Сборник внесюжетных историй «Чёрного Ноября»

      Прошло более года от спасения двух номадов и взятие их под крыло «Зова». Сейчас можно точно сказать: они вросли в клан. Ринальди уж точно укоренился здесь, получив должность дистанционного навигатора и бóльший оклад в раза четыре, изредка он выполнял работу полевого исследователя. Его тянуло к активной работе, однако бродить по пространству, где градус не поднимался выше минус шестидесяти, ему крайне не хотелось. И, как личный лечащий врач, запрещала Ксира, потому что организм Ринальди был крайне ослаблен после пневмонии и ему не рекомендовалось слишком часто находиться на улице. Поэтому новая предложенная должность его вполне устраивала, с учётом, что иногда его высылали вместе с Пакстоном на вылазку и он нагуливался там на целые недели, исследуя новые аномалии или заброшенные комплексы. А работа навигатором была относительно простой: направлять и предупреждать. Зато ответственности было невероятно много, так как от него зависели жизни отрядов и результат миссии. Активностей ему и тут хватало: иногда было необходимо бегать из кабинета в другой, чтобы сопоставить данные, проверить погрешность координат или обнаружить аномалию. А размеры коридоров были немаленькими, времени было мало, поэтому обычно Рин перемещался бегом, методично обегая иных навигаторов и картографов.       Пока Ринальди бегал, Пакстон под предводительством Зэры шёл на координаты, выполняя миссию, данную Фирсом от начальства. И у него ничего не менялось, так как с момента попадания в клан, он выполнял эту же работу тогда и сегодня… и в будущем будет выполнять. Интерес был лишь в том, что вытворят Зэра и Фирс, так как эти двое сдружились, соединившись в некий паразито-симбиоз. Паразитизм был тут в двух вещах: командир и капитан издевались друг над другом, шутили, а затем забавлялись над своими подчинёнными. В разумных количествах и не переходя границы. А симбиоз… Оба были хорошими командирами, что помогало клану укреплять себя, а для них — повышать свою репутацию в глазах лидера и коллег. Конечно, это был не единственный отряд Марлин такого рода, однако единственный, что попал в формальную высшую категорию. Они стали лучшими даже среди лучших.       И всё же хорошо оплачиваемая уже в четырёхкратном размере, с крышей над головой, с вменяемым начальством работа… не нравилась Пакстону. Ему было всегда не по себе. По спине бегал холодок при мысли, что за стенкой проводятся опыты и не над животными. Над людьми. Что Марлин, может, и хороший лидер, но её деятельность уходит за рамки человеческого. В прямом смысле слова. Её некоторые эксперименты касаются не совсем науки. И как раз незнание того, чего же они касаются, убивали Пакстона изнутри, хотя он понимал: этого знать нельзя. Потому что если узнаешь, то не уйдёшь отсюда.       Пакстон вспоминал до сих пор, как подписывал документы о неразглашении и как его пугали эти строки: «Безоговорочное согласие на применение превентивных мер контроля памяти в случае нарушения режима конфиденциальности». Переводя на человеческий язык: если ляпнешь хоть слово про то, что увидел — тело твоё подвергнется ПФК.       А, если говорить в целом, то у «Зова» появилось много забот. Они методично и быстро очищали места, где когда-то проводили исследования и стирали данные из общей базы, отсылая всё в локальную, защищённую базу, которой дали имя БИ (Базовая Инфраструктура). Эта база содержала в себе информацию не только «Зова», но и остальных систем, однако её особенность заключалась в том, что к общим данным извне можно подключиться, то есть взломать, но вот к данным «Зова» пробраться невозможно, так как интеллект, запертый в информационной клетке, был защищён миллионами протоколов. Можно было сказать, что это некий информационный ресурс, который позволял себя взломать для поиска распространённых общих данных, а чуть они залезут дальше — он их стирал из системы. А иногда ходили слухи, что БИ была живой… и не совсем базой. И даже не ИИ. Человеком. Подтверждения слухов никогда не было, а учёный Кальтер Ньюкомб, что следил за БИ, не разговаривал на эту тему никогда и ни с кем. Разве что с Марлин.       Работа по зачисткам касалась и Пакстона, поэтому сегодняшняя миссия заключалась в уборке побоища между «Зовом» и распространившимися по Землям мародёрами. Но не с отрядом Зэры, так как её отправили на другую точку, а его назначили временным командиром, поэтому Пакстон ещё больше чувствовал себя не в своей тарелке.       — Вам так повезло, что, ещё новичками, вы попали к Зереллис и Фирсу! — трындел не затыкающийся салага. — Это же мечта любого новенького… Они же такие… Ну, не знаю… Крепкие! Опытные! Близки с Марлин…       Пакстон тяжело вздохнул, отворачиваясь к иллюминатору в снегоходе. Он методично раскачивался на холмиках, как на волнах, убаюкивая.       — А Зэра ещё и сама собой хороша! — солдатик улыбался во все зубы. — Да и Фирс… Вы почти за год с новичка до командира добрались!       Иберра цокнул. Ему впервые хотелось заткнуть кому-то рот.       — Парень, — в голосе отчётливо слышался упрёк. — Пожалуйста, помолчи. Желательно минут до того, как мы вернёмся на базу. Ты болтаешь уже всю дорогу об одном и том же.       — Боже, я думала, ему никто рот не заткнёт, — выдохнула женщина напротив. — Чисто из-за вежливости сдерживалась, но… Салага, захлопнись нахер.       Новичок грустно хлюпнул носом и уткнулся взглядом в свои колени, прохрипев «извините».       — Я тебе напомню, что на тот момент Пакстон не был новичком, как ты, поэтому его и взяли, — продолжила наступать женщина. — Он номад. Он вкусил говна больше, чем ты за своё детство.       Иберра тихо хихикнул, хотя шутка показалась ему жестокой. То ли от напряжения Пакстон стал таким чёрствым, то ли правда пацан его взбесил и он не жалел, что высказался.       — Я не командир, малой. Я просто заменяю его. И если ты не будешь слушаться приказов, кроме как молчать в тряпочку, я не обижусь. Можешь хоть гулять идти.       Отряд тихо посмеялся, а новичок гордо хмыкнул, будто бы и правда собирался так сделать. Если и сделает, то себе хуже, а не Паксу. К сожалению малого, новичков сразу предупреждают, что за своевольность Мёрзлые Земли награждают только смертью. И, если он больше глуп, чем болтлив, то для него плохие новости…       Иберра поглядывал на радар, где точка их миссии плавно приближалась к ним и медленно мигала синим. Он знал немногое: мародёры подбили конвой, напали на солдат, обе стороны сопротивлялись и обе проиграли в схватке, оставшись там. Улики необходимо убрать как можно скорее. Большего не сказали, так как… этого и не требовалось. Все всё знали, что там произошло. Только Пакстон делал вид, что знал, на деле он понятия не имел, с чем они там столкнутся.       Снегоход подкатил к подножию большого холма. Он остановился у первой улики — тела солдата. Пакстон вылез первым и взял с собой двоих людей с мешком для трупов. Слегка наклонившись, номад осмотрел тело и не увидел ничего, кроме дырки в горле и большого пятна крови на снегу. Солдат выглядел обычно, экипировка рядового конвоира, лицо замёрзшее, без таинственных изменений. Пакстон молча указал на труп, а сам начал подниматься дальше.       Почти на вышине стояла грузовая машина на гусеницах, задний отсек раскрыт, груз вытащен наружу. Тела мародёров и «Зова» перемешались в снегу. Следы боя уже были заметены небольшой метелью, прошедшей минут десять назад, тела тоже припорошило снежком.       — Поднимайтесь, — скомандовал Пакстон в общий канал. Хотя его тон был больше похож не на командирский, а на туристический, будто Иберра приглашал отряд на экскурсию.       Пока группа людей поднималась, Пакс подошёл к первой паре трупов, лежащих друг на дружке. С усилием разлепил их, так как они приморозились друг другу кровью. Сверху лежал мародёр, с ножом под грудью в руках, лезвием направленным в солдата. Пластина над сердцем была пробита лазером. Боец «Зова» распластался в сугробе, в правой руке лазерный пистолет, в груди — чёрная дырка от ножа мародёра. Убили друг друга почти одновременно. Пакстон стянул с лица солдата очки с видеонаблюдением, закрыл его глаза и уже направился к другим холмикам.       — Что прикажете, мистер Иберра? — иронично сказала женщина, которая сидела напротив него в снегоходе. Пакстон мелькнул глянул на подозрительную кожу мародёра, но отвлёкся на бойца.       — Осмотрите тела и местность, пока ничего не трогайте, — задумчиво сказал номад, оглядывая периметр с высоты. Синяя пустота, да и только… — Снимите маски, трупы солдат в наши мешки, трупы мародёров — в обычные. Чтобы не перепутать.       Люди кивнули и разошлись. Малец побежал за первым попавшимся опытным бойцом, чтобы не отставать. А Пакстон вернулся к мародёру.       Убедившись, что на него никто не косится, Иберра сорвал прилипший шарф с лица мародёра и наполовину отшатнулся. Он постарался взять себя в руки и не показывать шок. На куртке нащупал интерфейс Пульса, зашёл в защищённый канал с Ринальди — они создали его на случай, чтобы передавать друг другу личную информацию.       — Рин, опять, — шепнул мужчина, трогая лицо мародёра, чтобы получше рассмотреть его чёрные вены и странный блестящий налёт, что был на стенах и потолках в комплексе, где они чинили генератор и вышку.       — Для начала отчитайся, — с лёгким наигранным упрёком сказал Ринальди. Иберра раздражённо вздохнул.       — Мы прибыли на координаты. Начинаем операцию, мистер Шредер.       — Ожидаю ваш финальный отчёт… — Ринальди кашлянул, переводя себя в состояние друга Пакстона, а не навигатора командира отряда. — Что опять случилось? Я пока ничего не документирую…       — Снова чёрная херовина на лице мародёра.       Пакстон снял нож с сапога, легко разрезал им ткань на руке человека и тяжко выдохнул.       — Блять, она везде. Она по всему его телу.       — Почему она так часто начала появляться… Что с другими?       Иберра встал, оглядел периметр.       — Пока не знаю, но на конвое несколько выбоин и царапин с этими частицами. Снег тоже смешан с ними, в некоторых местах он чёрный, как будто перец рассыпали. На некоторых мародёрах открытые раны с блестящей чернотой, то же и на солдатах… — Пакстон охнул. — Так эти чёрные чертята были у тех и у других…       — Это заводит в тупик. «Чернота», — так прозвали между собой это явление номады, — то ли от «Зова», то ли заражение на мародёрах, которое перешло и в клан.       Пакстон подбежал к солдату в знакомой экипировке. Точнее, он не знал, для чего она конкретно, но он видел её единожды на людях в пещере у замёрзшей двери. Шлем на бойце не снимался, он сильно примёрз, поэтому Пакстон воспользовался ножом. Экипировка поддавалась неохотно, теплоизоляционные проводки по одному вылезали из биополимерной ткани, оголяя кожу на предплечье солдата. Большой дырки не потребовалось, чтобы увидеть чёрную вену. Иберра сделал фото и отправил Ринальди.       — Абсолютно то же самое, что я видел в пещере.       — Пакс, займись пока заданием, я проверю базу данных. Далеко лезть не буду, если ничего не найду… У тебя это лучше получается.       Пакстон хмыкнул и отключился от канала.       С того места, где он стоял, было видно водительское сидение в грузовике. Там сидел человек, без головы. Бронированное окно было выбито сильным ударом изнутри. Номад немного сдвинулся с места и заметил, что соседнее окно тоже пробито, то есть удар был сквозным. Окровавленные осколки перемешались в снегу с ошмётками кожи, мозга и черепа, но «черноты» не было. Винтовочный выстрел.       Далее номад медленно обошёл грузовой отсек, его взгляд скользнул по разбросанным колбам, утопающим в снегу. Остановившись, он механическим движением счистил с одной из них слой наста — и замер.       Брови его непроизвольно поползли вверх, а зрачки расширились, вбирая тусклый свет. Перед ним лежала та самая колба со скачанной в пещере видеозаписи — не абстракция с экрана, а физический объект. Цилиндр из прозрачного, неопознанного материала, более тёмного, чем обычное стекло, и холодного, как лёд, даже через перчатки. С обеих сторон его герметично запечатывали массивные стальные пробки сложной конструкции, похожие на шлюзовые механизмы. Поверхность колбы была испещрена царапинами и усеяна мелкими вмятинами, словно по ней методично колотили чем-то тяжёлым и острым.       Пакстон перевёл взгляд на корпус грузовика. И там, на бронированной стали, угадывались такие же царапины и вмятины, совпадающие по размеру и форме с колбой. Возникла чудовищная картина: кто-то или что-то с нечеловеческой силой швыряло эту колбу в транспорт, пытаясь её разбить.       Пакстон мысленно прикинул прочностные характеристики. Бронесталь конвоя должна была выдерживать попадания из лёгкого стрелкового оружия. Чтобы оставить на ней хоть малейшую отметину, требовалось усилие в сотни ньютонов. А эта колба… её материал не только не раскололся от таких воздействий, но и сам смог деформировать металл. Это не было стеклом. Это был какой-то сверхплотный композит или мономолекулярный кристалл, технология изготовления которого явно выходила за рамки общедоступной науки.       И тогда его мозг, отбросив технические детали, выдал главный, леденящий вопрос: какая же сила требовалась, чтобы швырять этот сверхпрочный цилиндр с такой яростью? И, что ещё важнее… что находилось внутри, если для его удержания требовалась подобная оболочка?       По спине Пакстона пробежала холодная волна. Тошнотворная жуть подступила к горлу, горьким комом.       Внутри плескалась густая, маслянистая жидкость. Пока она не двигалась, казалось, что смотришь в бездонную чёрную дыру — свет будто проваливался в её глубину, не отражаясь обратно. Но стоило ему слегка наклонить сосуд, как содержимое пришло в движение, и его поверхность вспыхнула переливами, точно лужа бензина под солнцем. Только цвета были какими-то неземными — ядовито-зелёными, металлически-синими, неестественно яркими.       Он аккуратно поставил колбу на край грузовика и очистил от снега ещё несколько. Все они были одинаковыми — будто с конвейера. Пакстон достал свой Пульс, сделал несколько снимков и отправил Ринальди. Ответа не последовало.       — Отряд! — голос Пакстона страдальчески дрогнул, он кашлянул. — Отряд! Собираем трупы в мешки, колбы — в герметизационные ящики.       Он не спрашивал у отряда, что это за колбы. По их взглядам было видно — они знают. Он не хотел выделяться, вызывать подозрения, поэтому отошёл в сторону, наблюдая за мальцом, который шерудил около трупа мародёра. Новичок усиленно пытался поднять отяжелевшее тело, но у него ничего не выходило. Пакстон лишь хмыкнул.       — Рин, приём, — прошептал Пакстон. — Фото видел? Вспомнил, где было?       — Чёрт, да… — голос Шредера был встревоженный. — Пакс, я ни черта не могу найти, база данных меня блокирует сама. Значит, мы… не имеем права это знать.       — Их БИ либо нас защищает, либо секреты «Зова». Но знаешь, что я понял? — Рин не ответил, дал договорить Пакстону. — Эта «чернота» усиливает людей. И позволяет расщеплять себя на атомы, конечно, не забываем и этот факт… Как же, блять.       — Биооружие… Биоусилитель… Я понятия не имею, с какой стороны подступиться, чтобы найти данные. Какое ключевое слово у этой «черноты».       — Год назад ты не горел желанием выяснять, что это, — упрекнул Пакстон.       — Иберра, меня пугает, что эта таинственная, чёрная чертовщина преследует нас с того момента. Я пытаюсь выяснить, как нам не нахватать проблем и не сталкиваться с ней.       — Рин, мы уже столкнулись и…       Их уже громкий разговор прервал истошный крик молодого пацана. Пакстон повернулся к нему и увидел противоестественную картину. Мародёр был жив, лишь притворялся, однако не это его удивило. Его рука прошла сквозь мальчика, держа в ладони его сердце с противоположной стороны тела. Испуг на лице мальца заставлял нервы Пакстона сдаваться, он медленно начал отходить назад, пытаясь нащупать рукоятку фазерника. Рука распалась на чёрные клубки дыма, сердце шмякнулось в снег, человеческой рукой мародёр откинул тело мальчика как мусор, он пренебрежительно плюнул на труп, резво встал.       — Твари клановские, — с яростью выкрикнул он. — Скольких людей вы ещё заберёте?       Гневно рыкнув, человек кинулся к рядом стоящему бойцу. К Пакстону. Номад не успел вытянуть фазерник, ремень застрял в верёвке для скалолазания. Мародёр с ног начал превращаться в пыль, быстро оказался лицом перед Иберрой. В воздухе молниеносно зашипело и засверкало. Луч влетел в шею мародёра. Пыль быстро осела, став «мёртвой» вместе с хозяином. А из его ещё не материализовавшихся рук хлынула кровь, будто их отрезали. Пакстон отвернулся, стянул тёплую балаклаву со рта и выпустил накатившую рвоту до тех пор, пока изо рта не стала выходить просто слизь. В голове молниеносно пронеслись воспоминания об испуганных людях после столкновений с этими нечто. И Пакстон теперь ощутил этот страх на себе.       В ушах стоял оглушительный гул, в котором пульсировала его собственная кровь. Сердце колотилось где-то глубоко внизу, выскакивая из груди и сотрясая всё тело изнутри. Сквозь этот шум пробивались обрывки криков, а в наушниках тревожно, почти истерично, звал Ринальди. Но мозг Пакстона отказывался расшифровывать слова — он ловил лишь паническую интонацию, не в силах на неё среагировать.       Он медленно, будто сквозь густой сироп, перевёл взгляд с лужи собственной рвоты на тело мародёра. И выдохнул, ощутив, как дрожь прокатывается по всему телу.       Да, он испугался смерти. Испугался молниеносной атаки, этого чудовищного превращения, когда плоть начала распадаться прямо у него на глазах. Но куда страшнее было другое. Та скорость, с которой материя человека просто… распустилась, контролируемо и целенаправленно. Это было не слепое уничтожение. Это был направленный распад, разборка живого существа на составные части с чудовищной, нечеловеческой эффективностью. Осознание, что он столкнулся не просто с оружием, а с силой, способной стирать границы физического тела по желанию, вселило в него первобытный, леденящий душу страх.       Рухнув на колени, Иберра опустил голову, ощущая холод металла брони сквозь ткань термо-комбинезона. Он дышал глубоко и ровно, заставляя лёгкие работать, как двигатель, пытаясь сдержать предательскую дрожь в конечностях. Номад съёжился, инстинктивно пытаясь согреться и дать телу сигнал: опасность миновала, ты жив. Но мозг отказывался верить, снова и снова проигрывая момент, когда границы человеческого тела растворились в ничто.       — Пакстон! — хрипло выкрикивал Ринальди в общий канал связи, и в его голосе была неприкрытая паника. — Что с ним? Он в порядке?       Справа и слева к Пакстону присели бойцы. Он почувствовал их тепло спиной, тяжесть ладоней, лёгших на его плечи.       — Пакс, возьми себя в руки, он… оно мертво, — дрожащим голосом проговорил молодой парень слева. Он и сам был напуган до предела.       — Ринальди, приём, — сказала женщина справа, её голос был собраннее, но с напряжённой ноткой. — Он не отвечает, но дышит нормально. Пульс у него…       Она наклонилась, чтобы посмотреть на показания его Пульса.       — Сто двадцать ударов, в среднем темпе спадает. Не дрожит… Ты видел всё с очков Пакстона? — обратилась она к Ринальди. — Запись сделал?       — Так точно, сделал, — ответил Рин, его голос прозвучал приглушённо и нервно. Работа сейчас была последним, о чём он думал. Он переключился на защищённый канал, и его шёпот стал тише, интимнее и полнее тревоги: — Пакстон, это хуже, чем я себе представлял. Это не наука, а нечто иное. Если ты меня слышишь, издай какой-нибудь звук.       В ответ раздалось тихое, горловое «угу», больше похожее на стон. Но это был не стон физической боли. Это был звук окончательного, бесповоротного осознания. Они видели слишком много. Их затягивало в водоворот, куда более глубокий и тёмный, чем предполагала их работа на «Зов». И Пакстон с ледяной ясностью понимал: теперь для них не будет свободного выхода. Даже на бумаге. Они стали не просто свидетелями — они стали носителями знания, которое система никогда не позволит им унести с собой. Их будущее, их свобода, сама их жизнь оказались под вопросом, и трещина этого осознания раскалывала мир на «до» и «после».                     Результат миссии был засчитан как успешный: отряд в гнетущем молчании погрузил тела павших солдат и загадочные колбы в транспорт, доставил груз на базу. Солдат «Зова» с почестями кремировали, а останки мародёров отправили в сектор патологоанатомических исследований. Колбы немедленно изъяли и переместили в закрытый научный сектор.       Отряд, к удивлению командования, не потребовал даже помощи буферов. Бойцы молча разошлись по казармам, отчуждённые и замкнутые. К Пакстону подошёл дежурный буфер, предложив побеседовать с психологом. Иберра лишь натянуто поджал губы в подобии улыбки, покачал головой и пробормотал, что с ним всё в порядке. Слова прозвучали пусто, словно он пытался убедить в этом не столько офицера, сколько самого себя.       Он прошёл мимо своей казармы, не глядя на неё, и направился в глубь коридора. По пути он коротко бросил Ринальди в личный канал: «Жди в кладовке». Тот, не задавая вопросов, молча свернул в сторону после работы.       Войдя в тесное, полутёмное помещение, Пакстон не нашёл в себе сил даже дойти до ящиков. Он буквально сполз по стене на холодный пол, его тело содрогнулось. Из груди вырвался протяжный, сдавленный звук — не крик, а скорее стон абсолютной капитуляции. В нём была агония от потери последней надежды когда-либо вернуться к нормальной жизни, отчаяние от осознания всей глубины ловушки, в которую они попали, и безмолвная ярость по отношению к системе «Зова».       Ринальди не потребовалось слов. Он видел запись с очков Пакстона. Он чувствовал его ужас, как свой собственный. Молча опустившись рядом, он притянул крупную, сжатую в комок фигуру друга к себе. Он обнял его трясущиеся плечи, прижал его голову к своей груди, давая ему укрыться, и сжал изо всех сил — не пытаясь утешить пустыми фразами, а просто присутствуя. В этом молчаливом объятии было всё: «Я здесь. Я с тобой. Мы в этой яме вместе».       

***

      Следующее задание было для номадов самым тревожащим и являло собой полное откровение того, что в целом творилось между «Зовом» и мародёрами. Но началось всё со странного: Пакстон пошёл выяснять, как напали на конвой. К записям его не допустили, сказав, что это останется в архиве. Однако, чтобы не было недоверия между кланом и номадами, его просветили в причину, почему ему не скажут. Была она на словах крайне проста: между конвоем и мародёрами прошёл диалог, который не может слышать рядовой сотрудник, без обид.       Марлин узнала о попытке номадов выяснить, что произошло, и отреагировала спокойно. При личной встрече с ними она обмолвилась, что в ней нет сомнений и недоверия к ним, просто некоторые данные доступны узкому кругу лиц для сохранения статуса клана и его железной конфиденциальности. Иногда даже Зэре и Фирсу запрещено во что-то влезать (номады понимали — это «что-то» буквально два процента от всей информации «Зова», но согласились с ограничениями для них). А чтобы показать, что между лидером и номадами нет недомолвок и подозрений, Марлин направила их на важную миссию вдвоём. Она сказала, что поручение связано с конвоем. Почти напрямую.       Номады прибыли к пещере, куда Пакстон отправлялся впервые с отрядом Зэры год назад. Им выдали взрывчатку и кодер-дезинсталлятор — мелкий аппарат размером с плашку процессора, присоединяющийся к Пульсу, а затем к серверу, ПК или иной аппаратуре для раскодирования и удаления данных или программ. Миссия состояла в том, чтобы уничтожить комплекс и данные, оставшиеся в пещере. То есть Пакстон тогда правильно понял, что пещера не была пуста — там была лаборатория. И их предупредили, что взрывчатка настолько сильна, что от пещеры ничего не останется, поэтому им придётся уехать, а затем взорвать комплекс, иначе они вместе с ним уйдут под лёд.       — Вам нужно отъехать от площадки входа ещё на два километра, пока не увидите пустоты, — говорила Марлин в защищённом клановском канале. — Те, что были у комплекса, где вы чинили вышку и генератор. В одной из пустот — она отмечена у вас на карте — будет лестница.       Номады ехали на двуместном снегоходе с автоводителем, слушая подробности от лидера. Голограммы из Пульса менялись каждый раз, когда она говорила новую информацию. Сейчас в воздухе витала и подсвечивалась огромная карта комплекса с точкой практически посередине всего периметра.       — Спускаетесь вниз и ищете автоматическую дверь. Кодер поможет открыть её. Ваша цель — серверная. Взрывчатку располагайте в соседнем коридоре — он центральный, поэтому взрыв распространится равномерно.       Голограмма сменилась на Марлин по пояс.       — Я прошу вас уехать за километра три от объекта, а затем его уничтожить. Из-за пустот местность рухнет под землю, возможны лёгкие землетрясения и сход лавины с соседних холмов и гор. Так как пещера пробита в замёрзшей волне, а не в горе, её разломает на части. В случае схода лавины в вашу сторону, поднимайте снегоход в воздух.       Номады переглянулись и усмехнулись.       — А он летать может? — спросил Пакстон.       — Двуместные — да, но невысоко, пятьсот метров от земли, — Марлин выдохнула, её слегка теребило волнение: миссия была опасна лишь из-за неустойчивого льда и это было хуже, чем опасность от человека. — Я вас прошу, будьте осторожны. Ступайте только по той тропе, где проложены трубы, если они где-то обрываются — туда нельзя. Некоторые пустоты там только образуются и первоначально их видно не будет… Пакстон, это больше касается тебя.       Иберра взглянул на женщину, и она улыбалась.       — Почему это? Рин, что ли, в снегоходе отсиживаться будет?       — Ты весишь почти под сотню, Пакс, поэтому… Прости, но такого большого парня лёд не выдержит.       — Ох, Марлин, и ты туда же?! — возмутился Пакстон. — У меня рост под два метра почти, конечно, я буду столько весить!       Ещё при подписании официальных[документов, номады и лидер договорились перейти на «ты». Марлин не любила, когда ей выкают (только новички и молодые бойцы). Пакстон согласился, а вот Ринальди было лучше обращаться к ней на «вы». Он не любил фамильярничать.       — Ничего личного, Пакс, ты в отличной форме, но… — Марлин приблизилась к микрофону, заговорила шёпотом: — Сбросить тебе надо.       Пакстон недовольно выдохнул и отвернулся от голограммы, обидевшись. Это был не первый и не последний раз, когда ему об этом говорили. Вы не понимаете, мышцы всегда тяжелее жира, повторял им Пакстон.       — В целом, все детали я сказала. Если возникнут трудности — соединяйтесь со мной, но есть вероятность, что связь будет отвратительной. Постарайтесь разобраться самостоятельно, — голограмма отключилась, остался только голос. — От Зэры и Фирса удачи. От меня — осторожности. Конец связи.       В снегоходе повисла тишина. Двигатель работал вхолостую, система снегохода озвучила механическим добрым голосом: «Вы прибыли на место назначения». Ринальди молчал взял кейс со взрывчаткой — он не превышал размера дипломата. Пакстон надел фазерник на плечо. Оба вышли на улицу и поёжились — температура понизилась до минус семидесяти шести градусов.       Когда номады отошли, снегоход сам отъехал в сторону и припарковался под холмом. Нужная дыра находилась в десяти метрах от них, между такими же мелкими пустотами. Их было здесь не так много, как у комплекса, а размер достигал не более трёх метров в диаметре. Удивительное в них было лишь то, что они были ровными окружностями, словно их чертили по циркулю. К пустóте с лестницей вели столбы с фонарями, которые освещали путь ночью или в метель.       — Выглядит жутковато, — Пакстон смотрел в темноту дыры, куда уходила длинная металлическая лестница. — Она как будто бездонная.       Иберра сплюнул туда и прислушался. Конечно, он ничего не услышал.       — Лезь первым, — упрямо буркнул Иберра.       Ринальди пожал плечами, щёлкнул выключателем фонаря на бедре, и яркий луч разрезал темноту внизу. Он аккуратно, почти не дыша, начал спускаться по старой, скрипучей лестнице. Руки его предательски дрожали — не от страха перед тем, что скрывалось внизу, а от примитивного, всепоглощающего ужаса бездонности. Их ещё на базе предупредили: спуск почти восемь метров по вертикали, без страховки, без сеток. Расчёт только на собственные силы.       Шредер перебирал конечностями медленно и методично, цепляясь за холодные, обледеневшие перекладины. Он чувствовал, как Пакстон нависал прямо над ним, его сапоги то и дело задевали его пальцы, и от этого сердце уходило в пятки.       — Пакс, не торопись, — судорожно выдохнул Рин, голос его дрогнул. — Мне… мне стрёмно. Боюсь.       — Прости, не буду. Спускайся, — сверху донёсся спокойный, обнадёживающий голос Иберры.       Ринальди кивнул сам себе, стараясь унять дрожь в коленях, и сделал следующий шаг вниз. В этот момент его левая нога, ища опору, соскользнула с обледеневшего края ступеньки. Он резко и глухо ахнул, тело на мгновение повисло в воздухе, держась лишь на ослабевающей хватке рук. Ледяной ужас пронзил его острее любого клинка. В глазах потемнело.       Но, прежде чем паника успела полностью парализовать его, сверху, сквозь гул в ушах, донёсся твёрдый, собранный голос Пакстона:       — Я тут. Не отпускай. Медленно. Правая нога на перекладину ниже. Давай.       Эти слова вернули Рину часть самообладания. Он, затаив дыхание, перенёс вес, нашёл опору и, дрожа всем телом, прижался к лестнице.       — Эй, Снежинка… Подвинься, с тобой встану, — Рин лишь мельком глянул на заботливое лицо Пакстона, который стоял на одной ноге и держался одной рукой справа от него. Подвинувшись левее, Ринальди позволил своему другу опуститься к нему. Большая, лёгкая рука легла ему на спину, Иберра повернул лицо Шредера к себе, снял маску. Улыбнулся, будто ничего не было и он сам не испугался.       — Давай спускаться вместе. Тебе больше места, мне меньше, — Пакстон хихикнул. — Поймаю тебя за капюшон, как ребёнка.       Ринальди не смог посмеяться, он вымученно закатил глаза — ему было не до шуток. Нет, он не боялся высоты, и не на такую лазал. Он боялся разбиться насмерть. И это не одно и то же.       С поддержкой Пакстона Ринальди смог спуститься без напряжения. Иберра умудрился и его держать, и самостоятельно спускаться. Встав на твёрдую поверхность, парень выдохнул и облокотился на ледяную стену, взглянув наверх. Небольшой круг света слепил глаза, но не доходил до низа, будто скрывая это место от лишних глаз. Пакстон посветил на землю, затем на стены и на проход дальше.       Здесь было ясно, что пещера являлась не природным элементом, а искусственным. Её пробурили специально. За льдом угадывались силуэты кабелей под тепловой защитой, трубы и датчики, попеременно мигающие неприятным красным. От лестницы и далее в темноту шёл толстый канал с красными фонарями, показывающими правильный путь.       — Как же здесь неприятно…       Голос Пакстона скользнул коротким эхом по тоннелю, Ринальди быстро кивнул.       Номады двинулись вперёд опасливо и медленно, даже медленнее, чем спускались по лестнице. Неизвестно, что пугало их больше: возможность ступить не туда, внезапное появление чужаков или же их собственные звуки, которые гулко отражались от ледяных стен. Атмосфера давила своей пустотой — настолько бездонной, что она казалась осязаемой, вязкой, как смола. Каждый их шаг отдавался эхом, будто кто-то невидимый не спеша повторял его за ними из мрака. Красные огни, мигающие вдоль кабельного канала, не освещали путь, а лишь подчёркивали густую тьму, окрашивая её в зловещие, кровавые тона. Воздух был неподвижным и морозным, но не свежим, а спёртым.       Пакстон вёл фонарём по стенам, и луч выхватывал из мрака детали, от которых кровь стыла в жилах. За прозрачным слоем льда, будто в саркофаге, угадывались контуры огромных стальных ёмкостей, оплетённых трубопроводами. На некоторых виднелись шлюзы, похожие на двери. Ринальди невольно прикоснулся к стене, и тут же дёрнул руку назад — лёд был не просто холодным, он будто вытягивал из пальцев тепло с неестественной жадностью. Они шли, затаив дыхание, чувствуя, как тяжёлый, безмолвный груз этого места вдавливает их в землю, а красные огни, мигая, словно подмигивали им, заманивая в самую сердцевину кошмара.       Тоннель стал прерываться пустотами, между которыми вилял кабель с фонарями. Номады шли строго по нему, даже не думая оступаться и лезть в иные проходы. Пакстон ради интереса посветил вниз рядом образовавшейся дыры и медленно, в страхе отступил. Темнота была абсолютно плотной, а яме не было ощутимого конца.       Ринальди прошёл вперёд, к видневшейся шлюзовой двери, над которой мигала надпись «Заблокировано». Ступая по кабелю, Рин почувствовал, как лёд под ним вдавливается и скрипит. Он остановился, посмотрел под ноги и замер. Тело пробил холод ужаса. Под сапогами быстро расходились трещины. Пакстон тоже застыл, заметил это и поднял руки в останавливающем жесте.       — Тише. Не паникуй.       Пакстон смотрел в глаза Ринальди за маской. Они блестели от страха; луч фонаря дрожал. Иберра протянул обе руки вперёд и начал медленно подходить, до места, где не образовывались вмятины от ног Рина.       — Протяни мне руки. Аккуратно.       Шредер не мог двинуться. Его сковал ужас. Он не мог заставить себя дёрнуть даже пальцем.       — Ринальди, я рядом и помогу, дай руку, — Пакстон вытянулся вперёд насколько это было возможно.       Дрожа всем телом, Ринальди заторможенно вытянул свободную руку, его пальцы едва коснулись пальцев Пакстона. В этот момент раздался оглушительный треск и скрежет льда под ногами. Оба замерли в ужасе. Рука парня внезапно дёрнулась и исчезла из виду, а ледяная плита под ним провалилась, унося его в черноту. Пакстон на мгновение остолбенел, застыв с вытянутыми руками в пустоте, не в силах осознать, что только что произошло.       Ринальди понесло вниз по неровному ледяному тоннелю. Пространство было не узким, и он скользил с нарастающей скоростью, будто на гигантской водной горке, но вместо восторга его охватывала леденящая паника. Ледяные выступы с силой били ему в бока, отдаваясь тупой болью во всём теле. Его крики, полные ужаса, эхом отражались от стен и долетали до Пакстона, который, наконец очнувшись, в отчаянии кричал ему вслед.       Падение было недолгим, хотя в адреналиновом замедлении времени оно показалось вечностью. В итоге Ринальди выбросило на гладкий бетонный пол, усыпанный оборванными проводами. Его голова с глухим стуком ударилась о твёрдую поверхность. В глазах потемнело, а сознание рассыпалось на осколки, как хрупкий лёд. Он перестал что-либо чувствовать.       Сверху, не раздумывая больше ни секунды, Пакстон действовал с холодной яростью отчаяния. Он расстегнул на бедре магнитный карабин с альпинистской верёвкой из сверхпрочного синтетического волокна. Одним движением закрепил на льду пьезоэлектрический ледоруб, который с шипом вгрызся в поверхность, и, не проверяя надёжность опоры, прыгнул в провал. Спуск был стремительным: он отталкивался ногами от стен, его ботинки с микрошипами оставляли на льду царапины, а перчатки с импульсным сцеплением автоматически фиксировались на малейших неровностях. Луч фонаря на его бедре метался по ледяному колодцу, выхватывая из мрака следы скольжения тела Ринальди.       Через несколько секунд он приземлился рядом с неподвижным телом друга.       — Рин! — его голос был хриплым от напряжения.       Пакстон расстегнул маску Ринальди, похлопал его по щекам, но тот не реагировал. Тогда Иберра достал из нагрудного кармана небольшой стимулятор с нейроинтерфейсом — стандартную аптечку для полевых условий. Он приложил устройство к виску друга и нажал кнопку. Раздался тихий щелчок, и тело Ринальди вздрогнуло, его веки затрепетали.       — Пакс…? — прошептал он, глаза его были мутными.       — Дыши. Не двигайся, — приказал Пакстон, уже сканируя его показатели через встроенный сенсор своего Пульса. Он проверил зрачки, провёл пальцем перед его лицом, заставив следить за движением.       — Сотрясения нет. Спасибо этой дурацкой шапке, — он с облегчением похлопал по армированному полимеру подшлемника Ринальди. — Ты цел. Просто удар… и испуг. Можешь пошевелить пальцами? Ногами?       Затупив, Рин выполнил движения. Руки всё ещё дрожали от страха. Шредер вжался в колени Пакстона и не захотел вставать. Он начал хлюпать носом.       — Эй-эй, ты живой. Ну-ка, успокойся, — Пакстон быстро сверился с картой на голограмме. — О, мы же рядом с серверной. Ты нас провёл по короткому пути!       Иберра натянуто улыбался и пытался шутить. Внутри всё сжималось от осознания того, что он мог потерять своего друга лишь из-за недосмотра. Он приобнял его за голову и прижал к плечу.       — Всё хорошо, Рин, — мужчина тихо усмехнулся, затем посмеялся. — С какой ноги ты встал? Сегодня явно не твой день… Да и упасть должен был я. Я же тяжелее.       Шредер посмотрел в глаза Пакстону, он смог наконец-то улыбнуться. Отодвинув его, парень аккуратно встал, пошевелил ногами и руками снова, анализируя тело — переломов не было, лишь синяки саднели. Иберра вытянулся и положил руку на плечо друга, кивнул.       — Я в порядке, — прошептал Рин. — Можем двигаться… И побыстрее.       — Не спотыкнись, — пошутил Пакстон. Шредер фыркнул.       Оказались они в открытом, пустом помещении, из которого было два выхода — в пучины комплекса и в серверную. Шлюз в неё тоже был закрыт и горел красными лампочками, интерком рядом ждал, пока к нему приложат средство доступа.       Из внутреннего кармана Пакстон достал плашку кодера-дезинсталлятора, подошёл к интеркому и приложил его слева, к панели управления. Программа кодера сама начала расшифровку и взлом двери. Пока шла загрузка, Рин поднял дипломат со взрывчаткой и осмотрел помещение. Оно напоминало ему лиминальное пространство: вроде выглядит обычно, но вызывает жуткое чувство оторванности от мира, будто сейчас они находились не в реальности, а где-то между. Ровные углы, идеальные формы больше раздражали и пугали. Ринальди решил сосредоточиться на фигуре друга и двери — так он чувствовал, что всё ещё находится здесь.       Кодер издал короткий положительный писк, блеснув зелёным индикатором. Шлюз ответил низким шипением рассекаемых пневматических уплотнителей и залился холодным синеватым свечением. Панель над ним вывела чёткую надпись: «Доступ разрешён». Многотонные створки с глухим скрежетом начали расходиться, преодолевая сопротивление примерзших механизмов — система долгие годы находилась в криогенном бездействии.       В расчищающейся щели открылся вид на гигантское помещение, уходящее в темноту. Его заполняли ряды полупрозрачных корпусов серверных стоек, напоминающих громадные саркофаги из заиндевевшего поликристаллического сплава. Сквозь матовые стенки угадывалась сложная архитектура их начинки: бесшумно парящие в магнитном подвесе процессорные блоки, испещрённые золотыми нейронными проводниками; переливающиеся жидким светом квантовые резервуары, в которых плавали сгустки когерентного света; ажурные сети оптоволокна, по которым пробегали вспышки фотонов, словно миниатюрные молнии. Воздух над ними колыхался от волн рассеиваемого тепла, а тишину нарушал лишь едва уловимый гул — не механический, а скорее энергетический, словно само пространство было наполнено мощным электромагнитным полем.       Номады застыли на пороге, их сознание отказывалось вмещать масштаб открывшейся панорамы. Это был не просто серверный зал — это был цифровой собор, уходящий в ледяную мглу дальше, чем хватал свет их фонарей. Громада полупрозрачных поликристаллических саркофагов, стоящих бесконечными рядами, подавляла не только физически, но и психологически. Воздух вибрировал от низкочастотного гула.       Это была не просто передовая технология — это была технология, опережающая их понимание на поколения, возможно, заимствованная или обратно восстановленная.       В этот момент Пакстон и Ринальди осознали всю глубину пропасти, отделяющей их от истинных возможностей «Зова». Это была не просто научно-военная организация. Это была цивилизация внутри цивилизации, обладающая знанием и мощью, которые она тщательно скрывала за фасадом полярных баз и секретных миссий. Величие, которое они наблюдали, было одновременно восхитительным и пугающим до глубины души. Невозможно было осознать, сколько информации здесь хранится…       — О-хе-реть, — с паузами произнёс Пакстон. — Здесь неебические размеры…       Ринальди прошёл чуть вперёд, всё ещё опасаясь упасть. Вспоминая, что под ними бетон, он начал ступать спокойнее.       — Какая же здесь вычислительная мощность… — прошептал он. — Сколько эксабайтов через них проходит в секунду…       — Знаешь, эта серверная вызывает у меня желание её… — Пакстон сделал паузу.       — Изучить?       — Нахер уничтожить, Рин. Эта серверная для экспериментов, — Иберра нахмурил брови. — Хочу это всё снести.       — Как прекрасно, что мы это делаем легально, — грустно выдохнул Ринальди. — Давай приступим. Нам нужен главный сервер. Марлин сказала, что мы его точно не пропустим. Он где-то… в середине зала.       Пакстон взглянул на карту, установил размерную сетку и выдохнул с досадой: помещение было в длину полтора километра. Он поставил примерную точку посередине, хлопнул Рина по спине и уверенно пошёл вперёд, переступая большие провода, словно поваленные брёвна в электрическом лесу. Шредер поспешил за ним, осматривая коробки серверов с жадным восхищением.       Фонарь здесь не был нужен, света от датчиков хватало, чтобы видеть дорогу, но в углах густилась плотная тьма, оптически обманывая зрителя размером зала — из-за неё он казался бесконечно далёким, хотя по размерной сетке ширина была всего около четырёхсот метров. На трети пути номады заметили сферическое сооружение. До него идти прилично, но оно уже пугало своими размерами. Пакстон указал в ту сторону пальцем.       — Это он, — шёпот его был не громче шума серверов. — Он похож на планету, а не сервер.       Ринальди отвлёкся от дороги и рассматривал обычный сервер. Такую аппаратуру он не видел даже на базе, поэтому она увлекла его своей архитектурой. Она вызывала какое-то… техническое наслаждение. Рин почувствовал спиной, что на него пристально смотрят, повернулся, проследил за пальцем, указанным в сторону, и обомлел.       В центре зала, возносясь к скрытому в тенях куполу, высился главный сервер, архитектура которого бросала вызов любым привычным представлениям о вычислительных системах. Это не была стойка или массив кубов — это было колоссальное инженерное сооружение, больше напоминающее ядро адронного коллайдера, заключённое в сферу из тёмного, почти чёрного поликристаллического композита. Поверхность сферы была идеально гладкой, лишённой швов, и сквозь неё проступало тусклое, пульсирующее багровое свечение, словно внутри билось гигантское механическое сердце.       Вокруг сферы, не касаясь её, по сложным траекториям парили массивные кольца из полированного металла, испещрённые узорами сверхпроводящих шин. Они медленно вращались в противотоке, создавая мощное вихревое магнитное поле, которое можно было почувствовать кожей — воздух звенел от статики, а волосы на руках вставали дыбом. От основания расходились пучки толстых кабелей в блестящей изоляции, каждый толщиной в человеческое бедро. Они уходили в пол, словно корни, питая этот цифровой титан энергией, которой хватило бы на небольшой город.       Внутри, в просвечивающих багровым светом сегментах, угадывалось движение каких-то плотных, жидкокристаллических сред — не привычных чипов, а скорее, перестраивающихся на лету процессорных кластеров, где вычисления происходили на уровне квантовых флуктуаций и полевых взаимодействий. Всё это рождало ощущение, что ты смотришь не на машину, а на рукотворную звезду, чьё ядро было начинено не термоядерным синтезом, а чистой, необузданной информацией, сжатой до предела физической реальности.       — Неужели Марлин не жаль это всё уничтожать? — с горечью произнёс Ринальди. — Это же такая современная технология, такая мощь… Почему нельзя просто очистить данные и оставить комплекс?       Номады встали под сферой, поднимая голову далеко наверх. Шея затекала при просмотре на громадину, волосы ощутимо поднимались на теле, а в носу щекотало от статики.       — Что-то мне не очень симпатизирует твоя идея, Рин. И будем честны, — Пакстон посмотрел на друга. — Это не единственная огромная серверная у Марлин. И не единственный комплекс с экспериментами.       — Да, но… жаль всё уничтожать…       — Богатых не поймёшь, — выдохнул Иберра. — Так, нам нужна панель управления. Так как ты у нас техник, разбирайся с удалением самостоятельно. В твоём распоряжении моя рука с Пульсом.       Ринальди коротко кивнул и, отойдя от Пакстона, приблизился к сенсорной панели, расположенной в основании исполинской сферы главного сервера. Его взгляд скользнул по сложному интерфейсу, усыпанному десятками кнопок, бегущими строками данных, мигающими индикаторами и рядами портов. Глаза разбегались от этого обилия, но бывший техник, некогда работавший в этом комплексе, заранее проинструктировал их: нужен был всего один порт для подключения Пульса, а сам кодер следовало установить на специальную плату в защищённом щитке справа.       Шредер без труда нашёл указанное место. Открутив четыре винта, он снял матовую крышку, под которой открылось сложное переплетение печатных плат, испещрённых микроскопическими золотыми дорожками. Среди них он быстро обнаружил свободный слот, идеально подходивший по конфигурации. Аккуратно, стараясь не касаться других компонентов, он установил кодер. На миниатюрном устройстве тут же загорелся синий индикатор, подтверждая успешное соединение с архитектурой сервера.       Пакстон, тем временем, подключил свой Пульс к выделенному порту на сенсорной панели. Голографический интерфейс ожил, и его пальцы привычно заскользили по виртуальным клавишам, пробираясь вглубь настроек. Через несколько секунд он обнаружил в списке подключённых устройств их кодер и установил с ним соединение. Далее дело было за самим кодером: он методично находил данные, «вскрывал» их и… Переносил в Пульс. Не удалял.       — Эм, Рин… — голос Пакстона дрогнул, и его лицо исказилось тревогой. Он не отрывал взгляда от экрана. — Эта хреновина… она не удаляет. Она переносит файлы прямо в память Пульса.       Ринальди резко поднялся с пола, его движения стали резкими. Он заглянул через плечо друга на интерфейс.       — Этого… не должно быть. Это какая-то утечка, сбой в алгоритме, — пробормотал он, его пальцы уже летали над сенсорной панелью, пытаясь ввести команды экстренного останова и отмены операции. — Не получается… Система не отвечает на приоритетные запросы. Протокол заблокирован.       Тем временем Пакстон лихорадочно пролистывал директории памяти своего устройства. Файлы были там, он видел процесс переноса, растущие цифры объёма, но сама операционная система Пульса отказывалась их видеть и распознавать. Данные словно бы загружались в скрытый раздел, невидимый для пользователя. Возникло жуткое ощущение, что кто-то посторонний использует их Пульс как прокси, как чёрный ход, чтобы перекачать к себе зашифрованные данные, оставив на их устройстве лишь нечитаемый след.       — Плохие новости, — хрипло проговорил Рин, медленно переводя взгляд на Пакстона.       Его лицо стало маской холодного ужаса. Иберра смотрел на него исподлобья, будто боясь услышать продолжение.       — Нас не взламывают. Нас используют. Кто-то со стороны перехватил управление кодером и сейчас проводит тихое копирование. Все данные, к которым мы получили доступ, теперь уходят в никуда. И наш Пульс — просто хранилище, которое им будет до тех пор, пока взломщик не заберёт данные обратно.       — Ты хочешь сказать, что ко мне перенесут данные, а потом… их заберёт кто-то другой?       Ринальди осторожно кивнул. Пакстон закатил глаза.       — Ох, блять…       Файлы были сжаты до предела незнакомым алгоритмом, из-за чего индикатор памяти Пульса опустошался мучительно медленно. Каждая единица гигабайта давалась с боем, словно данные сопротивлялись извлечению. Но не это пугало больше всего. Шокировало их обилие — миллионы файлов, выстроившихся в бесконечную виртуальную очередь. И у всех отсутствовало расширение. Это были просто безымянные объекты, цифровые призраки без идентичности, словно кто-то намеренно стёр все метки, чтобы скрыть их истинную природу.       — Может, просто выдернешь кодер или отключишь Пульс? — тихо, почти шёпотом предложил Пакстон, чувствуя, как ледяная тяжесть нарастает в груди.       — Нет, это не так работает, — сквозь зубы процедил Ринальди, не отрывая взгляда от панели. Его пальцы сжались в бессильных кулаках. — Если я просто всё оборву, файлы останутся в памяти Пульса в нечитаемом виде. Они станут цифровым ярлыком, который скомпрометирует нас при первом же сканировании. А кодер… Он одноразовый. При установке активировался химический фиксатор. Я его приварил к плате. Попытка снять его уничтожит и его, и, возможно, саму плату, оставив нас здесь с Пульсом, набитым секретами «Зова».       Пакстон выдохнул сдавленно, будто получил удар в солнечное сплетение. Они оказались в идеальной ловушке: не могли ни остановиться, ни продолжить, не зная, кому и что они на самом деле ненамеренно передают.       Около шести долгих минут они молча наблюдали за безымянными файлами, бесшумно перетекающими в никуда. И вдруг тишина, и без того гнетущая, стала абсолютной. Оглушительной. Гул серверного зала, низкочастотный гул жизнедеятельности цифрового исполина, начал затихать. Один за другим, как гаснущие огни мегаполиса при блэкауте, отключались стойки. Сначала дальние, затем ближние. Мириады индикаторов погружались во тьму, оставляя после себя лишь звенящую пустоту. Вскоре во всём колоссальном помещении светилась лишь одна-единственная точка — сенсорная панель главного сервера. Сам исполин замолк, его багровое внутреннее свечение угасло, словно он испустил последний цифровой вздох.       В системе, согласно интерфейсу, не числилось ни байта данных. Они были стёрты, уничтожены. Но все они, до последнего файла, висели мёртвым грузом в памяти Пульса Пакстона, невидимые и нечитаемые.       И в этой гробовой тишине один из файлов внезапно открылся сам. Он не запрашивал разрешения. Не предлагал пароль. Отсутствующий паззл их главной загадки. Чернота.       — Нет, — выдавил из себя Пакстон. — Нет-нет-нет. Только не эта хуйня.       В заголовке файла значилось: «Лог №242: Теневая материя». Лог был голосовым, томный уставший голос озвучивал слова, словно читая их с листочка. Без интереса, монотонно, скучно. Но информация, насильно вливающаяся голосом учёного в уши номадов, с каждым словом… Нет, с каждой буквой вводила их в панический ступор.       «Наши предшественники хотели создать нечто, что давало бы мгновенную неуязвимость. Перепробовали кучу вариантов, но в итоге остановились на чём-то, что сложно назвать просто магией. Мы решили скрестить её с передовой наукой.       Суть в том, что мы внедряем в тело оператора специальные квантовые наноботы. По сути, мы покрываем каждый его атом оболочкой из так называемой «теневой материи» — это наша собственная разработка (после попыток предшественников), субстанция, которая поглощает свет и делает человека невидимым в буквальном смысле. Её вводят через катетер, она разносится по крови, и после этого оператор получает способность по команде рассыпаться на атомы, превращаясь в облако чёрной пыли. При этом он остаётся в сознании и даже может как-то управлять этим облаком».       Воспоминания Пакстона судорожно пробивались сквозь нахлынувший страх: он вспомнил рассказы выживших и морализованных далее людей, он вспомнил следы, он вспомнил, как на него напал мародёр. Все слова указывали на то, что учёный говорит именно об этом.       «Раньше мы пытались вживить саму материю, без привязки к атомам. Это приводило к ужасным последствиям — люди рассыпались навсегда, либо собирались обратно кусками. Сейчас, с наноботами, процесс стал стабильнее, но проблемы никуда не делись.       Главная беда в том, что эта способность требует огромного количества энергии. Если переборщить — человек теряет контроль и уже не собирается назад. А если пользоваться ей часто, начинается «квантовый распад» — тело просто отказывается восстанавливаться.       Со здоровьем тоже всё плохо. Кости разрушаются первыми — они не выдерживают постоянного разбора и сборки. Появляются трещины, они становятся хрупкими, как стекло. Мы называем это «Синдромом бабочки» — кожа и ткани истончаются и рвутся от малейшего прикосновения. Сама теневая материя потихоньку разъедает тело изнутри. Мы пытаемся замедлить это с помощью имплантов, но это лишь отсрочка. В конце концов, оператора либо ждёт полный распад, либо его придётся «переселить» в механическое тело… С Марлин случилось почти то же самое, но пока что она — самый идеальный результат».       Импланты Марлин… Они были не от обморожения. Они были из-за того, что она стала испытуемой в своей же разработке.       «С психикой тоже не всё гладко. Люди после таких трансформаций начинают чувствовать себя оторванными от реальности, будто их тело — это что-то временное и ненастоящее. Появляются галлюцинации, паранойя, некоторые сходят с ума. Часты случаи раздвоения личности, шизофрении. Да и просто жить мешают постоянные мигрени и тошнота.       Таким образом, «Тень» — это не магия в её классическом понимании, а высокорискованная технология, позволяющая манипулировать структурой реальности ценою постепенного уничтожения тела и разума оператора.       В связи с экстремальной смертностью мы используем добровольцев из числа неквалифицированного персонала и осуждённых преступников, включая мародёров. Наша текущая задача — нивелировать побочные эффекты, укрепить теневую материю и адаптировать её для внедрения в организм обычных людей. На данном этапе попытки внедрения в лиц без врождённых магических способностей дают 60% вероятность фатального провала».       Пакстон медленно опустил руки, его пальцы онемели от сжатия. Он снял маску, ему стало тяжело дышать. Попытка сделать вдох не увенчалось успехом — ноздри обожгло холодом, но это привело его в чувство. Шредер облокотился руками на панель управления, свесив голову между плеч. Его трясло.       — Рин, — его голос прозвучал хрипло и непривычно тихо. — Это же… Они не просто изучают это. Они это создают. Продолжают чью-то разработку…       Ринальди выпрямился медленно, не дыша. Его взгляд упал на мерцающий экран, затем на лицо друга, искажённое отвращением и ужасом.       — Тени… — прошептал Шредер, и в его обычно холодных глазах вспыхнуло понимание, смешанное с ледяным страхом. — Эти мародёры в пещерах, чёрная субстанция на генераторе… Это не нападение. Это последствия. Побег.       Пакстон провёл рукой по лицу. В его голове с болезненной ясностью выстроилась чудовищная картина: испытуемые, добровольцы и преступники, чьи тела медленно разъедала искусственная тьма. Их отчаянные попытки вырваться, повредить системы комплекса… И безжалостные протоколы «Зова», отправляющие всех свидетелей — будь то испытуемые или свои же солдаты — на морализацию.       — Они превращают людей в оружие, — выдавил Иберра, и его голос дрогнул. — А тех, кто ломается… стирают. Как файлы. Это не наука, Рин. Это ад, построенный на костях. Это хуже морализации.       Ринальди молча кивнул, сжимая кулаки. Его прагматичный ум, всегда искавший логику и выгоду, впервые столкнулся с чем-то, что не имело оправдания. Они нашли недостающий пазл, и картина, которая сложилась, была настолько чудовищной, что любая мысль о продолжении работы здесь, в «Зове», отныне казалась немыслимой. Они услышали не отчёт. Они услышали свой приговор.       Файл самостоятельно скрылся в недрах памяти Пульса, а за ним возникло ещё несколько. Продолжение их паззла. Они выстроились в ряд, словно показывая, в каком порядке надо их изучать.       — Создатели… Первые эксперименты… Смерть лидера, её влияние на эксперимент. Испытуемая: Марлин, — Пакстон сел на выпирающий блок от главного сервера. — Самое удивительное, что она сама пошла на риск… Но это её никак не оправдывает.       — Все эти её импланты, протезы… — Ринальди говорил тихо, но в его голосе звучало не сочувствие, а леденящее осознание. — Это не раны, полученные в бою, не обморожение. Это следы добровольного жертвоприношения. Она не просто разрешила провести над собой эксперимент, а готова платить собственной плотью, своими глазами, частями своего тела, лишь бы подтолкнуть исследование вперёд. Это фанатизм.       — Ринальди, — голос Пакстона прозвучал резко.       Он выключил Пульс. Но было поздно. Призрачные голограммы файлов, не обращая внимания на отключенный интерфейс, продолжали плыть в воздухе перед их лицами, отбрасывая мерцающие блики на ледяные стены.       — Давай уйдём отсюда. Данные в системе удалены. А с этим… — он с отвращением махнул рукой в сторону голограмм, — я разберусь. Выкину Пульс по дороге.       — Нет, мы не можем его просто выкинуть, Пакс! — выкрикнул Ринальди, и в его голосе впервые зазвучала настоящая, неконтролируемая паника. — Если его найдёт не «Зов», а кто-то другой… Пакс, нас просто ликвидируют. Без разговоров.       — Нас и так убьют, Рин, — Пакстон произнёс это с потрясающим, леденящим смирением. Он уже смирился. — Вопрос времени… И эти файлы его только приближают.       — Мы уйдём, хорошо, я согласен, — Ринальди говорил быстро, пытаясь взять себя в руки. — Но давай без лишних движений. Файлы в системе Пульса не видны. Мы просто… подчистим их на базе, если сможем. Я займусь этим. У меня есть доступ к утилитам низкого уровня на работе.       Иберра кивнул, но его взгляд был пустым и отстранённым. В этом кивке не было ни капли доверия — лишь усталая покорность судьбе, которую он считал неизбежной.       Они молча двинулись к выходу, их шаги гулко отдавались в мёртвой тишине серверного зала. Вспомнив о задании, они на ходу стали готовить компактные заряды, чтобы уничтожить следы своего проникновения. Но впереди, из темноты коридора, донеслось резкое, металлическое шипение пневматики.       Пакстон рванулся вперёд, луч его фонаря выхватил из мрака массивные створки главного шлюза. Он не успел сделать и трёх шагов, как с оглушительным лязгом, заставившим содрогнуться стены, бронированная дверь с грохотом захлопнулась, намертво запечатав проход. Отчаянный удар Пакстона кулаком по холодной стали был лишь тихим, жалким стуком в громаде конструкции.       Ринальди поравнялся с другом, застыв в оцепенении. Его лицо, как и лицо Пакстона, назойливо освещали плавающие в воздухе голограммы файлов. Они следовали за ними, как стая призраков.       — Неужели этот «кто-то» так сильно желает, чтобы мы узнали, что тут происходит? — вымученно прохрипел Иберра. Его голос сорвался на шёпот, полный отчаяния. — Я, блять, не хочу. Я не хочу знать, за что меня морализуют! Я не хочу этого!       Ринальди повернулся к нему и крепко положил руку на его плечо, заставляя встретить свой взгляд. В его глазах горела отчаянная, но несгибаемая уверенность.       — Рин, что ты удумал? — голос Пакстона дрогнул, в нём слышалась мольба.       — Я изучу данные. А ты отвернись, — твёрдо сказал Ринальди. — Может, когда мы получим ответ, нас выпустят.       Пакстон попытался возразить, его лицо исказилось гримасой ужаса и отрицания, но Шредер остановил его, мягко взяв его лицо в свои ладони.       — Я знаю, — тихо сказал Рин, глядя прямо в глаза друга. — Я знаю, что я говорил раньше. Не лезть. Не рыть. Не узнавать. Но сейчас это не любопытство, Пакс. Это наше спасение. Я хочу докопаться до сути этой загадки, найти в ней слабину… и уйти. Навсегда. Вместе с тобой.       — Господи, Ринальди… Если бы мне раньше сказали, что ты хочешь изучить секретные, чужие данные об экспериментах, я бы назвал этого человека дураком…       — Побуду этим дураком я, — Рин лишь слегка дёрнул уголком губ в попытках улыбнуться. Он аккуратно отвернул Пакстона от себя и сам повернулся к файлам. — Приготовь пока заряды.       Руки Шредера всё ещё предательски дрожали, но внутри него уже кристаллизовалась холодная, отточенная решимость. Он перенёс в свой интерфейс первый файл — повреждённый, с огромными массивами битых данных, расшифрованный лишь частично. Он касался истоков, первых создателей и первых, самых мрачных экспериментов.       Имён, географических координат, конкретных дат — не было. Они были тщательно вымараны, превращены в мёртвые пиксели. Согласно сохранившимся фрагментам, работа над созданием искусственной магии началась приблизительно восемь десятилетий назад. В проекте участвовал консорциум рас: люди, оплонидцы, и другие, чьи обозначения не поддавались расшифровке. Каждая отрасль, каждая секретная научная школа была неразрывно связана с другими сложной системой коммуникации — зашифрованными каналами и потоками направленных магнитных волн, что исключало прямое вмешательство.       Первые эксперименты, описанные сухим, протокольным языком, были катастрофическими и зачастую фатальными для самих исследователей. Испытуемые, подвергнутые первичным процедурам, демонстрировали мгновенное и необратимое разрушение психики. В приступах немыслимой агрессии они вступали в конфронтацию с персоналом, их физиология мутировала с чудовищной скоростью, порождая организмы, чья сила на несколько порядков превосходила человеческую. Наиболее частым и пугающим исходом был отказ субъекта от реинтеграции — они оставались в состоянии рассеянного «дыма», теряя связь с материальной реальностью, пока их не приходилось подвергать эвтаназии с помощью жёсткого, специально разработанного излучения определённого спектра. Проект был официально заморожен, однако все наработки были тайно переданы «Зову» — в ту эпоху управляемому другим лидером.       Уже под руководством некоего Кассиуса Сирида — Ринальди не мог определить, было ли это кодовым именем или настоящим — «Зов» возобновил разработки с удвоенной интенсивностью. Ключевым изменением стала смена парадигмы: отныне в экспериментах использовались исключительно люди. Из контекста следовало, что это было продиктовано как стремлением присвоить технологию исключительно человечеству, так и прагматичным упрощением методологии — работать с одним биологическим видом было проще. В ход пошёл весь спектр «человеческого материала»: добровольцы, движимые разными мотивами, социальные изгои, лица без определённого места жительства, отщепенцы, а также заключённые, выкупленные у тюрем за символические суммы, поскольку «такие индивиды не представляли ценности для общества». Именно тогда Ринальди начал понимать, почему в этой истории фигурировало так много мародёров, но он ещё не осознавал причин их тотальной агрессии по отношению к «Зову», в то время как другие категории испытуемых сохраняли пассивность.       Прорыв произошёл с созданием стабильной формулы «теневой материи». Эффективность процедуры повысилась на двадцать процентов — скромный, но критически важный шаг, доказавший, что учёные движутся в верном направлении. Сам процесс контролируемого расщепления и сборки был, наконец, отлажен, изучен и обуздан. Однако «Зов» столкнулся с новой, не менее грандиозной проблемой — побочными эффектами. Те самые «метки» в виде чёрных капилляров и вен, постоянно мелькавших в глазах Пакстона, хрупкость костных и мягких тканей, деградация внутренних органов, тотальное разрушение психики, случаи неполной реинтеграции конечностей — всё это были фатальные изъяны в их «идеальном» оружии, требующие немедленного устранения.       Однако прогресс был резко прерван внезапной смертью Кассиуса Сирида, нанёсшей организации тяжёлый удар — они потеряли и лидера, и главного идеолога. Чтобы не допустить коллапса, клан в срочном порядке избрал нового командира. Ей стала Марлин. Тогда — молодая, физически и психически… целая. Ринальди с немым удивлением разглядывал прикреплённую к файлу фотографию. На ней была изображена симпатичная женщина с чёрными, бездонными глазами (сегодня их заменили холодные голубые импланты), изящными, но сильными руками, а её лицо… оно было живым, мягким, озарённым спокойной, почти доброй улыбкой. Глядя на это изображение и вспоминая её нынешнее, ожесточённое и резкое лицо, было трудно поверить, что это один и тот же человек.       — Пакс, — тихо, почти шёпотом, позвал Ринальди, его голос прервался. — Вз-згляни на секунду…       Иберра обернулся через плечо. Его взгляд скользнул по экрану, и на его губах на мгновение мелькнула удивлённая, горькая улыбка.       — Это… Марлин? — Шредер молча кивнул. — Чёрт… Она была такой… красивой.       Когда друг отвернулся, снова уставившись в темноту запертого шлюза, Рин продолжил изучение. Он пролистал бесчисленные логи с записями экспериментов — хроники, где финал был почти всегда идентичен: смерть, безумие, полный распад. Его внимание привлёк файл с маркировкой: «Испытуемая: Марлин». Это была видеозапись. Сжав губы, Ринальди вынул из кармана компактный наушник и вставил его в ухо, чтобы Пакстон не слышал звуков.       Марлин вела лог самостоятельно, её голос, тогда ещё лишённый привычной теперь металлической холодности, озвучивал каждое действие с методичной точностью. Ринальди увидел знакомые колбы с тёмной, пульсирующей материей, установленные в стерильных держателях систем для внутривенного введения. Они стояли рядом с кушеткой, помещённой в прозрачную капсулу для изоляции. Архитектура лаборатории, с её характерными ровными формами и идеальными углами, и панелями из матового металла, была до боли знакома — они находились в этом же комплексе, просто в другом его крыле.       — Три эксперимента подряд были успешными: никаких отсроченных последствий, — чётко докладывал голос Марлин с записи, пока техники в стерильных костюмах подсоединяли катетеры к её венам. — Испытуемые сохраняли ясность сознания, психоэмоциональный статус оставался в пределах нормы, полная реинтеграция после фазы расщепления достигалась в ста процентах случаев. Я приняла решение испытать на себе улучшенную формулу теневой материи, чтобы составить заключительный отчёт по оптимизации процедуры.       На Марлин надели кислородную маску, её дыхание стало глухим и ровным. С поворотом клапана по прозрачным трубкам медленно, почти вязко, потекла густая чёрная субстанция. Тело женщины мгновенно среагировало — его пронзила мощная судорога. Её пальцы не сжимались, а неестественно выворачивались, стремясь к гиперэкстензии, будто кости временно утратили свои анатомические ограничения. Справа оператор мониторил подачу материи, слева врач фиксировал показатели на голографической панели.       — Поток распределяется равномерно по системному кровотоку. Видимых аномалий не зафиксировано, — доносился голос одного из учёных. — Частота сердечных сокращений — девяносто ударов в минуту, состояние удовлетворительное. Артериальное давление в пределах возрастной нормы. Скорость периферического кровотока увеличена на пятнадцать процентов, что соответствует ожидаемой реакции на введение катализатора. Концентрация материи в плазме достигает пороговых значений. Неврологическая активность показывает признаки синхронизации с квантовой матрицей. Переходим к фазе активации.       Затем видео перескакивало. Следующий кадр — чистая, освещённая ярким светом камера с массивным бронированным стеклом. За ним стояла Марлин в стандартном белье испытуемого. Её мускулистое, тренированное тело слегка подрагивало от напряжения, но поза оставалась собранной, гордой. Звук был заполнен шипением и помехами, но Ринальди разобрал её твёрдую, отчеканенную команду: «Начинаем расщепление».       В следующее мгновение её физическая форма исчезла. Нет, не исчезла — трансмутировала. На месте, где она стояла, повисло облако абсолютно чёрной, густой пыли, поглощающей свет. Оно пульсировало, сохраняя смутные очертания человеческого силуэта. В течение минуты оно сохраняло стабильность. Из динамиков донеслись приглушённые, но полные торжествующего возбуждения возгласы учёных: у них получилось, они достигли невозможного.       Их ликования были грубо, мучительно оборваны. Пронзительный, животный женский вопль, полный такой агонии, что у Ринальди похолодели пальцы. На записи чёрное облако сжалось, затрепетало и начало стремительно собираться обратно. Но процесс пошёл не так.       Марлин материализовалась частично. Её торс, голова и ноги обрели форму. Но на месте рук, чуть ниже плечевых суставов, зияли рваные, дымящиеся культи. На полированном полу камеры лежали и медленно испарялись две небольшие кучки чёрной, блестящей пыли — всё, что осталось от её конечностей. Несколько учёных в панике загородили собой объектив камеры, но на секунду образовался просвет.       Ринальди увидел. Марлин, её лицо искажено нечеловеческой болью, рефлекторно она тянулась окровавленными культями к своим глазницам. Из них, словно разорванные сосуды, обильно, густо текла кровь, заливая щёки и шею. Её тело дёргалось в неконтролируемых спазмах, а из горла вырывался непрерывный, раздирающий душу крик, в котором не осталось ничего человеческого — только первобытный ужас и невыносимая боль.       Шредер дёрнул рукой, срывая наушник. Звук с резким шипом умолк. В его собственной груди что-то сжалось в ледяной, тяжёлый ком. Он сглотнул, пытаясь протолкнуть подступившую к горлу тошноту, и украдкой посмотрел на спину Пакстона, всё так же напряжённо смотрящего в темноту. Он тоже услышал, но не повернулся.       — Что это… было? — голос Пакстона прозвучал приглушённо, почти беззвучно, но в нём слышалось напряжение, граничащее с паникой.       Ринальди молчал, его пальцы сжимали край куртки. Он не находил слов, которые могли бы адекватно описать увиденное, не погрузив друга в тот же омут леденящего ужаса.       — Марлин… Она потеряла тогда руки… И зрение… — Рин наконец повернулся, и Пакстон, почувствовав этот взгляд, медленно развернулся к нему. Его лицо было бледным. — Поверь мне, Пакс, ты не хочешь этого знать. И уж точно видеть.       Иберра молча кивнул, с трудом сглотнув ком в горле. Да, он не хотел. Ему хватило того обрывка искажённого, шипящего крика, что прорвался из наушника — звука, в котором было столько первобытной агонии, что его хватило, чтобы навсегда запечатлеться в памяти.       — Мне осталась пара файлов, — тихо сказал Ринальди, заставляя себя снова погрузиться в изучение данных.       Следующий файл был написан от лица Марлин спустя годы после катастрофы. Это был не отчёт, а скорее лаконичный, лишённый эмоций анализ её собственного состояния. Она не использовала сложные технические термины, описывая процесс, но её выводы были безжалостны. В тексте сквозила железная воля и одержимость: она отказывалась прекращать эксперименты и не допускала мысли, что они могут продолжаться без её личного участия. Она неоднократно возвращалась в роль испытуемой, и с каждым разом цена становилась выше: отказ органов, некроз тканей, необратимая денатурация участков кожи.       Для противодействия распаду был разработан композитный подход. Большая часть её оригинального скелета была заменена на экзоскелет из био-металла с памятью формы. По всему телу была проложена сеть микроскопических проводников, выполнявших двойную функцию: они усиливали нейронную связь и служили стабилизирующим каркасом для взаимодействия теневой материи с биологическими тканями. Это стало ключевым открытием — симбиоз органики и синтетики, скреплённый самой материей, позволял временно обмануть природу распада.       Теневая материя, будучи катализатором разрушения, в связке с био-металлом образовывала метастабильную структуру. Она позволяла расщеплять и собирать био-металлические компоненты вместе с телом, создавая буфер, который брал на себя основную нагрузку квантового стресса, предохраняя хрупкую биологическую основу от мгновенного уничтожения. Однако это было паллиативное решение, временный костыль.       Что касается психики, Марлин констатировала: деградация напрямую коррелирует с исходной устойчивостью нервной системы. Если психика изначально имела слабые точки, вторжение материи действовало как необратимый катализатор, приводя к полному распаду личности. Сильная воля и изначальная стабильность могли замедлить процесс, но не остановить его полностью.       В заключительной части файла сквозь сухие строчки прорывалась её одержимость. Эксперименты будут продолжаться до тех пор, пока не будет достигнута конечная цель — полный контроль над Тенью без необходимости замены тела синтетическими компонентами. Ринальди с растущим холодком в груди осознал масштаб жертвоприношения. Мародёры, чьи трупы они собирали, чьи атаки отражали, были лишь крошечным, видимым процентом от той бесчеловечной мясорубки, которая работала в недрах «Зова» годами и будет работать дальше, пока одержимость не одержит победу над физикой или не уничтожит всех, кого коснётся.       Когда последнее слово было прочитано, файлы исчезли, оставив номадов в темноте. Ринальди включил фонарик на бедре, повернулся к Пакстону, который ковырял взрывчатку, будто игрушку. Ему не терпелось уничтожить это место, чтобы от него не осталось даже проводочка. Шредер встал на ноги и почувствовал в них тяжесть, словно вся информация закачалась в него, а не висела пустым грузом в Пульсе Пакстона. Иберра тоже встал, поднимая детонатор и две бомбы.       — Я не понимаю, как к этому относиться, — голос Ринальди звучал приглушённо, словно ребёнок, пытающийся осмыслить необъятное и чуждое. — Мы здесь случайно. Нас это не должно касаться. Но… Вся эта разработка — сплошное, систематическое убийство. Она играет не просто с телом и личностью, она стирает саму основу человечности.       — Рин, она даже не играет, — резко, почти жёстко оборвал его Пакстон. В его голосе не было страха, лишь осознание. — Она прекрасно понимает, что делает. И знает, насколько это бесчеловечно. Самое ужасное в том, что Марлин не психопатка. Она абсолютно вменяема. Она просто… прагматичный фанатик. Для неё остановиться — значит признать, что все предыдущие жертвы были напрасны.       — Получается, что… она может и не остановиться… — выдохнул Ринальди. — Только если её остановит кто-то сильнее или… Она умрёт сама. Но тогда…       — Тогда её проект продолжат другие люди клана. Просто посмотри, сколько у неё последователей, сколько комплексов в разных локациях, сколько… власти и мощи. Рин, остановить это всё можно только истребив клан и упоминания о нём под корень. То есть…       — Никак, — обречённо сказал Ринальди. — Тогда зачем она всё чистит…       — Тут уже замешаны мародёры. Происходит утечка. Их эксперименты сбежали. Ты… не видел ничего про это в файлах? — с тихой надеждой спросил Иберра.       — Нет, Пакс, ничего нет. Просто упоминание о том, что она их использует в качестве испытуемых. В принципе, она использует только отбросов и добровольцев из «Зова».       По лицу Пакстона медленно расползлась тень отчаянной горечи, в которой смешались усталость, страх и горькая ирония. Они с Ринальди старались уворачиваться от чужих тайн, зная, что любое знание в этом мире имеет свою, часто неподъёмную цену. Но правда, которую они так отчаянно не желали знать, сама настигла их, навязана словно назойливый спойлер, разрывающий все сюжетные линии их собственных жизней.       Его пальцы с нервной дрожью коснулись интерфейса Пульса. Экран был чист, будто ничего и не происходило. Ни намёка на файлы, ни следа того цифрового кошмара, что лишь минуту назад витал в воздухе. Затем его взгляд упал на массивный шлюз. И в тот же миг мёртвая тишина сменилась низким, нарастающим гулом механизмов. С оглушительным лязгом тяжёлые створки начали расходиться, открывая путь к ложной свободе.       Это был не побег. Это был расчётливый жест невидимого кукловода. Чёткое, безмолвное послание: «Вот ваша свобода. Но вы уносите её с собой, как болезнь. И теперь вопрос не в том, сможете ли вы убежать, а в том, сможете ли вы выжить, зная то, что знаете теперь».              Молчание в серверном зале было оглушительным. Лишь тихий щелчок магнитного крепления нарушал его, когда Ринальди устанавливал последний заряд на основание центрального процессора. Пакстон в это время устанавливал другой заряд в центральном коридоре за шлюзом. Их движения были отлажены и лишены суеты — они выполняли приказ.       Когда закончили, они не стали выходить через главный вход, а решили вылезти из пролома, откуда упал Ринальди. Это было в разы быстрее, чем обходить несколько коридоров и этажей.       Используя верёвку и ледоруб Пакстона, они поднялись по ледяному колодцу. Подъём был стремительным и молчаливым. Спеша так, будто бомба должна вот-вот взорваться, хотя она срабатывала исключительно по нажатию кнопки, они забрались в пещеру с пустотами. Через несколько минут уже выбрались на поверхность, врезаясь в слепящую белизну снежной равнины. Воздух, горький и холодный, обжёг лёгкие, но был сладок после удушающей атмосферы подземного ада.       Снегоход стоял там, где он припарковался, припорошённый снегом. Номады сели, двигатель автоматически завёлся сам, и привычный рёв показался им звуком спасения. Они отъехали на безопасное расстояние, на вершину одного из ледяных холмов. Ринальди достал детонатор. Его палец лег на кнопку без колебаний.       Сначала земля под ними содрогнулась, как живая. Затем из вентиляционных шахт и входов, которые они покинули, вырвался сдавленный, подземный рёв. Ледяные пласты вокруг комплекса пошли трещинами, и вся громада — лаборатории, серверные, свидетельства бесчеловечных опытов — с оглушительным скрежетом начала оседать, как гигантский корабль, идущий ко дну. Ледяная гора поглощала сама себя, уходя в бездну, унося с собой тела, тайны и часть души тех, кто стоял и смотрел на это. Пакстон неотрывно следил за тем, как на месте комплекса образуется лишь гигантская воронка, заполняющаяся снежной пылью. Это было похоже на метафору их собственного будущего — зияющая пустота, в которую медленно, но верно проваливается всё, что они считали своей жизнью и свободой.       В наступившей тишине, нарушаемой лишь завыванием ветра, резко и требовательно зазвонил защищённый канал связи. Ринальди вздрогнул и поднёс Пульс к уху.       — Докладывайте, — прозвучал ровный, лишённый эмоций голос Марлин. — Соединение с комплексом прервалось.       — Задание выполнено, — голос Ринальди был таким же плоским и безжизненным. — Объект уничтожен. Данные стёрты. Потерь нет.       — Принято. Возвращайтесь на базу.       Связь оборвалась, оставив после себя лишь лёгкий статический треск. Ни вопросов, ни уточнений. Номады молча договорились — ни слова о взломе, о навязанных файлах, о цифровом призраке, который вёл их по серверному залу. Они не были виноваты в этой утечке, но факт оставался фактом: они стали носителями информации, которая в мире «Зова» стоила жизни.       

***

      Спустя два дня, когда первичный шок немного отступил, Ринальди приступил к очистке Пульса Пакстона. Он использовал стандартные утилиты низкоуровневого форматирования, доступные в его служебном доступе — инструменты, которые работали медленно, методично перезаписывая сектора памяти, но зато не оставляли в системных логах никаких следов вмешательства.       Процесс занял несколько часов. Когда программа завершила работу, Ринальди с облегчением перезагрузил устройство и запустил диагностику. Объём свободного места совпал с ожидаемым. Однако его надежды рухнули, когда он запустил глубокое сканирование файловой системы. Файлы не исчезли. Они были там — повреждённые, фрагментированные, но узнаваемые. Обычные алгоритмы удаления оказались против них бессильны; данные вцепились в память устройства на каком-то фундаментальном, физическом уровне, словно цифровой паразит, внедрившийся в саму структуру носителя.       Тогда Шредер пошёл на риск. Он запустил специализированную утилиту систем безопасности «Зова», предназначенную для поиска скрытых и зашифрованных разделов, шпионского ПО и следов несанкционированного доступа. Сканер проработал двадцать минут, тщательно проверяя каждый байт. Результат был одновременно обнадёживающим и пугающим: «Угроз не обнаружено. Скрытых данных не выявлено».       Система безопасности, созданная для защиты секретов «Зова», не видела файлов, которые он отчётливо наблюдал через низкоуровневые утилиты. Это означало, что данные были не просто скрыты, а существовали в ином формате, на ином уровне абстракции, возможно, используя уязвимости в самой прошивке Пульса.       Впервые за эти дни Ринальди с холодной ясностью осознал: единственным гарантированным решением было физическое уничтожение устройства. Но это рождало две новые, неразрешимые проблемы.       В первом случае, если бы они просто «потеряли» Пульс, протокол предписывал немедленно инициировать поисковую операцию. Специалисты по кибербезопасности вскрыли бы устройство, и при глубоком анализе платы памяти с большой вероятностью обнаружили бы эти «невидимые» аномалии.       Во втором случае, при умышленном уничтожении, им пришлось бы составлять подробный рапорт с объяснением причин. Ни одна из отговорок — «уронил в туалет», «раздавил грузовиком» или «случайно попал под разряд плазменной горелки» — не была бы принята на веру. Любое такое происшествие с носителем, содержащим доступ к секретным объектам, автоматически вызвало бы подозрения и тотальную проверку их личностей, а возможно — и принудительную процедуру морализации для выяснения обстоятельств.       Они оказались в идеальной ловушке. Файлы нельзя было удалить, а избавиться от носителя — значит, подписать себе приговор.       Однако подлинная угроза заключалась не в Пульсе, а в стандартной экипировке каждого солдата «Зова» — боевых масках с интегрированными регистраторами, которые в режиме реального времени фиксировали каждый шаг миссии. По возвращении маски Пакстона и Ринальди были изъяты и направлены в отдел кибербезопасности для планового анализа и расшифровки данных.       Специалисты отдела, действуя по протоколу, разобрали устройства до винтиков, проверили каждый чип и каждый контакт на предмет физических повреждений или следов вмешательства. Марлин и службу безопасности беспокоила необъяснимая и перманентная потеря связи с группой на протяжении всего времени их нахождения в комплексе. Операторы неоднократно пытались установить местоположение номадов, пробиться к ним по резервным каналам связи, удалённо «пропинговать» их маски для подтверждения жизненных показателей. Система Пульса отображала их статус как «серый» — что в терминологии «Зова» означало: «агент вне зоны покрытия сети, статус неопределённый». Не жив, но и не мёртв. Просто пропавший с всех радаров.       Каково же было изумление аналитиков, когда при детальном изучении данных с масок они обнаружили абсолютно ничего. Видеозапись, аудиопоток, телеметрия — всё обрывалось в один и тот же момент: спуск по ледяной лестнице в нижние уровни. Последний зафиксированный кадр — это была нога Ринальди, соскальзывающая с обледеневшей перекладины. Всё, что происходило дальше — проникновение в серверный зал, взлом, цифровой призрак, запертый шлюз, чтение файлов — осталось за пределами записи. Трансляция возобновилась лишь тогда, когда они уже выбрались на поверхность и направлялись к снегоходу.       Служба безопасности, не найдя следов аппаратного сбоя или внешнего вмешательства, сошлась на единственном логичном объяснении: на объекте всё ещё функционировала мощная система радиоэлектронного подавления, изначально установленная для защиты данных. Вероятно, аварийное отключение комплекса несколько лет назад перевело её в автономный режим, и она начала работать против всех без разбора, включая аппаратуру «Зова», которую по идее должна была игнорировать. Разобраться в этом можно было бы, имей они доступ к самому комплексу. Но они сами его уничтожили подчистую, следуя собственному приказу.       Теперь у них оставался выбор: принять эту удобную версию или погрузиться в бесконечные и бесплодные расследования собственных секретных объектов. Столкнувшись с этой дилеммой, система предпочла первое. Миссия была технически выполнена: комплекс уничтожен, данные (согласно отчёту) стёрты. Аномалию с записями списали на сбой автономной системы РЭБ и отправили дело в архив. Инцидент был официально исчерпан. Но для Пакстона и Ринальди это означало лишь одно — они остались один на один с правдой, которую больше некому и не зачем было раскрывать.                     На следующее утро оба номада вновь получили вызов к Марлин. Лидер клана была хорошо осведомлена об их уникальном, почти аномальном таланте к дипломатии, который в прошлом не раз позволял избежать ненужного кровопролития там, где обычный протокол предписывал бы силовое решение.       Новое задание было тонким и требовало скорее интеллекта, чем грубой силы. Речь шла о внутренней угрозе — одном из солдат «Зова», чьё поведение вызвало подозрения у службы безопасности. Предстояло установить за ним слежку и вывести его на чистую воду, определив его истинные мотивы: был ли он банальным предателем, продающим информацию, или же преследовал какие-то личные цели, несовместимые с интересами клана.       Масштабы «Зова» были столь громадны, что подобные инциденты — мизерная утечка рядовых данных, перевод незначительных сумм с личного счёта солдата на анонимный гражданский счёт в Ависе — обычно считались статистическим шумом, крошечными атомами в теле организации, неспособными нанести реальный вред. Однако на фоне участившихся и обострившихся столкновений с мародёрами, чьи атаки становились всё более скоординированными, Марлин приказала проверять каждую, даже самую незначительную аномалию. Каждый перевод, каждый несанкционированный выход в эфир, каждое неосторожное слово, сказанное за пределами базы, теперь тщательно анализировалось.       Возникал резонный вопрос: при чём здесь номады? Как только Пакстон и Ринальди выследят солдата, их настоящей задачей будет не задержание, а переговоры. Им предстояло выяснить, куда на самом деле утекает информация и деньги — последнее волновало командование меньше, но было важным индикатором. Следовало убедиться, что солдат не финансирует ни мародёров, ни какую-либо иную структуру, враждебную «Зову».       Отправлять стандартных переговорщиков было рискованно. Их жёсткие, отработанные по шаблону методики сразу же выдавали бы в них агентов службы безопасности. Для рядового солдата такой визит означал бы лишь одно — скорую и неминуемую психофизиологическую коррекцию, что неминуемо спровоцировало бы панику и, возможно, отчаянное сопротивление.       Пакстон и Ринальди же, по своей сути, оставались «своими парнями» — неформалами, понимающими язык, мотивы и страхи обычных людей. Их цель была не в том, чтобы запугать или принудить, а в том, чтобы договориться, понять и, возможно, даже найти способ спасти провинившегося от самой страшной участи — морализации. Их отпускали без видео-маски, чтобы «расположить» подозреваемого к себе, а процесс переговоров будет записывать портативный детектор лжи. В идеале, им следовало убедить его добровольно сознаться и согласиться на исправительные работы, которые, пусть и будут тяжёлыми, но хотя бы оставят его личность нетронутой. Это была тонкая игра на грани служебного долга и человечности, и Марлин, с её холодной прагматичностью, понимала, что для такой игры нужны уникальные инструменты. Такие, как эти двое.       Предыдущие следы подозреваемого солдата, собранные аналитиками «Зова», вырисовывали причудливый маршрут: сам Авис, заброшенный лагерь путешественников и безлюдные территории к северу от руин лабораторного центра «Норы». Однако в последнее время его активность стабилизировалась — он раз за разом появлялся исключительно на окраинах Ависа. И сейчас его взломанный геолокатор вновь показывал медленное, но уверенное перемещение в сторону города-поселения.       На контрольно-пропускном пункте Ависа номадов пропустили без лишних вопросов. Боевая форма «Зова» сама по себе служила пропуском, а сканер на рамке, считав их идентификаторы, лишь подтвердил их статус и разрешил проход. Охрана, состоящая из местных ополченцев, не только не чинила препятствий, но и охотно помогла — один из стражников, тыча пальцем в карту на своей голограмме, точно указал район, куда следовали Пакстон и Ринальди. По его словам, там находился небольшой двухэтажный домик, разделённый на пятнадцать квартир, одиннадцать из которых давно стояли заброшенными. Описание мгновенно навело на мысль, что место было идеальным для тайных, никому не нужных встреч — тихое, полуразрушенное и не привлекающее внимания.       По оживлённым улицам Ависа номады шли молча, погружённые в свои мысли. У них не было ни малейшей теории о том, кем мог быть этот солдат и что им двигало. Предательство из корысти? Или, возможно, шантаж и попытка откупиться от каких-то прошлых грехов? Их путь пролегал сквозь шумные, яркие и поразительно жизнерадостные кварталы города, которые своим процветанием и теплом создавали разительный контраст с суровой реальностью Мёрзлых Земель. Это зрелище как-то согревало душу, и Пакстон, не скрывая, с отрадой наблюдал за улыбками прохожих, за детьми, гоняющими мяч, за запахом свежеиспечённого хлеба из уличной пекарни. База «Зова» была, пожалуй, вторым местом, где он видел некое подобие счастья, но там оно выражалось иначе — в спаянности выживших, в чувстве плеча, но не в этой простой, беззаботной радости мирной жизни.       По пути им несколько раз встретились доброделы Палача — союзника Марлин. Члены этой неформальной организации бросали на них настороженные, оценивающие взгляды, но, судя по всему, были в курсе миссии «Зова» и не пытались вмешиваться. Особое внимание привлекла высокая девушка, чья фигура резко выделялась в толпе. Из-под её тёмного капюшона выбивалась густая копна волос рыже-коричнево-блондинистого оттенка, заплетённых в дреды. Её взгляд, полный скрытой неприязни и любопытства, был направлен прямо на них. Пакстон мельком узнал её черты — смутное воспоминание из прошлого шевельнулось в памяти, но имя и контекст так и не всплыли, и он, не придав этому значения, прошёл дальше.       Пройдя по полупустынным, засыпанным грязным снегом переулкам, они вышли к цели — тому самому двухэтажному дому, непримечательному и обветшалому. Его фасад был опутан паутиной из кабелей, уставлен блоками кондиционеров, ржавыми антеннами и шумными, допотопными генераторами, обеспечивающими скудное энергоснабжение оставшихся жильцов. Яркий признак городской окраины. Свет горел лишь в двух квартирах из пятнадцати. Пакстон сверился с картой на своём Пульсе и коротко кивнул — сигнал с геолокатора подозреваемого совпадал с одной из тёмных, предположительно заброшенных, квартир на первом этаже.       — Включи индикатор приближения, — тихо, но чётко посоветовал Ринальди, его взгляд беспокойно скользил по тёмным окнам и подворотням.       Иберра выполнил просьбу, и на интерфейсе его устройства замигал мягкий направляющий маркер, отмеряя расстояние до цели. Он мельком взглянул на друга и заметил, как тот нервно сжимает рукоять пистолета в кобуре, а всё его тело напряжено.       — Эй, — Пакстон мягко положил руку на его плечо, пытаясь снять напряжение. — Расслабься. Мы не должны с порога демонстрировать враждебность. Наша задача — поговорить, выяснить мотивы и, по возможности, спасти ему жизнь, а не загонять в угол.       — Вторая часть миссии — сугубо твоя личная инициатива, Пакс, — парировал Рин, не отводя взгляда от дома. — Если он погибнет — с нас спроса не будет. С нас спросят лишь в одном случае: если мы не добьёмся внятного ответа. Всё.       Пакстон разочарованно выдохнул, его плечи слегка опустились.       — Нельзя сразу настраиваться на худшее, Рин. Мы даже не знаем, чем этот человек провинился. И провинился ли вообще. Возможно, у него есть причина, которую мы поймём.       Шредер неуверенно хмыкнул в ответ. Вся эта операция изнутри казалась ему слишком гладкой, слишком идеально подстроенной. Гложущее чувство, что они шагают в ловушку, расставленную самой Марлин, не отпускало его. Но он старался заглушить этот голос паранойи, списывая всё на обострившийся инстинкт самосохранения и навязчивое желание просто бросить всё и бежать без оглядки.       Осторожно обойдя груды мусора у входа, они вошли в подъезд. Воздух внутри был спёртым и пах пылью, сыростью и окислённым металлом. Индикатор на Пульсе вёл их по тёмному коридору, подсвечивая путь. Они миновали несколько заколоченных дверей, пока не остановились напротив одной, ничем не примечательной. Маркер на дисплее замер, издав тихий щелчок — цель была здесь. Координаты сошлись. Дверь была закрыта, но сквозь щель в косяке пробивалась тонкая полоска света и доносились приглушённые звуки.       В ход пошёл обычный кодер. Пакстон прислонил его к считывателю карт, дверь послушно открылась. До номадов доходили обрывистые фразы: повседневные, произнесёнными тихим голосом, будто никто не хотел, чтобы их услышали соседи. Одни из немногих. Коридор квартиры был уставлен коробками и ящиками с вещами: детскими и женскими. Кто-то сюда переехал.       Номады шли вперёд тихо и те, кто сидел на кухне, тоже утихли. Свет падал так, что показывал три тени на полу, пока непонятные, кому принадлежащие. Пакстон вышел первым, с поднятыми руками. На него направлял пистолет человек у окна. Остальные двое сидели на табуретках, смотря на незваных гостей испуганным взглядом. Женщина укуталась в синтетическое пальто, а мужчина в форме «Зова» медленно тянул свою руку к рукоятке ножа. Но он остановился, опустил и пистолет мужчины у окна. Который тоже был в форме «Зова».       — Зачем вы… сюда пришли? — спросил мужчина на табуретке. — Лица у вас знакомые…       — Пакстон Иберра и Ринальди Шредер, — отчеканил мужчина у окна, всё ещё державший пистолет; его взгляд был резким и подозрительным. — Первого хотели обвинить в том, что он убил отряд, когда пошёл на свою первую миссию.       Номады осторожно переглянулись и ничего пока не говорили. Ситуация становилась странной и запутанной. Выслеживали они или их?       — А, вы свои… Но зачем вы пришли сюда? — мужчина оглядел их, уставился на пистолет у Ринальди и тазер у Пакстона. — А… Я понял. Меня убить…       — Нет, — быстро ответил Пакстон, входя в кухню, его лицо выражало добродушие и готовность к разговору. — Нет, мы пришли просто обсудить то, что ты здесь делаешь.       Иберра встал рядом с мужчиной, быстро огляделся и взял свободную табуретку, садясь напротив женщины и её, вероятно, мужа. Человек у окна отстранился, практически вылез на балкон. За ним пристально следил Ринальди, не спуская руки с пистолета.       — Ты же Пауоло? — спросил Пакстон, на что мужчина кивнул. — Ты же понимаешь, что от Марлин не уйдёт факт, что ты куда-то деваешь деньги? Не на свои счета.       — Я думал, что это вскроется когда-то, не ожидал остаться незамеченным, — Пауоло взглянул на Пакстона взглядом, полным отчаянной решимости. — Меня морализуют?       Иберра мягко положил руку на его предплечье.       — Нет, если ты сознаешься в том, что делаешь. И дашь свой Пульс на проверку.       Пауоло начал судорожно снимать аппарат с руки, он положил его в протянутую ладонь Пакстона, он же отдал его Ринальди на проверку.       — Секретов никаких нет. Ну, почти, — начал говорить Пауоло судорожно, но с пылкостью и невероятной искренностью.       Пакстон аккуратно, чтобы мужчина не видел, нажал на кнопку переносного детектора лжи в своём кармане. Удивительная штука, которая не присоединялась и не видела испытуемого, считывала ложь лишь по голосу, звукам и даже вздохам и выдохам человека. Как только Пауоло соврёт, он завибрирует.       — Говори, Пауоло, мы тебя выслушаем полностью, — с чистым доверием сказал Иберра. Мужчина взглянул на свою жену, она положила свою руку на его ладонь и мягко улыбнулась, кивая.       — Эт-то… это моя жена Сильвия. В комнатке рядом — моя дочь Мила, ей пятнадцать. Все мои деньги уходят на содержание моей семьи… Но я не слишком чист собой, — Пауоло вздохнул, с неприкрытой виной посмотрел на Сильвию. — Я был слишком азартен в своей… скажем, прошлой жизни и задолжал много денег. Ну, ситуация распространённая, только не у всех должников семьи… А у меня она есть.       Было видно, как Пауоло переживал. Он медленно гладил пальцы своей жены, будто успокаиваясь. Шредер обошёл Пакстона, встал сзади него, не спуская глаз с подозрительного мужчины напротив них всех. Он стоял на открытом балконе, откуда веяло холодом и запахом города. Теперь Ринальди подозревал не их цель, а его, поэтому рассказ Пауоло не сильно его заботил.       — Он чист, — без интереса отчеканил Шредер. Пакстон улыбнулся Пауоло.       — Хорошо, продолжай…       — Чтобы я был неприкосновенен, но и мою семью не трогали, я пошёл работать на «Зов». Работа там… В общем, страшновато там иногда бывает из-за отсутствия грани между человечностью и бесчеловечностью.       Пакстон усмехнулся и несколько раз кивнул. Как же он был прав.       — Вот, ты меня понимаешь, — Пауоло улыбнулся. — Работа в «Зове» не подразумевала защиту семьи, поэтому я просто усиленно выполнял поручения и получал деньги, которые сразу уходили семье, а из неё моим «коллекторам». Напрямую я не мог с ними взаимодействовать.       Детектор лжи покорно молчал. Пакстон даже был рад, что Пауоло так искренен.       — Почему ты не попросил защиты у «Зова»? — спросил он.       — Эти мрази-вымогатели пообещали, что наклевещут на меня так, что я буду выглядеть как шпион, внедрённый в клан для кражи данных и аппаратуры, — Пауоло потёр переносицу. — Я не знаю, насколько это было правдой, но я решил перестраховаться и ничего не говорил Марлин. Возможно, будь я поуверенней, я бы попросил помощи, но… Помогла бы она — вот в чём вопрос.       Сильвия наклонилась к мужу.       — Ты сделал всё, что мог, Пао. Мы же теперь свободны.       Пара улыбнулась вместе, посмотрела на номадов.       — В общем-то, да… Кхм… Я закрыл долги, вымогатели отстали. Семья переехала из Степи сюда. Купил квартиру, которая пока по карману, дальше купим побольше в центре Ависа, — Пауоло продолжал мечтательно улыбаться. — Но перевозить семью на базу я не хочу… Будем честны, безопаснее им с гражданскими в Ависе.       — Отчасти ты прав, Пауоло, — задумчиво сказал Пакстон. — Но, извини, конечно, с твоей стороны были незначительные утечки данных.       — Я отправлял свои показатели и координаты жене, чтобы она была спокойна, что я жив. Мы… мы не поддерживаем связь, пока я там работаю.       Детектор лжи молчал. Пакстон подумывал, что он сломался.       — Ты слишком скрываешь свою семью. Зачем?       — Пакстон, пойми меня правильно… Я просто не хочу, чтобы Марлин знала, что у меня есть семья. Не хочу. И точка, — Пауоло выдохнул. — Я рад, что она уже где-то рядом. В будущем посмотрим, может, отстранюсь от работы в «Зове» и пойду к доброделам, к тому же, у меня неплохие рекомендации от клана, поэтому меня тут возьмут.       Иберра посмотрел на Ринальди, который не спускал глаз с мужчины на балконе. Пакстон тоже перевёл взгляд на него, но ничего ему не сказал. Мужчина же не отвлёкся от гляделок со Шредером.       — Пауоло, кто этот человек? — шёпотом спросил Иберра, но он понимал, что его слышат.       — Ворсис Харроу. Я… — Пауоло повернулся к мужчине. — Дружище, а ты вообще зачем за нами пошёл?       Ворсис посмотрел на улыбающегося мужчину и хмыкнул, ничего даже не ответил. Он будто здесь находился совсем не из-за них.       — Пауоло, захлопнись, — ядовито выплюнул он спустя минуту. — Я здесь для поиска правды.       Слово «правда» звучало так, будто бы на деле он искал ложь. Детектор в куртке Пакстона завибрировал, тихонечко, чтобы никто не слышал, но носитель почувствовал вибрацию по правому боку. Иберра встал, повернувшись к Ворсису, мужчина уже упёрся в ограждение. Ринальди вытащил пистолет, готовый стрелять.       — Шредер, оружие убери, — сказал незнакомый голос в коридоре. — Давай-давай, не геройствуй.       Рин медленно повернулся и увидел… Вроде бы с виду обычного человека, слегка помятого, небритого, но в меру чистого. Одежда лишь была рваной и сотканной из разных лоскутов ткани. А лицо было знакомым. Этот мужчина давал им задание в Ависе. А затем они попали в лапы к мародёрам. Ринальди даже не сдерживался, его глаза быстро округлились. И оружия он не опустил, а только нацелил на Ворсиса.       — Перейти на мои правила ты не хочешь, да? Хм…       Молниеносно, как только возможно, мародёр выстрелил сначала в Пауоло, затем в Сильвию. Прямо в головы. Тело женщины облокотилось на стол, тело мужчины упало на пол. Оба лица выражали только оставшийся страх. Ринальди замер с пистолетом в руке, он слышал, как Харроу елозил на балконе. Затем послышался мягкий скрип снега и удаляющиеся шаги. Он спрыгнул с балкона. Первый этаж, конечно…       Мародёр поднял руку тыльной стороной к застывшим номадам, стянул перчатку и задрал рукава куртки, кофт и термо-белья. Рука сама по себе была белая, но с чёрными венами. Всё стало понятно.       — Советую вам не двигаться, либо я вас разорву нахер в клочья, клановские подстилки.       Мародёр взял Сильвию за шею, стянул со стула и швырнул, как куклу, в коридор. Сам подвинул табуретку и поставил напротив номадов, сел, облокачиваясь локтями на колени, как какой-то босс. Молча, будто не дыша, достал коричневую сигарету, поджёг электронной зажигалкой и закурил. Противно запахло самым крепким табаком с примесью едких трав.       — Помните меня, да? — мародёр выпустил струйку дыма. — Добренький дяденька, давший один-единственный заказ в Ависе… Лохи, как можно было повестись?       Номады переглянулись, только глазами, не вертя головами. Да, естественно они помнят этого урода, который завёл их в ловушку, чтобы забрать все вещи.       — Я не думал, что вы столько проблем принесёте мне, живчики ебаные. Думал, что встречаю вас раз в жизни, а вы вот как поменяли её, — он сплюнул коричневую слюну на труп Пауоло. — Мало того, что нас Марлин постоянно трогает, так и в Ависе по её приказу нас начали вырезать, пока до меня не дошли. Благодаря вам, сучки.       — Слушай, объясняйся конкретнее, — сказал Пакстон неровным, но спокойным голосом, будто говорил с самой бомбой.       — Куда конкретнее, придурок? Вас она под крылышко своё забрала, стерва проклятая, вылизала задницы, подлечила и с головы до ног облизала ещё раз. Она через вас вышла на меня, потому что кто-то из вас ей пропизделся, что именно я завёл вас в ловушку.       Пакстон судорожно вспоминал самый первый разговор с Марлин. Она как-то обмолвилась, что попросит Авис устранить человека, который устроил ловушку номадам. И, кажется, она не бросила слов на ветер.       — Пиздоделы Палача туда же пошли — как только нас видят, сразу пуляют из ружья. А всё потому, что какая-то киборгша-психопатка приказала нас отстреливать и отлавливать на эксперименты.       Иберра тяжко вздохнул.       — Человек, ты сам виноват. Вы сами виноваты, — тихо проговорил он. — Вы отравляете жизнь гражданским, нам — номадам, — ей…       — Ох, да что ты? — мародёр вскинул руками, выкидывая сигарету просто на пол, не потушив. — Ей мы жизнь отравляем…       Мародёр резко вскочил со стула, взялся оголённой рукой за шею Пакстона и притянул к себе, свободной держал пистолет напротив Ринальди, который только и мог, что держать мародёра на прицеле, но не стрелять.       — Слушай сюда, щенок степной. Эта тварина забрала моего младшего брата на эксперименты, ему и двенадцати не было. Забрала меня. Отряд. Она мучила нас бесконечно долго, пока я не вырвался. И, знаешь, что? — он сильнее сжал глотку Пакстона, номад стал задыхаться, сила была невероятной. — Я выбрался один! Потому что она убила моего брата! За то, что он «непригоден» для эксперимента. А он был единственной роднёй… И я не один такой, нас сотни. Она забирает — убивает. Забирает — убивает. Бесконечный круг ада. Вот я и пошёл против неё, созвав всех «отбросов» — как вы выражаетесь, — чтобы пытаться противостоять ей. Я никак не надеюсь на победу — я не настолько глуп, но я просто хочу поднасрать ей так, чтобы она знала, что некоторые отбросы бывают слишком опасными для её клыков. Чтобы она отбирала либо из своих подсосов, либо остановилась вообще.       Мародёр отшвырнул Иберру в сторону, пока он чуть не задохнулся. Пакстон дышал глубоко, кашлял и плевался, неприятная тошнота подошла к горлу, но он сдержался. Ринальди взглянул на его и зря. В голову прилетел мощный удар, оглушив его и повалив рядом с другом, пистолет выпал. Мародёр пнул его под кухонные шкафы.       — Я вас убивать не собираюсь, честно, — сказал мародёр, улыбаясь. — Но хочу вас избить до полусмерти и отправить обратно к психопатке. А там она вас сама убьёт. За данные.       — То есть, это ты?! — воскликнул громко Пакстон, как только мог.       — Я! — повторил интонацию мародёр, намеренно передразнивая номада; он пнул его в живот и даже сквозь защитную куртку по органам разлилась боль. Тень усилила его и любой удар был схож с ударом титана. — Я устроил западню отряду, в котором ты выжил, счастливец. А выжил ты, блять, потому что моему снайперу не хватило одной ебучей пули. Я поражаюсь твоей удаче. Это просто… Немыслимо, блять, что хочется прямо сейчас тебе эту пулю всадить.       С каждым словом он рычал и грубил всё больше, будто агония и аффект медленно накрывали его сознание, а он с удовольствием впадал в ярость. Он методично раздавал удары сапогом то Ринальди, то Пакстону. Последние слова отдались у Иберры в паху острой болью, из-за чего он выкрикнул в куртку.       — Обвал в пещере с комплексом — моя работа. Повреждение вышки и генератора — моя работа. Подбитый конвой — моя работа, — в ход пошли уже руки, но мародёр не бил в лицо, а наносил удары в тело, органы, шею. — Я делал всё, чтобы просто испортить её идеальное течение экспериментов, которые она продолжает даже сейчас. Она закрыла комплекс, но все наработки и оборудование перенесла к себе на базу. А при переезде мы устроили бунт и сбежали. Кто смог. Из сотни испытуемый лишь тридцать три выжило. Но и их она выслеживала и убивала, пока я не собрал их в кучу и не начал наступление. А там собрались и те, кто просто хотел пойти против её системы. Как жаль, что зло всё равно тут мы, ведь мы мародёры, бандиты, отбросы…       — Ты сам понимаешь, что вы тут виноваты и что ты проиграешь, так толку ты лезешь? — спросил Ринальди, держась за повреждённое колено.       Мародёр молча перевёл взгляд на него, беловолосый увидел лишь неприкрытую, животную ненависть и гнев. Мужчина схватил парня за затылок и приложил носом о порог балкона несколько раз, пока из носа Ринальди не хлынула кровь. Он отпустил его, и Рин просто лёг на пол. Он был в сознании, но в голове трещало так, что тело даже не повиновалось.       — Обычная месть, идиотина. Большего я не хочу.       Мародёр последний раз пнул Пакстона в копчик. Затем сел над ними, вытащил свой Пульс.       — Короче, данные я эти хотел спиздить, чтобы найти кого-то, кто сможет повторить разработку и отправить её же оружие против клана. А вы, дурачки, хорошо справились с этой задачей, — его Пульс беспроблемно соединился с Пульсом Пакстона, о чём сигнализировал писк его аппарата. — Мне повезло, что я нашёл исключительного хакера, который заглушил комплекс и перебил удаление данных, скачав их к вам в виде информационного мусора. Жаль, что не удалось их скрыть и вы всё узнали, но… Разве это плохо? Теперь вы понимаете, что работаете на человека хуже дьявола.       Пакстон приподнялся на локте.       — Нет, урод, дьявол тут только ты.       Мародёр шлёпнул его по затылку сильным ударом. Это был не подзатыльник. Это был удар кирпича.       — Заткнись нахуй. Мне нужны файлы, — его Пульс методично перебирал данные у Пакстона, но, когда он наткнулся на свою цель, он только разочаровался. — Что с файлами? Что вы с ними делали?       Ударив обоих по спинам, мародёр взметнулся вверх, начал метаться по кухне, как сумасшедший.       — Что вы сделали с ебаными файлами?! Почему они повреждены, блять? Кто из вас всунул свои руки? Ты? — по ещё лежавшему Ринальди прошлась очередь ударов в бока. — Ты же, умник, с техникой обращаешься! Это ты сделал!       Пакстон умудрился встать на ноги и наконец-то ударить мародёра прямиком в нос. Железные щитки сломали его и на пол хлынула кровь. Несмотря на нечеловеческую силу, мародёр был человечески хрупок.       — Не трогай его, это сделал я, — прохрипел Пакстон; в кармане иронично завибрировал детектор лжи. — Я хотел их удалить.       — Чтобы обелить себя?! — мародёр выпрямился, держась за раздробленный нос. — При глубокой чистке файлы найдут и вас нахуй морализуют, ублюдки. Это лишь вопрос времени.       Мужчина попробовал ударить Пакстона, но он тяжело увернулся. Схватил чудовище за капюшон и выкинул в коридор, рядом с телом Сильвии. Но они были там не одни. На пороге стояла женщина в тёплой куртке. С рыжими дредами. Та, что встретилась по пути и была знакома номадам. В руках она держала обрез. Пакстон отошёл в сторону и коридор разорвал громкий выстрел, разнёсший голову мародёра на мелкие куски. Капельки крови оросили щёку мёртвой Сильвии и соседнюю дверь, где в свете мелькала чья-то тень.       Иберра медленно поднял голову на женщину. Точнее на девушку. Она сняла маску и балаклаву, веснушчатое лицо выражала презрение и насмешку. По отношению к ситуации, а не Пакстону и мародёру.       — Что, у подлиз «Зова» всё пошло не по плану?       — Мы не думали, что тут будут другие люди, — ответил Пакстон, вытягиваясь. — И вообще, Хэлтон, какого хера ты тут делаешь? Тут наше задание.       — А тут мой город, понял? Я могу заходить куда угодно, — едко выплюнула Хэлтон. — Я увидела, что за вами по пятам шёл этот странный мужик, мы следили за ним и потеряли. Подумали, что всё-таки совпадение, но… моя интуиция на пиздец и твоё «везение» навели меня на то, что вас надо проведать. Смотрю, не зря…       Ринальди, шаркая сапогами по полу, вышел в коридор. Он обнял себя за плечи, сдерживая боль. Из носа всё ещё капала кровь.       — Дж-жоан? — Шредер будто бы не верил своим глазам.       — Да, меня так зовут, Ринальди, спасибо, что запомнил, — Джоан закатила глаза. — Короче, олухи несчастные, мы вас отвезём к вам в пчелиный рой, и чтобы я вас тут больше не видела.       — Но у нас…       — Я знаю, что у вас есть разрешение. Я конкретно про вас, номады, говорю. Валите вы с «Зова» уже, не туда вы пошли деньги искать.       — Да… мы поняли, — Пакстон грустно взглянул на мародёра. Грустно ему было от того, что этот человек в одиночку мог бы одолеть обоих номадов и солдат «Зова». — Давно поняли.       Вдруг за дверью справа от Пакстона что-то упало, затем скрипнуло. Все замерли. Слышалось шевеление ткани и скрип либо кровати, либо дивана. Иберра понял, кто там и аккуратно открыл дверь, пытаясь ногами загородить кровь и трупы. Он зашёл в комнату, на кровати сидел напуганный, пятнадцатилетний ребёнок. Короткостриженая, черноволосая девочка. Её лицо было красным, до жути напуганным. У неё была тихая истерика.       — Всё закончилось, Мила, — Иберра выставил руки вперёд, начал медленно подходить к ней, будто к подвальному, зашуганному котёнку. — Ты в безопасности.       Ребёнок дёргался и дрожал, но не отступал дальше. Она смотрела на Иберру напугано, но не из-за него самого, а из-за выстрелов.       — Тебе нужно одеться, — сказал Пакстон, оглядев её; на ней была пижама. — Мы отвезём тебя в безопасное место.       Номад сел на край кровати, подавая руку девочке. Мила посмотрела на неё. Затем на него. Потом снова на руку. И кинулась к нему на плечи, громко плача. Она вжалась так, будто вжималась в кого-то родного. Пакстон обомлел. Внутри всё задрожало и сжалось. Он повернулся к выходу из комнаты, где втиснулись Ринальди и Джоан. Они смотрели сочувствующе. Но не более того. А Пакстон… он был готов разрыдаться сам.                     Воздух на базе был стерильным и вымороженным, как всегда, но на этот раз он обжигал лёгкие Пакстона, словно ледяная крошка. Каждый вдох давался с усилием, будто груз сдавленных рыданий намертво застрял у него в глотке.       Девочку забрали доброделы. Её увезли в свой штаб — место, наверное, более безопасное, чем рухнувший мирок квартиры в Ависе, но все равно чужое. Пакстон смотрел, как удаляется транспорт, и видел не просто сироту. Он видел хрупкое отражение всей системы, в которой служил. Системы, которая одним калечит жизни, а других отправляет подбирать обломки. Её отец, Пауоло, был винтиком, который попытался вырваться, и его раздавило. Её мать стала случайным предупреждением, окровавленным знаком на полу. А сама она… она была живым укором. Молчаливым вопросом в его адрес: «И ты часть этого?»       Джоан Хэлтон, не скрывая презрения, довезла их до подножия горы. Рычание двигателя её внедорожника казалось последним звуком внешнего мира, который Пакстон мог осознать. Дальше — только серпантин, пронизывающий ветер и давящая тишина между ним и Ринальди.       Рин не пытался говорить. Он просто шёл рядом, его плечо почти касалось плеча Пакстона, готовое в любой момент принять на себя его вес — и физический, и моральный. Его мир, обычно такой сложный и многоуровневый, сейчас сузился до одной точки — до Пакстона. Служба, приказы, долг перед «Зовом» — всё это отступило на второй план, превратилось в белый шум. Его беспокоило только стеклянное выражение в глазах напарника, пустота, в которую уходил его взгляд. Он видел, как Пакстон медленно тонет, и всё, что он мог сделать, — это пытаться удержать его на поверхности, даже если для этого пришлось бы пойти ко дну вместе с ним.       Когда их встретил снегоход с базы, Пакстон не отреагировал. Он механически сел, его тело было оболочкой, из которой ушла душа. Ворота ангара, обычно означавшие возвращение домой, теперь казались вратами в тюрьму. Буфера, привыкшие к их возвращениям, на этот раз замерли в неловком молчании. Пакстон сошёл и остановился после коридора, упёршись взглядом в стык между стеной и полом. Он не видел ни металлического блеска панелей, ни знакомых лиц. Он видел только испуганные глаза девочки, вцепившейся в него, как в последнюю соломинку в бушующем море. Кровь Сильвии, тёмным пятном на полу дешёвой кухни. Искажённое ненавистью и болью лицо мародёра, который был не чудовищем, а таким же сломленным человеком, как и Пауоло, только сжавшим свою боль в кулак.       Его мир не просто рухнул. Его разорвали на части, показав изнанку, сшитую из страданий, предательств и оправданной жестокости. И он, Пакстон Иберра, всё это время был одним из тех, кто дёргал за ниточки.       Ринальди положил руку ему на плечо, осторожно, будто боясь разбить.       — Пакс… — его голос прозвучал приглушённо, почти шёпотом. — Дыши. Просто дыши.       Но Пакстон не мог. Воздух, пахнущий озоном и стерильной чистотой «Зова», стал для него ядом. Приказ об отстранении от службы, пришедший через час, не вызвал в нём ни протеста, ни облегчения. Это была лишь констатация факта. Он был сломлен. И самое ужасное, что в глубине души он понимал — вернуть всё назад, снова стать тем, кем был, уже невозможно.       А Ринальди стоял рядом, отгораживая его от любопытных взглядов, и его молчаливая верность в этот момент была единственным, что ещё связывало Пакстона с реальностью. Мир рухнул, но он не был в нём один.       

***

      Отчёт по миссии был составлен исключительно Ринальди. Он же, дрожащими от бессонных ночей руками, вбил все необходимые графы и за Пакстона — его друг всё ещё пребывал в состоянии глубокого ступора. Смерть Пауоло и Сильвии, искажённые ужасом лица, приглушённый хлюпающий звук выстрелов — всё это перечеркнуло в Иберре всё, что делало его им. Теперь от него осталась лишь пустая, молчаливая оболочка, способная лишь на автоматические действия: спать, жевать пищу и механически ходить на сеансы к психотерапевту, который безуспешно пытался достучаться до его замороженного сознания.       Ринальди же жил в состоянии постоянного, тлеющего страха. Его мир, и без того не отличавшийся особой яркостью, теперь сузился до одной-единственной задачи: защитить Пакстона. Его не волновали последствия миссии, репутация «Зова» или гнев Марлин. Его волновал лишь один, самый страшный приговор, который могла вынести система: морализация. Превращение его друга в овощ, в чистый лист, который заполнят чужими воспоминаниями и установками. Пакстон, погребённый под собственной травмой, не осознавал этой угрозы. А Ринальди осознавал — и от этого холодный ужас сковывал его душу по ночам крепче любых кандалов. Он лихорадочно искал лазейки, варианты, любые ходы, чтобы отвести от Иберры эту участь, но все двери казались наглухо закрытыми. Система не прощала слабости.       И вот, спустя двое суток, пришёл вызов. Лаконичный, без объяснений. Шредера и Иберру — несмотря на его неадекватное состояние — требовалось отвести к Марлин. На допрос.       Ринальди почувствовал, как по спине, под форменной тканью, пробежал ледяной ожог. Он понял. Официальный отчёт был лишь точкой входа. Марлин, с её аналитическим, лишённым эмоций умом, хотела получить первичные данные напрямую — считать их с сетчатки, услышать из их уст, оценить степень повреждения инструментария. Теперь он остался один. Один против всей безжалостной, выверенной до мелочей машины «Зова». На его плечах лежала двойная тяжесть: его собственная участь и, что было несравнимо важнее, искорёженное сознание его друга. Любое неверное слово, малейшая дрожь в голосе, случайный намёк на сомнение в решениях лидера или этичности протокола — и щёлкнет последний затвор. Последствия будут необратимыми. Он был последним живым щитом для Пакстона, и этот щит не имел права дать трещину. Ему предстояло пройти через это, сохраняя лицо бесстрастного прагматика, каким его знала система, в то время как внутри всё кричало от беспомощности и леденящего душу ужаса.                     Они находились в стерильном кубе кабинета, где единственным живым элементом, помимо них, был оператор — молчаливый и неотрывный, будто припаянный к своему креслу. Он с холодной точностью настраивал Зеркало, чьи многочисленные сенсоры были направлены теперь на них. Перед Ринальди и Пакстоном стоял одинокий стул. Они же сидели на двух других, сдвинутых вплотную.       Шредер не сводил глаз с друга. Пакстон сидел, сгорбившись, его взгляд был мёртво прикован к собственным коленям. Пряди каштановых волос свисали, скрывая лицо, но Ринальди, знавший каждую его эмоцию, каждую морщинку, чувствовал и без того: за этим занавесом не было ничего. Ни тени былой доброты, ни отблеска свойственной ему мягкой иронии, ни даже отчаяния — лишь пустота, густая и всепоглощающая. Ринальди медленно, чтобы не спугнуть, положил свою руку на его холодную, безвольно лежавшую ладонь. Плечо Пакстона дёрнулось от неожиданного прикосновения.       — Всё будет хорошо, Пакс, — прошептал Рин так тихо, что слова едва долетели до собственных ушей. — Я сделаю всё. Всё, что только можно…       Иберра медленно, будто против воли, повернул голову. Его глаза, наконец встретившиеся со взглядом Ринальди, были похожи на выцветшие снимки — в них не осталось ни жизни, ни огня. И лишь сейчас Рин в полной мере разглядел следы опустошения: багровые сосуды на белках, глубокие, почти фиолетовые тени под глазами, говорящие о ночах без сна.       — Я… справлюсь… — голос Пакстона был хриплым шёпотом, обрывком звука. — Не нужно… меня защищать.       — Пакс, не говори так! — вырвалось у Ринальди громче, чем он планировал, и эхо отразилось от голых стен. Оператор у «Зеркала» не подал вида, но Рин знал — аппарат уже начал свою работу, фиксируя малейшую трепетную ноту. — Ты не в состоянии сейчас защищаться от неё. Ты всегда помогал мне. Дай теперь я помогу тебе.       В потухших глазах Пакстона, на дне, мелькнула искорка — не надежды, а горького, полного понимания и отчаяния. Он осознал. Осознал, что не сможет защитить себя. Осознал тень морализации, нависшую над ним. Осознал, что Ринальди стал его единственным шансом.       Дверь открылась беззвучно, впустив Марлин. Она вошла с той же неспешной, безразличной грацией, что и всегда. Ни гнева, ни подозрения — лишь абсолютная, почти инопланетная собранность. Она прошла к единственному стулу и заняла его, откинувшись на спинку, в позе, одновременно расслабленной и безраздельно властной. Её неоновые, лишённые тепла глаза скользнули по оператору, подтверждая готовность системы, а затем перенеслись на номадов. Ринальди встретил её взгляд, пытаясь скрыть за привычной маской безразличия бурю внутри. Пакстон же не поднял головы, но его пальцы, сцепившиеся в белый от напряжения замок на коленях, медленно и нервно шевелились. Его тело, вопреки заблокированному сознанию, выдавало животный ужас.       — Пакстон, — её голос был ровным, как гул генератора. — Ты способен нести ответственность за свои слова в этом кабинете, или ты делегируешь её Ринальди?       Формулировка вопроса была холодной и пугающе точной. Шредер невольно дёрнулся на стуле. Сенсоры Зеркала, без сомнения, зафиксировали резкий всплеск его биоэлектрической активности — коктейль из тревоги и яростного протеста.       — Пакстон, повторяю вопрос… — начала Марлин, но не успела закончить.       Иберра резко, почти судорожно, мотнул головой. Отказ.       — Хорошо, — заключила она без тени разочарования или одобрения. — Но твоё физическое присутствие необходимо для калибровки Зеркала. Кроме того, статистика показывает, что определённые стимулы могут спонтанно реактивировать речевые функции даже в глубоко травмированном состоянии.       Её взгляд скользнул по сгорбленной фигуре Пакстона, и в нём на мгновение мелькнуло что-то похожее на бесстрастную диагностическую оценку. Для неё он всегда был переменной с высоким эмоциональным коэффициентом погрешности, непригодной для точных расчётов, но всё ещё функциональной на базовом, физическом уровне. Теперь же эта переменная стремилась к нулю.       — Ринальди, первая тема нашего разговора касается миссии. Из-за моей стратегической ошибки — не выдать вам маски для повышения уровня доверия со стороны подозреваемого Пауоло — мы вынуждены разбирать последствия.       Она сделала паузу, её неоновый взгляд скользнул по лицу оператора, затем замер на Шредере. Давление в комнате, казалось, возросло на несколько пунктов.       — Однако, прежде всего, я хочу выразить тебе… вам обоим, признательность за выполнение миссии в заданных условиях. Пауоло действительно не являлся шпионом или предателем. Его мотивация, как вы и зафиксировали, сводилась к защите семьи. Его смерть — это следствие его собственного выбора, Ринальди. Не ваша вина. И не Пакстона.       Шредер внутренне всегда придерживался этой же холодной логики: каждый сам несёт ответственность за свои решения. Но услышав это из её уст, отлитое в форму бесстрастного вердикта, он почувствовал не физиологическую тошноту, а нечто худшее. Это была правда, лишённая всего человеческого, и оттого звучащая чудовищно.       — Переходим к следующему пункту, — Марлин сверилась с текстовой голограммой, где висел его отчёт и… ещё один. Шредер почувствовал, как напряглись мышцы его спины. Чей ещё отчёт мог быть? Чьи глаза, кроме его, видели этот хаос? — Согласно совокупным данным, на месте происшествия вы были не одни. Помимо семьи Пауоло, присутствовало третье лицо. И, — её брови, всегда такие статичные, дрогнули на миллиметр, и Зеркало тут же отозвалось тихим нарастающим гулом, — согласно ряду показаний, четвёртое.       Лидер «Зова» замолчала, дав пространство для ответа. Её взгляд, тяжёлый и неумолимый, был прикован к Ринальди. Он смотрел в её глаза, словно в бездонный колодец, и боялся отвести взгляд. Глубинный, животный инстинкт шептал, что любое отведение глаз будет расценено как слабость, как признание вины, и тогда щелчок затвора прозвучит незамедлительно.       — Были, — его собственный голос прозвучал хрипло. — Один в униформе «Зова». Второй… личность не установлена.       — Ты уверен в том, что личность второго человека вам неизвестна? — её вопрос повис в воздухе, острый и точный, как игла.       Ринальди внутренне дрогнул. Мониторы Зеркала отреагировали мгновенно — учащение пульса, микрожимы лицевых мышц, скачок кожно-гальванической реакции. Марлин медленно перевела взгляд на оператора. Тот, не произнося ни слова, лишь коротко кивнул. Это был кивок, полный значения, понятный только им двоим.       — Да, — выдавил Ринальди, чувствуя, как предательская влага выступает на ладонях. — Уверен. Мы его не знаем.       — У меня, однако, данные слегка расходятся с вашими показаниями, Ринальди, — Марлин мягко прокашлялась, а затем её голос, резкий и металлический, разрезал тишину: — Ворсис, зайди. Твои показания требуются.       Дверь из смежной комнаты — комнаты для свидетелей, подозреваемых или просто расходного материала — беззвучно открылась. В проёме возникла знакомая, ненавистная фигура. Ворсис Харроу. Ринальди узнал его мгновенно — эту скользящую походку, этот отстранённый, высокомерный взгляд. Он стоял посреди кабинета, его глаза были прикованы исключительно к Марлин. И в этот момент в сознании Шредера что-то щёлкнуло. Холодный прагматик отступил, уступив место чему-то тёмному и яростному. Это он. Именно он их сдал. Именно он пришёл сюда, чтобы довершить начатое. И теперь тонкая, ледяная нить злости начала сжиматься у него в висках.       — Присутствие Ворсиса в квартире также не было санкционировано, однако наша проверка показала, что его визит к Пауоло был продиктован личными мотивами. В целях сохранения конфиденциальности я не стану их раскрывать — пусть это останется между ними.       Ринальди механически кивнул, и на его губах на мгновение застыла кривая, невольная усмешка. Вот как карты легли.       — Что-то не так, Ринальди? — её голос, ровный до бесчувственности, вернул его к реальности.       — Нет, мэм. Всё… — Шредер выдохнул, и в этом выдохе слышался сдавленный гул ярости. Зеркало отозвалось нарастающим низкочастотным гулом, фиксируя всплеск. — Всё в порядке. Я хочу услышать версию Харроу.       — Ворсис покинул квартиру в момент появления четвёртого лица, — на голограмме всплыла фотография. Снимок был сделан с балкона, пока Харроу слезал. На переднем плане — расплывчатые, но узнаваемые силуэты двух тел на полу, они с Пакстоном и фигура мародёра. — И… вы видите его не в первый раз, не так ли? Может, мне стоит освежить вашу память?       Ринальди смотрел на фотографию, на это застывшее свидетельство хаоса и смерти. Его передёрнуло от волны тошноты и гнева.       — Заказчик. Тот, кто устроил ловушку. Более года назад, — Шредер несколько раз коротко кивнул, заставляя себя говорить спокойно. — Да, он нам знаком как лжец и предатель. Но не более того, Марлин. Мы не знаем его имени и его настоящей роли.       — Я не могу принять твои слова на веру, Ринальди. У нас нет неопровержимых доказательств, что ваше крушение — дело рук его мародёров, а не тщательно спланированная инсценировка, чтобы вас внедрить.       — К чему вы… к чему вы ведёте? — голос Шредера дрогнул, предчувствие сжимало горло.       — К тому, что вы предатели, Шредер, — выпалил Ворсис, его глаза блестели злорадством. — Вы должны были передать данные по «Тени» этому ублюдку, но в последний момент струсили. Вас подослали сюда ещё год назад. Скажи мне тогда, почему вы до сих пор живы? Почему мародёры вас не тронули? Почему весь отряд был расстрелян, а Иберра — нет?       — Ты… несёшь полную… чушь, — прохрипел Пакстон, его голос был слабым, но в нём впервые зазвучали ноты чего-то, кроме апатии. — Меня… у конвоя…       — Да-да, потому что тот мародёр был сумасшедшим, он кидался на всех! Но в других случаях…       — Ворсис, говори только тогда, когда я задаю тебе вопрос, — голос Марлин прозвучал резко и властно, словно удар хлыста. — Твои эмоциональные показания лишь запутывают следствие, — она снова повернулась к номадам, и её тон смягчился, став почти что сочувственным, что было пугающе неестественно. — Если выражаться менее грубо, чем Ворсис, то да… Вся картина выглядит так, будто вас внедрили ко мне для слежки. Намеренно или нет — неизвестно ни вам, ни нам. Дело крайне мутное. Есть доказательства как в вашу пользу, так и против вас. Но последних… К сожалению, больше, чем хотелось бы.       Марлин смахнула голограмму, и теперь она смотрела на них прямо. Она действовала уже не как следователь по протоколу, а как вершитель своей воли.       — Теперь буду говорить только я. Это мой вердикт, вынесенный не единолично, а на основе консенсуса с другими лицами, изучавшими данную ситуацию. Поэтому мнение нельзя назвать субъективным, — она прокашлялась, и в её голосе на мгновение прозвучала усталость, тут же подавленная железной волей. — Пакстон Иберра и Ринальди Шредер, вы обвиняетесь в непреднамеренном шпионаже и сокрытии информации, имеющей стратегическое значение. На Пульсе Пакстона были обнаружены повреждённые файлы, относящиеся к проекту «Тень». Файлы, которые вы должны были удалить в комплексе, но которые каким-то образом оказались у вас. Согласно одной из версий, эти данные вы планировали передать враждебному элементу — тому самому мародёру, — но в последний момент в вас проснулась… совесть или же остатки преданности, — Марлин горько усмехнулась, будто сама не верила в такую возможность. — Это не отменяет того факта, что имел место умысел на передачу данных противнику. Против вас свидетельствует не только Ворсис, но и целый ряд улик, накопленных за месяцы вашей службы. Мною и органами безопасности было проведено расследование, подтвердившее вашу виновность. Поэтому мой приговор таков…       Марлин взглянула на Ринальди. Она никогда не видела его таким — не холодным и расчётливым, а по-настоящему, до дрожи в сжатых кулаках, напуганным. Затем её взгляд скользнул на Пакстона. И тут она увидела нечто удивительное — её слова, словно удар электрошока, пробудили его. Пустота в глазах сменилась живым, животным ужасом. Остатки страха и инстинкт самосохранения прорвались сквозь толщу апатии.       — Пакстон Иберра приговаривается к психофизиологической коррекции в связи с утратой психологической стабильности, делающей его непригодным для дальнейшей службы. Ринальди Шредер — к исправительным работам сроком на восемнадцать месяцев с последующим пересмотром его статуса и потенциальным возвращением в строй. Ты не подлежишь морализации ввиду твоей операционной исправности и текущей потребности клана в квалифицированных кадрах.       — Марлин, это же бред! — крикнул Ринальди, вскакивая со стула. Вся его холодная рассудочность испарилась, уступив место яростной, неконтролируемой вспышке гнева. Он впервые в жизни чувствовал себя настолько… живым и настолько беспомощным одновременно. — Вы поверили одному человеку? Одному?!       — Одному человеку и десяткам улик, Шредер. Успокойся, — Марлин тоже поднялась, её движения были плавными и неспешными. Она направилась к выходу, и Ворсис, как собачка, последовал за ней. — Мы детально изучили все доказательства. Вся цепочка ведёт к вам. Особенно убедительными выглядят файлы на Пульсе.       — Это была ошибка! Нас взломали! Тот мародёр подсунул нам эти данные! — Шредер ринулся вперёд, перехватывая её за протез-предплечье. Его пальцы впились в холодный полимер.       — Разумеется, он использовал вас. Но вашей ошибкой было позволить это сделать, — она с силой вырвала руку, её лицо оставалось невозмутимым. — Пожалуйста, возьми себя в руки и проследуй вместе с Пакстоном в казармы без сопровождения охраны. В противном случае вы будете немедленно доставлены в гауптвахту. У вас есть трое суток до исполнения приговора.       — Отлично! — зло выкрикнул Ринальди, его голос сорвался на крик. — Отлично! Только никаких исправительных работ, — он сделал шаг вперёд, его глаза горели холодным огнём. — Я требую пройти психофизиологическую коррекцию вместе с Пакстоном. Если вы откажете, я найду способ прекратить своё существование. Гарантирую.       Марлин медленно, очень медленно повернулась к Шредеру. Она смотрела на его лицо, искажённое не детской истерикой, но ледяной, абсолютной решимостью. Этот парень не блефовал. Он не умел блефовать. Он просто констатировал факт.       — Что ж, — её голос прозвучал почти тихо, без эмоций. — Так мне даже легче. Через трое суток ты отправишься на ПФК вместе с ним.                     На следующий день, с тяжёлым знанием приговора в груди, словно кусок льда за пазухой, номады сидели на холодной скамье в стерильном коридоре у кабинета психотерапевта. Пакстона ждало дополнительное, уже совершенно бессмысленное обследование — формальность для протокола перед стиранием. Ринальди же был здесь для иного — тактического расчёта дозировок препаратов для ПФК. Марлин, в своём холодном прагматизме, решила, что уникальные навыки Шредера стоит сохранить даже в морализованном состоянии. Лучше получить идеально откалиброванный инструмент, чем лишиться его навсегда. Мёртвый гений был бесполезен; лишённый воли, но рабочий — всё ещё актив в её коллекции.       Пакстон, парадоксальным образом, обрёл некие проблески ясности. Возможно, это был последний всплеск сознания перед закатом, а может — принятие неизбежного. Он говорил тихо, односложно, но говорил. Его взгляд, ещё недавно пустой и устремлённый в никуда, теперь фокусировался на лице Ринальди. Он искал в его чертах опору, и его пальцы, цепкие и холодные, не отпускали рукав куртки друга — тогда как всего днями ранее он не выносил никаких прикосновений. Приговор повис над ним дамокловым мечом, и под его тяжестью он окончательно сник, превратился в покорную, апатичную тряпку. Мысли о сопротивлении даже не возникали — лишь тупое, животное ожидание конца.       В то время как сознание Пакстона гасло, разум Ринальди работал с бешеной скоростью, словно перегруженный процессор. В его голове вспыхивали и рассыпались обрывки планов, схем, отчаянных идей по их спасению. И каждый такой мысленный взлёт упирался в один и тот же, облитый холодным потом вывод: выбраться отсюда, не переступив через трупы — и виновных, и невинных — было невозможно. Его внутренний кодекс, и без того гибкий, теперь трещал по швам под напором яростного, всепоглощающего сопротивления самой системе «Зова».       Дверь из кабинета подготовки к ПФК с лёгким шипением отъехала, и на пороге возник Ворсис. Он выглядел ещё более измождённым и нервным, чем вчера; его глаза были запавшими, а пальцы непроизвольно подрагивали. Харроу скользнул взглядом по номадам, и на его губах заплясала кривая, усталая усмешка.       — Скоро будем в одной лодке, пассажиры, — его голос звучал хрипло.       Ринальди, не поднимая головы, зло посмотрел на него исподлобья, коротко и с презрением фыркнув.       — Отвали.       — Да не верти ты нос, — Ворсис махнул рукой, в его жесте сквозило не раздражение, а какая-то обречённая усталость. — Я тоже… добровольно записался на морализацию. С меня хватит.       — Да что ты? — тихо, почти шёпотом, произнёс Пакстон. В его голосе, слабом, но живом, пробивалась едва уловимая, горькая искорка. — Совесть, значит, проснулась?       — Правду я выяснил. Смысла болтаться здесь, в своём уме, больше нет. Поэтому и хочу сдохнуть. Но не перманентно.       — Какую такую «правду» ты вынюхивал у Пауло? — встрял Ринальди, его голос был резким.       — Виноват ли Пакстон в гибели того отряда… И в целом… отыскивал «правду» для нашей дорогой Марлин.       Шредер коротко и едко усмехнулся.       — И что? Каковы вердикты, крыса?       — Воу, пацан, — Ворсис устало провёл рукой по лицу. — Я и не знал, что у тебя есть зубки. Казался более… сдержанным.       — Не для таких, как ты, урод.       — Уймись. Моя кара придёт через час. Ваша — через два дня. Мы квиты, — Харроу сделал шаг, чтобы уйти, затем замер, не оборачиваясь. Его спина была напряжена. — Для Марлин я нашёл только ложь… — он замолчал, подбирая слова. — А Пакстон… Пакстон не виноват в смерти моего друга. Того, что был в отряде. Но он выжил. Почему-то именно он. А мой друг — нет. И мне… от этого просто грустно.       С этими словами, бессвязными, глупыми и по-своему пронзительно искренними, Ворсис быстро зашагал прочь, словно убегая от собственных слов. И снова, как чёрная нить, протянулась через всё это месть. Снова ненависть. Снова они, номады, оказались в эпицентре чужих драм и сведений счетов.       Ринальди горько, с надрывом выдохнул, опустив голову на руки.       — Как же меня всё это заебало…       Пакстон медленно повернул к нему лицо. В его потухших глазах мелькнула тень чего-то, напоминавшего прежнюю, мягкую иронию.       — Говоришь… нормальными словами в последние свои деньки, Рин, — его губы дрогнули в подобии улыбки. — Растёшь.       Шредер, не поднимая головы, с раздражением пнул его сапогом по коленке, но в уголке его собственного рта дрогнула неподвластная воле улыбка — горькая, усталая, но настоящая.       Дверь в медицинский сектор психологического здоровья с грохотом распахнулась, впустив двух запыхавшихся и явно не принадлежащих к этому стерильному миру людей. Фирс и Зэра ворвались внутрь, нарушая давящую тишину гулкого коридора. Капитан был похож на пучок живых нервов — его лицо заливал неестественный румянец, глаза метались, а дыхание сбивалось. Но даже его тревога меркла перед неестественным напряжением Зэры. Её лицо, обычно представлявшее собой идеальную маску бесстрастия, сейчас было искажено не эмоцией — мутация надёжно блокировала страх и тревогу, — а чем-то иным: чистой, концентрированной целеустремлённостью. Её тело было натянуто, как тетива, каждый мускул собран, а взгляд, лишённый привычной аналитической отстранённости, был острым и неумолимым. Весть, очевидно, дошла и до них.       — Парни, чёрт возьми, что происходит? — выдохнул Фирс, его голос сорвался на повышенные, почти истеричные тона. Он схватился за голову. — Как вы до этого докатились? До ПФК, блять!       — Пакстон, — голос Зэры прозвучал резко, но в нём впервые слышались не данные, а настоящая, живая тревога. — Сводки указывают на катастрофическую нестабильность твоего психоэмоционального состояния. Но это… Вы… Почему… Как такое вообще могло случиться?       Номады переглянулись. И в этот миг, сквозь толщу апатии у одного и яростного отчаяния у другого, прорвалось что-то истерично-смешное. Абсурд ситуации был настолько оглушительным, что даже не оставалось сил на смех. Они лишь бессильно пожали плечами, их безмолвный ответ был красноречивее любых слов.       Фирс и Зэра плюхнулись на скамью напротив, отчего та жалобно заскрипела. Капитан схватил Пакстона за колено, яростно потрясая ею, будто пытаясь встряхнуть и вернуть к жизни.       — Почему вас обоих, слышишь, обоих, ведут на ПФК?! — в его голосе звучали уже не просьбы, а требования. — Что случилось? Говори!       — Я нестабилен, — тихо, почти шёпотом, пробормотал Пакстон, и Фирсу пришлось наклониться, чтобы расслышать. — Зэра всё правильно сказала. А Рин… Рин не согласен со своим приговором. Поэтому он пойдёт под нож вместе со мной, — он медленно перевёл на них свой усталый взгляд. — Ребят… Всё в порядке. Мы… мы смирились.       — А мы — нет, идиотина! — Фирс грубо толкнул Пакстона в плечо, а затем, для равновесия, и Ринальди. В его глазах стояли слёзы ярости и беспомощности. — Слушайте, нет! Нет! Так не пойдёт! Зэра, — он повернулся к командиру, — мне понадобится твоя помощь… И Ксиру нужно будет подключить.       — Подключим кого угодно, — отрезала Зэра, её голос был низким и решительным. Она смотрела прямо на номадов, и в её лишённом эмоций взгляде горела стальная воля. — Вы не пойдёте на ПФК. Нет.       — Да кто вас слушать-то будет? — горько усмехнулся Ринальди, жестом указав на окружающие их стерильные стены, олицетворявшие всю мощь системы. — Марлин уже всё решила.       — Нас уже не слушают, — парировал Фирс. — Так как мы находимся в дружеских отношениях с «подозреваемыми», наши показания были отклонены как предвзятые и эмоционально окрашенные. Но, к счастью, нас не включили в список соучастников. Это оставляет нам манёвр. И возможность кое-что сделать.       — Фирс, не дури, — почти хором, с одной и той же усталой обречённостью, сказали оба номада.       — Не будет, — твёрдо ответила за него Зэра. Её слова прозвучали как приговор, но на этот раз — в их пользу. — Мы будем дурить впятером. Вы, я, он и Ксира. Завтра. Утром. В кладовке за третьим энергоблоком. Составим оперативный план по вашей эвакуации, — она пристально посмотрела на них, и в её взгляде не было ни тени сомнения. — Готовьтесь. К худшему. К бою. И, возможно, к смертям.