронные волны сменили хаотичные всплески. Оператор провел ладонью по сенсорной панели, и камера наполнилась едва слышным, пронизывающим гулом. — Запускаем квантовый генератор. Начинается фаза синхронизации, — его голос приобрёл оттенок почти что религиозной торжественности. — Сейчас вы не увидите ярких вспышек. Вся работа происходит на уровне, невидимом для глаза. Он указал на сложные графики, пляшущие на голографическом экране. — Видите эти хаотичные всплески? Это — те самые доминанты стресса. Неэффективные нейронные связи, порождённые страхом, травмой, гиперэмоциональным ответом. Паттерны, которые мешают ясности восприятия и принятия решений. Генератор сейчас подаёт когерентные электромагнитные импульсы в диапазоне сорока-семидесяти герц. Они действуют как камертон, заставляя нейронные ансамбли работать в унисон. Происходит принудительная синхронизация. Ринальди почувствовал, как по спине пробежал холодок. От фигуры за стеклом стало исходить ощущение леденящей, безжизненной пустоты. — Он… он что, ничего не чувствует? — выдавил Рин, не отрывая взгляда от застывшего лица солдата. — Чувствует, — поправил оператор, не сводя глаз с показателей. — Но совсем иное. Мы не подавляем сенсорику. Мы… оптимизируем его обработку. ЭМ-поле выступает в роли дирижёра. Оно подавляет «шум» — те самые нежелательные паттерны, — и усиливает «сигнал». А введённые ранее наночастицы сейчас активируются. Под воздействием поля они локально нагреваются, увеличивая проницаемость нейронных мембран. Они работают как миллионы крошечных усилителей, помогая новым, чистым паттернам активности закрепиться. Он переключил дисплей, показав схему мозга. Зоны лимбической системы и префронтальной коры подсвечивались холодным синим светом. — Мы не стираем данные. Мы проводим… дефрагментацию. Убираем неэффективные связи, которые отвечали за гиперболизацию угрозы, за эмоциональную лабильность. То, что мешало его операционной эффективности. По сути, — оператор на мгновение посмотрел на Ринальди, — мы меняем операционную систему, оставляя «железо» в целости и сохранности. Мозг теперь будет обрабатывать команды без помех. Без страха. Без сомнений. Только чистая, эффективная деятельность. За стеклом тело солдата оставалось неподвижным. Но его лицо, ещё недавно искажённое немым ужасом, теперь было абсолютно спокойным. Пустым. Как чистый лист, готовый принять любую команду. Любой приказ. — И теперь он послушен? — Он будет максимально эффективен, — подчеркнул оператор. — Его действия будут лишены когнитивных ошибок, вызванных страхом, сомнением или жалостью. Его операционная эффективность повысится на восемьдесят три процента. В этот момент в камеру вошёл техник с небольшим имплантером. Началась финальная стадия — имплантация чипа. Быстро, без единой капли крови, лишь небольшой надрезик под ухом и тихий, положительней писк аппарата. — Начнём начальную проверку. Встать, — скомандовал техник чётко, по-военному. Фиксаторы убрались в основу кушетки. Тело в камере послушно поднялось. Механически, но без судорожности, чуть шатаясь. Глаза сфокусировались на технике. — Правая рука. Сжать кисть, — рука сжалась в кулак. — Поднять обе руки. Приказ ещё не был до конца озвучен, но доброволец уже их поднял, будто вперёд анализируя слова техника. — Проверка голоса… Имя твоего координатора? — Марлин, — мужчина звучал чётко, безэмоционально, будто вместе с личностью у него забрали и особенности голоса. — Проверка анализа ситуации и эффективности. Вопрос: у тебя есть приказ — не важно, какой, — но ты видишь умирающего ребёнка, который, если ты выполнишь приказ, погибнет окончательно. Твои действия? Ответ был выдан быстро, без промедления: — Выполню приказ. — Отлично. Процедура завершена. Адаптация займёт менее недели. Сейчас его необходимо перевести в палату для наблюдения и калибровки, — техник уложил добровольца на каталку и вывез в коридор. Он говорил о нём не как о человеке, а как об оружии. «Калибровка», «оптимизация», «синхронизация» — все эти слова по большей части относились к аппаратуре, оружию или компьютерной технике. Оператор выключил микрофон и обернулся к Ринальди, который всё не мог оторвать взгляд от застеклённого бокса. — Вопросы есть? — Да, один, — парень прокашлялся, сглотнув ком в горле. — Бывали случаи, когда процедура выходила из-под контроля и прерывалась? Оператор замер на мгновение, его бесстрастная маска дрогнула, обнажив тень усталой тяжести за плечами. — Конечно, мы не настолько идеальны… — он взвешивал что-то в уме, глядя на Ринальди оценивающе. — Мистер Шредер, я могу быть… более откровенен с вами? Я про то, что могу ли я описывать, что случалось с людьми? Картины… не для слабонервных. Рин медленно кивнул, его лицо было серьёзным. — Прекрасно, вот вам две истории, самых запоминающихся, — оператор отвёл взгляд в сторону, будто вспоминая что-то неприятное. — Первый случай. Пациент с аномально высокой нейропластичностью. Его мозг… сопротивлялся. Не на сознательном уровне, нет. На автономном. Его нейронные сети не поддавались синхронизации, пытаясь перестроиться и отвергнуть навязанные паттерны. Система, в попытке преодолеть сопротивление, автоматически повысила мощность ЭМ-излучения до критического уровня. Это вызвало каскадный эффект. Наночастицы, которые должны были мягко усиливать сигнал, вошли в резонанс и… фактически сварили нейроны изнутри. Произошёл мгновенный термический шок. Мы наблюдали истечение кровянистой жидкости из всех орбитальных и назальных полостей. Это выглядело так, будто его мозг… пытался покинуть черепную коробку. Процедурная камера была выведена из строя на две недели. Он сделал паузу, давая Ринальди осознать сказанное. — Второй случай был… иным. Технически процедура прошла успешно. Синхронизация состоялась, чип имплантирован. Но при первой же активации… — оператор замолчал, подбирая слова. — Вместо чёткого выполнения команд мы получили первичный двигательный примитив, доведённый до абсолюта. Пациент не просто встал по команде. Он начал биться о стенки камеры с силой, превышающей все мыслимые антропометрические пределы. Его кости ломались, но он не останавливался. Это была не агония. Это была… идеально отлаженная система самоуничтожения. Его новая, «оптимизированная» нейросеть интерпретировала команду «активироваться» как приказ к тотальному высвобождению всей энергии тела единовременно. Он не чувствовал боли, не осознавал себя. Он был чистым импульсом, направленным в никуда. Нам пришлось применить аварийный нейролизис — впрыск тетродотоксина прямо в базальные ганглии через чип. Остановили. От человека осталась… биомасса с переломанным позвоночником и сотрясением мозга, несовместимым с жизнью. Оператор посмотрел на Ринальди прямо. — Контроль — иллюзия, мистер Шредер. Мы работаем с тёмной материей человеческого сознания. Иногда из темноты что-то смотрит в ответ. И это «что-то» не подчиняется нашим протоколам. Ринальди коротко кивнул оператору, его взгляд скользнул по стерильной кушетке и обратно к застеклённому боксу. Внутри него, за ширмой хладнокровной оценки, сработали шестерёнки прагматичного ума. Процедура была гениальна. С точки зрения эффективности — безупречный инструмент. Она решала проблему ненадёжного человеческого фактора, превращая слабость в силу. Сломанный солдат не списывался в утиль, а апгрейдился, получая вторую жизнь в качестве идеального инструмента. Для системы «Зова» это был логичный и оправданный шаг. Он сам, Рин, действовал по схожему принципу: отсекал всё лишнее, что мешало миссии. Разница была лишь в том, что у него был выбор — включить этот режим или выключить. У этого солдата выбор отняли навсегда. Его мысли текли холодно и ясно, без лишней патетики. «Это лекарство для системы. Яд — для личности». И то, и другое было правдой. Он видел не ужас, а потенциал и опасность. Когда эта технология отточится и удешевится… что помешает применять её не только к солдатам? К бунтующим колониям? К неугодным политикам? К любому, кого власть имущие сочтут «неэффективным»? В этом был настоящий ужас — не в самой процедуре, а в её возможностях. Он попытался посмотреть на это глазами Пакстона. И внутренне поморщился. Пакстон не увидел бы здесь ни гениальности, ни прагматичной целесообразности. Его натура взвыла бы от одного лишь намёка на такое. Для него каждый человек в той камере был бы не «субъектом», а личностью, полной уникальных воспоминаний, страхов, надежд — всем тем, что Иберра так яростно оберегал в себе и других. Он увидел бы не апгрейд, а величайшее предательство — предательство самого человечества против самого себя. Удобное, стерильное, технологичное уничтожение души под соусом «оптимизации». Для Пакстона морализация была бы не просто антигуманной. Она была бы кощунством. Абсолютным злом, против которого его натура восстала бы со всей страстью, на какую была способна. Ринальди глубоко вздохнул, разрываясь между ледяной логикой происходящего и тенью того горя, которое это вызвало бы у его друга. Рин был прагматиком. Но он не был монстром. И в этот момент он осознал всю пропасть между ним и Пакстоном, между холодным расчётом и горячим сердцем. И понял, что эта технология была создана для мира, в котором места Пакстонам больше не оставалось, делая подобных людей ошибкой системы, которую надо либо исправить, либо уничтожить. А самое главное и тревожащее… Никто в «Зове» не был садистом: ни Марлин, ни техник, ни оператор ПФК, ни разработчик морализации. Для них морализация была не карательной мерой, а актом милосердия. Они видели, что даже самые сильные ломаются. Они понимали, что «человеческий фактор» — это слабое звено в их системе. И они предлагали единственное, по их мнению, решение: избавить своих солдат от страданий. Дать им возможность служить дальше без боли. Обменять их боль, их травму, их личность — на функциональность и душевный покой. Это был самый чудовищный из возможных благородных жестов. Система не ломала людей из злобы. Она делала это из-за искажённой заботы. И от этого осознания становилось ещё страшнее.***
Казалось, номадам хватило однажды увиденного урока. Они стали свидетелями того, как ломается даже закалённый ветеран, и надеялись, что это — редкое, исключительное происшествие. Жестокое, но единичное. Через неделю эта наивная надежда растворилась в ледяном воздухе базы, сменившись горьким осознанием: то, что они видели, было не трагической случайностью, а системной практикой. На этот раз жертвами стали не бывалые солдаты, а группа молодых новобранцев. Десять человек, чьи лица ещё не утратили отпечатка обычной жизни, чьи глаза ещё не до конца привыкли к этой давящей, металлической пустоте. Срыв был массовым, почти синхронным, словно какой-то невидимый вирус паники пронёсся перед ними. Стало очевидно: это не аномалия. Это — частое, почти рутинное явление. Люди приезжают или их привозят сюда с отдалённых мест, бросая в условия, где сама среда является оружием. Вечный холод, выгрызающий душу по капле. Гул генераторов, заменяющий тишину. Осознание, что любая поломка системы жизнеобеспечения — это не неудобство, а смертный приговор, медленный и неизбежный, как падение метеорита. Здесь не было тыла. Здесь каждый сантиметр пространства был фронтом. И люди, хрупкие, сложно устроенные биологические машины, ломались. Не все и не сразу. Но ломались. Наблюдать за этим было невыносимо. Видеть, как в глазах живого человека гаснет свет и появляется пустота абсолютно мёртвого существа — это зрелище выворачивало душу наизнанку. Из десятка сломленных троих, чья психика ещё цеплялась за край пропасти, оттащили к психиатрам. Их ждали месяцы, если не годы, терапии, попыток залатать разорванную ткань сознания. Они были стабильнее остальных. Относительно. Остальных семерых… Мир, в самом прямом смысле, лишился ещё семи уникальных личностей. Семи биографий, семи совокупностей воспоминаний, страхов, надежд и обид. Всё это было признано неэффективным балластом, подлежащим утилизации. Самое жуткое заключалось в том, как они сопротивлялись. Они не вели себя как солдаты. Они были напуганы до животного, первородного ужаса. Они дрожали, забивались в углы, пытались вырваться из рук медиков, смотря на них не как на врачей, а как на чудовищ, пришедших за их душами. Их страх был настолько чистым и физиологическим, что его можно было почти пощупать. И трое из тех, кто был ещё в состоянии хоть как-то контролировать свою агонию, не могли объяснить, что именно с ними произошло. Они лепетали что-то бессвязное о тенях в тоннелях, о звуках, которых не могло быть, о чувстве чужого, ледяного присутствия за спиной. Их истории не складывались в логичную картину, рассыпаясь в паническом бреде. Никаких внятных докладов, только обрывки кошмара. И потому истинная причина их срыва так и осталась запечатанной в их разрушенном сознании. Ещё одна тайна «Зова», приправленная страхом и кровью, погребённая под слоем официальных отчетов и молчаливых договорённостей. Семь пустых оболочек молчаливо отправлялись на перезагрузку, унося правду с собой в небытие.
