Сборник внесюжетных историй «Чёрного Ноября»

      

Первый месяц

      Один месяц бездействия на самом отшибе Степи. На границе между Мёрзлыми Землями и пустыней. Здесь было холоднее, чем в центре, но намного, намного теплее, чем в Землях. Градус еле доходил до нуля (обычная температура Степи плюс пятнадцать), но этот ноль согревал лучше, чем огонь. Номадам надоело одеваться в тяжёлую одежду для метелей и снежных холмов, надоело неуклюже передвигаться, надоело каждый раз снимать десять слоёв одежды. Все пуховики и термобельё они сожгли в огне до нитки, чтобы не помнить о Мёрзлых Землях. Напоминанием были лишь шрамы и сумки, оставленные Фирсом.       Пакстон много спал, даже слишком много. Он бодрствовал примерно четыре-шесть часов в день, иногда разбивая их на два часа. У него перестали дрожать руки, дёргаться нервы на лице, он перестал грызть ногти и чесать голову от паранойи. Несколько раз они вместе снимали стресс, когда была глубокая ночь и никто их не мог услышать и увидеть. Ринальди видел, что его друг начал потихонечку восстанавливаться и принимать их свободу, но ещё не пользоваться ею. Если Шредер раз в три дня выходил на улицу, то Иберра носа из комнаты не совал без крайней необходимости.       Рин несколько раз думал об их побеге. И осознал одну вещь: не важную, но она, возможно, поспособствовала их побегу. Эмоциональная пустота. Пакстон всегда подвержен эмоциям и чувствам и иногда они становились его бедой и только мешали действовать трезво. Ринальди эмоционировал меньше, но, если они заставали его врасплох, он действовал радикальнее своего друга, что отрицательно сказывалось на их положении. В этот раз… оба будто лишились эмоций на всё время их плана. Ринальди видел в глазах Пакстона испуг и потерянность, но действовал он без промедлений. Даже его глаза были, хотя слегка туманными, но адекватными и спокойными. Он же, Шредер, вообще не помнил своих ощущений. Только ощущения движений тела. И это ещё один фактор, который помог им выбраться. Возник он, конечно, от миорелаксантов и психостимуляторов.       Почему Ринальди вспоминал об этом?       Потому что сейчас его заражала появившаяся паранойя и паника, намного хуже, чем перед планом. Ещё ничего не кончено. Прошёл только месяц, их сто процентов ищут и когда-нибудь найдут, но что с ними сделают? Даже дьявол не знает. Он не мог поговорить с Пакстоном, он видел, что его друг наконец-то стал выглядеть здоровым и бодрым. Рин не хотел снова тревожить его мысли. Может, он тоже заражён паранойей, но научился её не замечать. А может, ему настолько надоело жить в состоянии тревоги, что он её откинул и решил — пока есть время, он восстановит силы перед новым броском через Степь. А Ринальди не мог этого сделать, он старался не потерять бдительность в тот момент, когда она так будет нужна. И с этими параноидальными мыслями он оставался один на один, говоря Пакстону, что его дрожь возникла из-за бессонницы, спровоцированной вколотыми миорелаксантами.       

***

Третий месяц

      В скором времени номадам стало не по себе от затворнического образа жизни. Они давно не разговаривали с людьми и сторонились их, если они встречались по пути в продуктовую лавку (только туда они и выходили). Люди были дружелюбными, но в каждом номады пытались разглядеть шпиона. И в какой-то момент они осознали, что от этого начали сходить с ума. Никто не пытался выследить их, никто не проникал в их комнату, пока они отсутствовали или спали, никто не справлялся о них у хозяина дома, в котором они жили. Здесь никто не желал им вреда. Это маленькое осознание подтолкнуло их к социализации. Снова.       Первое время они не хотели знакомиться с гражданами города за пределами дома, в котором обитали, поэтому они начали с простого: хотя бы здороваться с хозяином, его дочерями и сыном. Для хозяина они явно показались подозрительными, но никакого неуважения и неприязни он не показывал, если вообще они присутствовали между ними. Спустя пару недель, хозяин сам позвал номадов на совместный ужин — кроме них у него пока никто не проживал. Сначала ужин был тихим и неловким, мужчина присматривался к номадам, а они к нему. Мужчина явно был проницательным, повидал много на своём веку и знавал многих людей. Поэтому разговор он начал с этого:       — Я вижу, что вы местные, но в бегах. Предполагаю, что номады — я им тоже был, поэтому, если я угадал, то мы друг другу свои. Если вы разыскиваетесь, то знайте: никто вас тут не выдаст. Кто-то из-за сожаления, кто-то из-за опасности стать крайним. Сколько надо — столько и живите у меня. Вы молодые, слишком тихие, аккуратные и порядочные, гасить вас никто не будет, если вы таковыми на самом деле являетесь, а не притворяетесь.       После этого в глазах Пакстона и Ринальди загорелся огонёк. Надежды. Светлого будущего. Шанса. Чего угодно, но не паранойи и безнадёжности. Вечер стал набирать обороты. Для «сближения» мужчина принёс бутылку вина. Иберра без задней мысли поддержал эту идею, но Ринальди отказался и советовал сделать так же Пакстону. Он боялся, что вино отравлено. Мужчина первый отпил из бутылки, чтобы показать, что с вином всё в порядке. Он понял, чего боялся Рин, и решил показать, что его опасения напрасны. И всё же Шредер отказался. Потому что он попросту не пил.       Бутылочка закончилась быстро, новую начинать не стали. Хозяин дома налил чай и принёс обычный пирог с вишней. С едой и питьём разговор шёл куда быстрее.       Сначала задавался вопросами Пакстон. Он спрашивал о семье хозяина, о его мелком «бизнесе», если сдачу комнат на отшибе можно так назвать, о городе. Мужчина отвечал с охотой, но быстро. Раньше у них была полная семья, но жена покинула Сириус. Она не хотела обитать на этой проклятой и безжизненной планете всю жизнь, поэтому полетела искать новую в другой системе. Дети остались с ним, чтобы помочь с поселением. Сейчас ему около восьмидесяти (хотя Пакстон до последнего думал, что ему нет и шестидесяти пяти), детям от сорока до пятидесяти. Покинуть старого отца они не могут, поэтому семьи всех трёх детей находятся тут же. Он слишком многое сделал для них, и они боятся, что от одиночества он может занемочь. Старшие дочери были приятными женщинами, одна инженер города, вторая местный автомеханик, сын же был главным специалистом по безопасности, молчаливый, но улыбчивый. «Бизнес» шёл волнами: когда свободных комнат не было, когда не было занято ни одной. Это не зависело от сезона, погоды или ситуации на Сириусе. Это чистая случайность. Сейчас комната была занята одна и номадами.       Город же самый обычный и абсолютно непримечательный, живёт сам по себе и ни от кого не зависит. Припасы пополняются обычной контрабандой через проверенных лиц. Сам городишко вырос из руин электростанции. А большего сказать нечего.       Потом уже мужчина задавал вопросы номадам, но он был настолько избирателен и аккуратен в них, что Пакс и Рин сразу поняли: он не хочет знать, почему они в бегах. Он тоже спросил каждого о семье, об их родной планете и о ситуации у номадов (в целом как ведётся сейчас их деятельность по Степи, есть ли различия с его временем). Ринальди ответил коротко на первую часть вопросов: «Моя семья — он». Хозяин улыбнулся и кивнул своим мыслям, но Пакстон быстро добавил:       — Ох, нет, вы не о том подумали… Ринальди сирота, я же его нашёл в трущобах. Он укусил меня за ухо и после этого мы подружились, — все за столом посмеялись. История звучала так же нелепо, как и выглядел сам Пакстон.       Про настоящие семьи они рассказали немногое, так как не любили вспоминать прошлое. Оно было слишком хорошим для этого ужасного времени. А про номадов они говорили около двух часов, пока старик сам не уморился разговаривать. Чаще всего говорил он и рассказывал о своей деятельности в молодые годы. Пакстон и Ринальди отчасти узнавали себя — номады никогда не меняются. И если номад ушёл в отставку, он навсегда им останется.       После того вечера для Пакса и Рина всё начало меняться. Суровый, отстранённый мир, состоящий из погонь, выстрелов и страха, вдруг обрёл крошечную, но тёплую точку опоры. Этот дом на отшибе, с его простыми заботами и тихими вечерами, стал для них не просто укрытием, а своего рода лекарством. Они снова научились ощущать вкус еды, а не просто поглощать калории. Снова слышали смех, не настораживаясь, а подхватывая его. И самое главное — они снова видели перед собой людей, а не потенциальных врагов или безликие цели.       Их вечера за общим столом стали ритуалом, повторяясь с завидной регулярностью. Вскоре к хозяину дома стали присоединяться его дети со своими семьями. Они принимали беглых номадов без лишних вопросов, с тем же простым радушием, что и их отец. Они рассказывали о своих буднях, спорили о пустяках, смеялись над шутками молодых внуков.       В этих встречах не было ни намёка на жалость или снисхождение. Было лишь молчаливое, но прочное признание: вы свои. Вы часть нашего мира, каким бы он ни был. И эта простая, почти семейная обстановка, этот бытовой, лишённый героизма уют, сделали для их исцеления больше, чем все попытки заглушить прошлое. Они медленно, но верно возвращались из бездны паранойи и отчуждения туда, где начиналась их настоящая сущность — в окрестности, где каждый изгой, каким бы одиноким он ни был, знает, что за его спиной стоит другой такой же. Они снова стали номадами не только по названию, но и по духу — людьми, для которых чужая беда и чужая радость становились своими. И в этом хрупком мире, собранном из обломков доверия и простого человеческого тепла, они наконец обрели силы смотреть вперёд.       Хозяин дома решил выдать им комнату побольше: он увидел, что их вещи занимают больше места, чем мебель, и номады буквально ходят по ним, чтобы протиснуться к кровати или ванной комнате. Новая комнатка была даже со своей мини-кухней, состоящей из двух переносных конфорок на тумбе и низкого холодильника. Можно сказать, небольшая квартира. Одежду он тоже посоветовал сменить, старую сжечь так же, как и ту, в которой они приехали. У него был целый лишний гардероб старой номадской одежды, в которую он уже не влезал, а выкидывать было жалко. Ведь это его история и он хотел её кому-то передать. И сами вещи были качественными и в какой-то мере красивыми. Мужчина был своего рода модником. Пакстон и Ринальди были лучшими кандидатами для этой одежды, по его мнению. Только некоторые вещи пришлось доставать аж со времён его пятнадцатилетнего возраста. Потому что в те годы он был такой же, как и девятнадцатилетний Ринальди. И даже больше, Рину вещи были слегка велики.       — Ну а чего ты такой маленький вырос? — в шутку спросил Пакстон.       — Твой друг, может, и маленький, но он крепко и хорошо сложен. Его тело да в учебник по анатомии.       Ринальди был смущён, а Иберра хохотал без умолку. Чистая правда, но реакция Шредера слишком умилила Пакстона. Но Рин был рад увидеть, что Пакс наконец начал смеяться, хотя и над ним.       От нечего делать, номады навязались к хозяину в помощники: где-то починить полку, где-то забить обратно половицу, где-то настроить компьютер. Потом он стал высылать их в торговую лавку, где покупались все продукты для семьи. Там номады познакомились с продавцом, он был хорошим, но так и норовил втюхать что-то лишнее и дорогостоящее незнакомым лицам издали. Но получилось так, что Пакстон сам умудрился втюхать продавцу нож из «Зова» (опознавательные знаки были стёрты наждачкой), продавец был рад находке, не зная, откуда она, но зная, что сделана она качественно.       На третий месяц хозяин познакомил номадов с барменом в их маленькой таверне, где собирались работники систем обеспечения города (но, почему-то, не гражданские). И он тоже был бывшим номадом, но молодым, ему было сорок два. Ушёл он из-за раны в бедре, которую можно было вылечить только дорогостоящим протезом, который позволить он, конечно же, не мог.       Хозяин навёл их друг на друга не случайно. Одним днём он услышал, что Пакстон и Ринальди обсуждали покупку новых Пульсов, но не через официальные источники. А неофициальных у них не было. Этот бармен был посредником между незаконным продавцом и вором Пульсов, зато надёжным. Ворует у богатых, отдаёт нуждающимся (но не бедным, цены были у него высокие). Номады были готовы заплатить сумму в пять знаков, лишь бы всё прошло анонимно и быстро. Происходило это так: бармен прямо при них делал заказ на два Пульса старой модели, оставлял координаты и удалял канал, по которому связывался. В течение трёх часов хозяин, номады и бармен сидели в таверне и обсуждали номадские секреты. Бармен немного кичился своей опытностью, но потом понял, что Пакстон и Ринальди хотя и молодые, но опытнее его. Он даже похвалил их за это. А по возвращении в комнату на крыльце они увидели коробку и деактивированный дрон с голографической припиской: «Уничтожь меня». Номады совсем не ожидали, что они приедут настолько быстро.       С наступлением вечера они приступили к диагностике новых Пульсов. Ринальди, подключив устройства через терминал хозяина, запустил глубокое сканирование. Процессор прошёлся по всем секторам памяти, проверяя прошивку на наличие закладок, троянов и скрытых трекер-модулей. Результат был чистым — нулевые подозрительные активности.       Далее он перешёл к аппаратной части. Вскрыв заднюю панель, он проверил состояние аккумулятора. Уровень деградации ячеек был нулевым, циклы перезарядки отсутствовали — устройства были абсолютно новыми, с завода. Это были базовые модели, без биометрических сенсоров и нейроинтерфейсов, что идеально соответствовало их потребностям в анонимности.       Пакстон тем временем извлёк чипы, переданные Зэрой ещё в вездеходе. Ринальди аккуратно вставил кристаллы в защищённый слот. На экранах Пульсов мгновенно отобразился новый раздел — зашифрованные кошельки. Суммы на них вызвали у номадов тихое потрясение. Ресурсов хватило бы на несколько лет спокойной жизни где-нибудь на окраине Степи.       Однако тратить эти деньги они не планировали. Это был их стратегический резерв, неприкосновенный запас на самый крайний случай. Искушение осесть в этом тихом городе и забыть о прошлом было велико, но они понимали — это иллюзия. Рано или поздно им придётся вернуться в центр Степи, в водоворот событий, где их ждали старые враги, нерешённые вопросы и работа.       Да, они хотели «восстановиться» в деятельности номадов и снова находиться в опасности, но к той, к которой они привыкли. Без договоров с системой, без подписания документа о конфиденциальности, без вечного надзора и боязни морализации. И главное — на свободе.       Предыдущих контактов у них не осталось, поэтому они буквально начинали свою деятельность заново. И снова им помог хозяин дома. Кстати, по документам его зовут Барри, хотя он представлялся другим именем. Барри предложил им побыть номадами этого города и помочь ему. Получить контрабанду ресурсов, отвезти документы по сотрудничеству другому городу, сопроводить гражданский автобус, побыть пару дней на КПП охраной. И, когда номады это услышали, они выдохнули с облегчением. Они вернулись. Домой.

***

Четвёртый месяц

      Работа на Барри бы лёгкой и добровольной, поэтому она никак не оплачивалась, за исключением бесплатного крова, еды и связей. Хозяин дома познакомил номадов с хорошими людьми, которые, в свою очередь, тоже имеют не мало контактов по Степи. Совпало даже так, что они вышли на своих старых партнёров. Они в целом рассказали Паксу и Рину, что сейчас происходит у номадов и куда лучше податься работать, чтобы сохранить анонимность. Несколько раз Пакстон пытался связаться с Николасом или Марко, но оба не отвечали. Пульс был новый, а братья Бартлетт имели привычку не отвечать на незнакомые идентификаторы.       В целом, можно сказать, что они вернулись в свою стезю и окрепли. Тело требовало большего, а кошелёк со «свободными» деньгами опустошался. Номады решили покинуть город Барри и выйти на большак*. Ринальди слегка опасался этой затеи из-за риска слежки, но он был согласен, что им необходимо зарабатывать деньги, а лучший путь — вернуться к своей проверенной деятельности.       Первые два задания накинул им бармен и их бывший партнёр, оба были на расстоянии сотни километров, а друг от друга имели расстояние в двадцать километров. Здесь правило Мёрзлых Земель не работало. Если было указано сто километров — значит, на деле было сто километров. И тут появилась первая проблема: у них нет машины. Пакстон пошёл выяснять, кто из населения города в семьдесят человек может дать машину на время (в аренду) или продать её. Поиски продлились около трёх дней. Большинство граждан не имели транспорта за ненадобностью, те, кто имел, работал на нём грузчиком, перевозчиком или водителем. Только трое на весь город согласились дать свою машину. И только один их устроил.       Первый человек предлагал убитую машину, грозившуюся развалиться уже на втором километре. На ремонт сейчас денег не было, времени тем более, поэтому номады вежливо отказались. Второй предлагал машину в аренду, она была в удовлетворительном состоянии, с новым двигателем и солнечными панелями, но в противовес ей была почти такая же машина, но на продажу. Аренда для номадов значила, что в любой момент хозяин попросит машину обратно, если она ему понадобится. Следовательно, этот вариант отпадал. И они купили машину у третьего человека. Крепкий, угловатый, приземистый вездеход, который с первого взгляда внушал ощущение надёжности. Это был «трудяга», чья прочность была его главным оружием. Корпус из матового чёрного металла, покрытый сетью мелких царапин и сколов, свидетельствовал о прожитых годах, но не о слабости. На колёса были надеты массивные дисковые щитки из износостойкого полимера, защищавшие не только от летящих камней, но и от попыток пробить покрышки или заклинить ходовую часть. Стёкла, включая лобовое, были заменены на прозрачный бронекомпозит, устойчивый к ударам и царапинам. На крыше и капоте располагались гибкие солнечные панели, встроенные почти заподлицо с поверхностью, чтобы не цепляться за низкие ветки или арматуру в руинах. Сзади был приварен усиленный багажник с ящиками для снаряжения, а на дверях едва виднелись следы от снятых опознавательных знаков — машина явно когда-то принадлежала какой-то организации, но теперь была чистым листом. В салоне пахло машинным маслом, слабым ароматизатором и старой кожей. Никакого намёка на роскошь, только функциональность: усиленные сиденья с четырёхточечными ремнями, дополнительные порты для зарядки аппаратуры и перемотанный изолентой штурвал.       Такая машина была изначально у Пакстона, когда он только начинал свою деятельность. Такая машина служила ему до тех пор, пока он не оставил её в гараже у Джеймса Бартлетта — отца Николаса. Сейчас он не хотел появляться в Эосе и забирать её, но он обязательно это сделает. А эту продаст. Может быть, самому Марко.       Полдня они пробовали её на равнинах Степи, на ухабистых дорогах в каньоне, в недалёких от города руинах кожаного завода, на крутых холмах и на булыжной дороге. Вела она себя, как выразился Пакстон, «очаровательно». Она оправдала все их ожидания и стала той машиной, что могла их довезти, спрятать и уберечь.       Утром следующего дня номады попрощались с Барри, его семьёй и частью города. Они провожали их, как своих, будто выпуская взрослых сыновей в открытый мир. Кто-то даже заплакал. К полудню добрались до поселений, встретились с заказчиками и… после того дня всё будто бы вернулось на круги своя. Утро, день, ранний вечер посвящали заказам, поздним вечером искали укрытия — они не хотели оставаться в городе. Боялись и снова засесть, и попасться кому-нибудь ненужному на глаза. Место для ночлега в Степи легко можно было найти. Самое основное — это машина; выбрать для неё скрытное местечко под валунами или в широкой пещере и остаться в ней (но иногда приходилось парковаться на равнине в яме и спать на открытом пространстве). Иногда номады ночевали в мелких пещерах или гротах. Часто попадались заброшенные города, деревни, карьеры, заводы. Отдалённые места Степи они видели первый раз — они не совались сюда из-за ненадобности и низкого спроса на их услуги, поэтому каждый раз любовались новыми местами и запоминали их.       Степь сама по себе была довольно пустынной и бедной на великолепие пейзажей, но иногда попадались такие места, что дух захватывало. Один из таких был заброшенный, стеклянный город, размером в двадцать семь квадратных километров.       Город лежал безмолвным лабиринтом из хрусталя и тени. Здания, некогда сиявшие идеальными геометрическими формами, теперь походили на гигантские разбитые кристаллы, вросшие в равнину. Бесчисленные фасады из затемнённого стекла, отражавшие когда-то небо, теперь зияли чёрными провалами выщербленных окон. Сквозь проломы в стенах был виден сложный, истерзанный каркас из полимерных балок и силовых арматур. Плавные линии монорельсовых путей, некогда паривших между уровнями, теперь обрывались в пустоте, а их фрагменты свисали с высоты, словно окаменевшие потоки лавы. Сферические транспортные узлы, похожие на капли ртути, застыли с развороченными обшивками, обнажая клубки обесточенных проводников. Над всем этим возвышались шпили коммуникационных вышек, их острия скрывались в низкой пелене облаков, а опорные конструкции покрылись толстым слоем минеральных отложений, напоминающим иней. Ветер гулял по широким проспектам, завывая в аэродинамических трубах пустых зданий и гоняя перед собой перекати-поле из пыли и обломков оптического волокна. Воздух был неподвижен и холоден.       И в этом городе они ночевали на самой высокой башне, любуясь огромной, оранжево-красной равниной под закатом, изредка прерываемой холмами, а вдали острыми скалами. Оплонид висел огромной глыбой над всей Степью и уже начинал отдавать сиреневый свет на поверхность Сириуса. Вдали номады видели ещё заброшенные постройки: сферическая база, предположительно, астрономический центр, угловатый и полностью разрушенный бетонный завод, гидроэлектростанция в засохшем русле реки, а на горизонте, в атмосферной дымке, было видно, как крутились огромнейшие ветрогенераторы. Вид был великолепный, Пакстон сделал снимок на память с Ринальди на переднем плане.              Спустя время пришло время пополнять запасы и за ними номады поехали в самый ближайший город, который им встретился на пути. Им повезло — он был торговым. Здесь было всё: от еды до брони для машины. Никаких проверок документов и прав на ношение оружия, только торг и внимательность на подделку. Местная полиция тут, естественно, была, но она следила за порядком на торговых рядах и предотвращала кражи и драки за цены. Так как за последний заказ номадам заплатили чуть сверх меры за хорошее исполнение, они решили закупиться на целый месяц, а не две недели, как делали это обычно.       Пакстон взял на себя ресурсы для потребностей, а Ринальди оружейные припасы и расходники для машины. Блуждали они долго, так как на рынке не было сегментирования на продукты и патроны. Их могли продавать в одной лавке, благо, не в одном ящике. Проталкиваться было трудно, сейчас явно был час пик, тем более понедельник. Была куча туристов, путешественников, охотников, вольных военных, номадов и старост городов. Все галдели, пытались перекричать друг друга, у кого дешевле, покупатели переспрашивали цену за товар, кто-то ссорился, но охрана быстро разрешала конфликт.       Иберра торчал в очереди за сублимированным мясом и тяжело вздыхал. Было ещё и жарко на улице, так как номады давно въехали в ту часть Степи, где всегда было тепло. Если бы не солнце, то было бы легче, но оно припекало голову и слепило глаза. Сзади его толкали — нечаянно, но всё равно было неприятно. Рядом проходил полицейский и смотрел на человека за Паксом, слегка хмурясь.       Подошла очередь Иберры. Он начал тыкать пальцем в нужные ему ящики. Торговец что-то посоветовал, но Пакстон отвлёкся на злые выкрики охраны, повернулся. Его сильно толкнули в сторону, из-за чего он упал на колени у ящиков, но не сбил их. Мужчина за ним стоял с ножом и, если бы его не толкнул человек, стоящий за ним, его бы хорошо пырнули бы в спину. Охрана не медлила — они втроём выстрелили в нападавшего очередью из автоматов. Тишина была секундная, затем гомон продолжился.       Однако Пакстон не мог собраться и встать. Он смотрел на труп и пытался понять: почему? Прибежал Ринальди, как он понял, что проблема именно у Пакстона — только ему известно. Он помог другу встать, охрана справилась о состоянии Иберры, и он тихо буркнул, что всё в порядке. Но ничего в порядке не было. Труп лежал лицом в землю и на задней части шеи, под ухом был шрам. Шрам от чипа. Морализованный. «Зов».       

***

      В центральной части Степи ничего не поменялось: спрос на номадов рос, мародёры и бандиты размножались и терроризировали мирное население, на дорогах всё было также опасно. Номады наконец-то посетили Эос, где на недельку засели в доме у Бартлеттов, чтобы слежка за ними утихла. Потому что с каждым днём покушений становилось всё больше.       После торгового города, «Зов» настиг их на пути к Эосу, протаранив их машину в бок. Ринальди повредил колено, а Пакстон сильно врезался головой о стекло из-за удара. Солдат им пришлось ликвидировать, и Пакстон в этом участвовал. Он не впал в ступор или панику, просто пару дней был слишком молчалив. Затем в них стреляли с гор около большого разлома и деревни в нём. Им пришлось въехать в огромную шахту, чтобы отвязаться от погони. Путь по шахте вёл в абсолютно противоположную сторону от Эоса. Они возвращались обратно на нужную дорогу около четырёхсот километров. Там же их снова нагнали машины «Зова». Местность была знакома Пакстону, и он этим воспользовался. Он свернул с дороги на высокий холм, который заканчивался глубоким обрывом. Иберра давал по газам, машины «Зова» толкали его в багажник, никак не уступая по скорости. А затем Пакстон резко затормозил. Машины пролетели мимо и слетели в обрыв, где нарвались на каменные пики. После этого раза покушений не было, и они добрались до Эоса.       Пакстон встретился с Николасом, который чуть ли не со слезами на глазах напрыгнул на него. Он заваливал его вопросами, где он столько пропадал и почему не отвечал. Ринальди не дал Пакстону слова и вывернулся так: «У нас было длинное задание, которое завело нас в тупик. Мы долго не могли из него выбраться». Николас знал, что Ринальди не станет с ним просто так разговаривать, поэтому понял, что об их скитаниях ему никто ничего не расскажет. Также парнишка знал, что некоторые номадские секреты должны оставаться секретами. Отец Бартлеттов тоже встретился с номадами и встретил их тепло (хотя Джеймс крайне не любил связь Ника и Пакса). Иберра вежливо и аккуратно попросил остаться у них в городе на пару дней, и Бартлетт-старший согласился, сказав им снять комнату в гостинице. Николас же слёзно упрашивал оставить их у них дома. И Джеймс сдался. Просто потому, что он видел — Ник был очень рад встретить живого Пакстона.       Неделя пролетела быстро, но для каждого со своей скоростью. Пакстон наслаждался почти идиллическим затишьем: дни в доме с Николасом, помощь его отцу, Джеймсу, в автомастерской — попытка загладить вину перед семьёй за свои долгие отлучки. Иногда он подкалывал Марко, который редко появлялся дома, пропадая на работе номадом. Иберра хорошо помнил тот день, когда Марко, впервые за долгое время приехав домой, увидел в их гостиной незваных гостей — его и Ринальди. Взгляд старшего Бартлетта, полный немого негодования и раздражения, говорил сам за себя. В тот же вечер Марко, не сказав ни слова, снова укатил из города, ясно давая понять, что не желает видеть их лиц.       Следующий его приезд обернулся неожиданным поворотом. Ринальди, к удивлению всех, сам подошёл к Марко и попросил взять его с собой в разъезды по заказам. В качестве предлога он сослался на тревогу от безделья и необходимость заработка. Но истинная причина была глубже и проще: ему физически невыносимо было находиться в одном доме с Николасом, наблюдая, как этот человек даёт Иберре то, чего он, Ринальди, дать не в силах.       Пять дней, проведённых в дороге с Марко, стали для Ринальди своеобразным испытанием. Он ожидал худшего — ведь Марко славился своим скверным, агрессивным нравом. Однако реальность оказалась иной. Вдали от Эоса, от брата и Пакстона, Марко был спокоен, немногословен и даже вежлив. И в этой вынужденной изоляции, в гулком кузове грузовика, косящегося по ухабистым дорогам Степи, между ними обнаружилась странная, невысказанная общность. Два абсолютно разных человека, два одиночества, которых свела вместе одна и та же боль. Марко бежал из дома, не в силах видеть, как его брат живёт с Пакстоном, и становится счастливее. Тогда как старший брат был тем, кто омрачал жизнь Николаса. Ринальди бежал из того же дома, не в силах видеть, как Пакстон живёт с братом Марко. Их молчаливое понимание друг друга стало мостом через пропасть взаимного недоверия. Они, два самых чужих друг другу человека в этой истории, нашли точку соприкосновения в том, что оба стали беглецами от одного и того же — от счастья тех, кого любили. Они даже попытались это обсудить, но так неловко и отчуждённо, что просто в один момент замолчали и больше не разговаривали между собой.       — Ты тоже не можешь на них смотреть, да? — внезапно спросил Марко, не глядя на Ринальди, резко, как будто рубил дрова.       Ринальди выдержал паузу, чтобы подумать. Он не смотрел на Бартлетта, а пялился в окно.       — На кого?       Марко усмехнулся.       — Не прикидывайся идиотом. На твоего Пакстона и моего брата. Видеть их вместе… это как смотреть на чужой праздник из-за забора.       — Я не смотрю. Я уехал с тобой, чтобы заработать. Не более, — отстранённо ответил Рин.       — Заработать… Конечно. А я просто уехал, потому что мне там тесно, — Марко усмехнулся в воротник, без злобы, с горечью. — Они… Они сами по себе. И мы с тобой — сами по себе.       — Мы ни при чём. У них своя жизнь, — отрезал Шредер. Он не хотел обсуждать это дальше.       — Да… Ни при чём.       Наступила тягостная пауза. Ринальди не ответил. Он просто смотрел в ночь, и его молчание было красноречивее любого согласия. Диалог зашёл в тупик, потому что дальше говорить — значит признать всю глубину своей боли и ненужности. И оба предпочли снова уйти в молчаливый поединок, в котором оба выигрывали.       Под конец отдыха в Эосе, Марко вернул Ринальди к Пакстону и остался на время дома, потому что номады решили уехать этим же вечером, снова взяв свою машину. Купленную они оставили на разбор запчастей для мастерской Джеймса (он починил её и отдал старшему сыну). Иберра был удивлён, что Рин спокойно разговаривал с Марко, а тот, в свою очередь, выглядел как обычный человек, а не фурия в теле мужчины. Пакстон всегда знал, что Рин человек хотя и немногословный, но найти общий интерес или тему с чужим может, если захочет. Но он не знал, что эта общая тема — он сам.       И стоило им покинуть пределы Эоса, как давящее чувство слежки навалилось вновь — с удесятерённой, почти осязаемой силой. Оно витало в воздухе, пропитанном пылью Степи, искажало каждый дальний силуэт. Днём в ослепительном мареве мелькали отдалённые блики — отражение солнца на стёклах биноклей или прицелов. Ночью в боковых зеркалах зажигались и гасли чужие фары, не приближаясь и не отставая, просто сопровождая их скорбный кортеж по безлюдным трактам. В проходных городишках некоторые тени казались неестественно густыми и застывшими.       За одну только неделю с ними случилось пять попыток расправы, каждая — уникальный образец холодного, расчётливого изощрения. Сначала — лёгкое недомогание после ужина в придорожной забегаловке, которое едва не закончилось комой: изысканный яд пролонгированного действия. Затем Ринальди, присев на кровать в дешёвом мотеле, едва не вонзил себе в бедро иглу, искусно вплетённую в шов матраса. На следующую ночь они чудом уцелели, когда газ из намеренно повреждённой плиты начал наполнять их комнату. Потом — внезапный отказ тормозов на затяжном спуске, и расследование показало не естественный износ, а аккуратно перепиленный трос. Апофеозом стала мина-ловушка, активируемая давлением, на глухой грунтовке, ведущей к заброшенному руднику. И это было самым пугающим. «Зов» не просто шёл по их пятам. Он знал их маршрут.       Ринальди, сжав зубы от ярости и бессилия, в который раз просканировал Пульсы, выискивая хоть намёк на шпионское ПО. Ничего. Чисто. Тогда, по его настоянию, они загнали машину в каньон и прочесали её с портативным сканером, настроенным на поиск сторонних излучателей. И нашли. Крошечный, не больше ногтя, жучок был мастерски вживлён в корпус солнечной батареи, питаясь от неё же и передавая сигнал.       И тут пазл сложился. В Эосе они были под защитой. Не стен или закона, а одного имени — Джеймс Бартлетт. Его авторитет в Степи был слишком весом, чтобы «Зов» действовал напрямую на его территории, рискуя крупным скандалом. Поэтому они ждали. Терпеливо, как пауки. Они дали номадам ложное ощущение безопасности, позволили им расслабиться в стенах гостеприимного дома, пока те не совершили роковую ошибку — не выехали за городскую черту. Именно тогда, на прощание, и был установлен жучок. А затем началась вторая, куда более жестокая и точная фаза охоты.       

***

Пятый месяц

      Степь накрыли проливные дожди с оглушительными громами и яркими молниями. Земля превратилась в оранжево-грязное месиво и глину. Днём было слишком душно, а ночью зябко и влажно. Машина утопала в грязи и часто буксовала, из-за чего переезды из одной точки в другую крайне усложнились. Приходилось искать каменистую местность или районы, до которых дождь ещё не дошёл.       Для ночлежки номады выбрали очередной заброшенный карьер. Они забились вглубь складских помещений, разожгли огонь, дым которого выходил через проломленную крышу, и засели у тёплого очага. Но лично для них тепло он не дарил. Оно омрачалось происшествиями предыдущих дней.       «Зов» отбился от них всего на три дня, после того как Ринальди снял жучок. Затем засады возобновились. Они были расставлены заранее, на дорогах, где чаще всего проезжают разные номады в поисках заказов. В каждом крупном городе их пытались ликвидировать: то посмертно, то нелетально. Клан не отступал и просто действовал на опережение, не зная, куда номады подадутся дальше. Может, их всё-таки сдавали наивные гражданские городов, в которые они въезжали, думая, что номады просто потерялись и их кто-то ищет. «Зов» в своих планах извращался так, что даже опытный человек не сможет распознать угрозу, исходящую от них, не говоря уже об обычных людях. Ищейки могут сказать, что эти люди исчезли, их разыскивают родные, и какой-нибудь доверчивый человек скажет, что видел их недавно. Что они отправились «вон туда».       Атаки следовали выверенной периодичностью — два, иногда три раза в неделю. Они не были хаотичными; каждая новая попытка устранить их происходила в новом месте, при новых обстоятельствах. Номады были вынуждены постоянно быть начеку, их жизнь превратилась в бесконечную цепь манёвров уклонения и молниеносных контратак.       Основная тяжесть ответных действий легла на Ринальди. Именно его безжалостная эффективность становились щитом, который парировал большинство угроз. Он был тем, кто выслеживал снайперов на крышах, обезвреживал взрывчатку в их временных убежищах и без колебаний нейтрализовал наёмников, выходивших на них в тёмных переулках.       Становилось очевидным, что Марлин не ставила целью их тотальное уничтожение ценой больших ресурсов. Это не была полноценная военная операция с привлечением элитных подразделений. Скорее, это напоминало методичное давление, изматывающую тактику выжженной земли. Она либо пыталась держать их в состоянии постоянного стресса, подконтрольными и предсказуемыми, как загнанных зверей, либо методично запугивала, надеясь, что они в конце концов сломаются и бесследно канут в небытие, перестав быть проблемой.       В такие моменты, загнанные в очередной тупик или отстреливаясь от очередной засады, оба начинали жалеть о своём решении покинуть Эос. Там они дышали если не свободно, то хотя бы без этой вечной гонки на выживание. За ними наблюдали, да, но не пытались убить на каждом шагу. Теперь же, когда «Зов» напал на их след, любая попытка «залечь на дно» казалась тщетной и опасной. Парадоксальным образом, именно необходимость зарабатывать на жизнь, выполняя мелкие контракты, которые и вынуждали их перемещаться, одновременно делала их уязвимыми и не давала окончательно сдаться. Они оказались в ловушке, где единственным выходом вперёд было бежать, даже зная, что каждый новый шаг может стать последним.       С каждой новой милей, пройденной по выжженным равнинам Степи, моральные силы Пакстона таяли, как снег под кислотным дождём. Физически он оставался крепким, его тело, закалённое годами скитаний, по-прежнему могло бежать, драться и выживать. Но душа его медленно угасала, истаивая под гнётом покушений и той трансформации, что происходила с Ринальди.       Он наблюдал, как его друг методично превращался в того же убийцу, как и их преследователи. Каждую угрозу, каждого солдата, настигшего их по пятам, Шредер устранял безжалостно и быстро. Для Пакстона же эти люди в униформе были не более чем пешками, слепо выполнявшими приказы. Его ум, искавший любой способ сохранить хоть крупицу человечности в этом аду, предлагал иной путь — оглушить, обездвижить, скрыться, оставив преследователей в живых, но без возможности продолжить погоню.       Но Ринальди видел на два хода вперёд. В его мире любая оставленная в живых угроза была миной замедленного действия. Он не верил в счастливые случайности или в то, что солдаты, придя в себя, внезапно проявят милосердие. Они были деталями гигантского механизма, и механизм этот не останавливался из-за поломки одной шестерёнки. Ослушаться приказа для них означало смерть от руки системы, которой они служили. Круг замыкался, образуя идеального Уробороса — змея, пожирающего самого себя, где жертва и палач постоянно менялись местами, а единственным способом вырваться из смертельных объятий было перегрызть ему горло.       Сейчас костёр перед номадами тихо трещал, освещая их красным светом. Из-за одного источника света тени в углах склада сгустились и стали будто бы непроходимыми. Ринальди со скучающим видом ковырялся у себя в сапоге, вытаскивая застрявшие камешки, пытался очистить засохшую на швах кровь, но безрезультатно. Она была везде. Пакстон методично перебирал угольки, чтобы костёр горел подольше, иногда поглядывал на Ринальди и удивлялся про себя: его лицо было идеалом равнодушия, будто Рин уже свыкся с их новой жизнью в бегах. Шредер посмотрел на него в ответ.       — Что такое? — спросил он с озабоченным видом.       — Всё нормально, просто смотрю, — Пакстон попытался улыбнуться. — Наглядеться не могу.       Шутка выдалась натянутой и с абсолютно несмешным тоном. Ринальди даже не постарался улыбнуться. Он встал со спальника, застегнул сапоги и направился вглубь склада. Помещение осветилось молнией, на секунду показались искорёженные силуэты паллетов, стеллажей и пустых ящиков. Грянул гром.       — Ты куда это? — голос Пакстона дрогнул.       — Пакс, я хочу в туалет.       Иберра тихо посмеялся.       — Прости, я думал, что обидел тебя. Не уходи далеко.       Ринальди хмыкнул. Фонарик он не взял с собой, глаза вполне привыкли к темноте, он видел силуэты препятствий и самостоятельно их перелезал. Ему приглянулось укромное местечко за резиновой ширмой, в нагромождениях упавших друг на друга стеллажей. Но нужда как-то испарилась сама, когда Ринальди увидел отблеск огня в полосах чего-то. Чего-то слишком напоминающего очертания тела человека. Он моргнул и глаза расслабились, блеск пропал. А тревога осталась. Он ясно помнил их окружение: склад был небольшой, запомнить его наполнение было легко и в нём не было ни единого предмета со светоотражающими поверхностями. Его тело натянулось и сжалось одновременно. Снова показалась молния.       А в её свете четыре человека в форме «Зова».       Ринальди ринулся в сторону, отбрасывая стеллаж на одного из них. Метнулся назад, но его схватили за шиворот и потянули в темноту. Шредер изо всех сил громко и протяжно выкрикнул: «Па-а-акс!». Его руки и ноги начали больно скручивать. Рин агрессивно сопротивлялся, расталкивая нападавших локтями и тяжёлыми сапогами. Кого-то он ударил по челюсти, мягко причмокнул язык и на голую кожу брызнуло кровью. Солдат выругался, но продолжил сгибать Ринальди к земле.       Как только Пакстон услышал скрип стеллажей, он вскочил с места. А крик друга заставил его бежать, сбивая все препятствия, которые он не мог развидеть из-за пятен от огня. Он включил фонарик на груди. Четверо людей в масках ночного видения держали Рина на земле, уже заключая его руки и ноги в магнитные наручники, у одного лилась кровь изо рта. У них было при себе оружие, но они его не использовали против него.       Заметив Пакстона, двое отвлеклись от Ринальди и взялись за фазерники. Значит, Рин нужен живьём, подумал Иберра. И ясно, почему. Нащупав пистолет на бедре, Пакстон быстро снял его с предохранителя.       — Стреляй же! — озлобленно пыхтя, выкрикнул Ринальди. Он успел растолкать обоих и вырваться. Одного он ударил в живот с ожесточённой яростью.       Снова Пакстон не медлил. Снова мозг подал импульс стрелять на поражение — это опасность, её необходимо убрать. Одного он застрелил на расстоянии: в грудь, шею и челюсть. Второй пригнулся, попытался сделать выпад и завалить Пакстона, но тот ударил нападавшего коленом в лицо, маска треснула вовнутрь. Боец упал на бок. Три выстрела пришлись в височную область.       Двух других Ринальди взял на себя. Бойцы двинулись на него, но Шредер быстро юркнул вниз, к земле, схватил трубу с острым, обрезанным концом. Снизу-верх ударил трубой по шлему самого мелкого солдата и повалил его в сторону. Другого огрел сначала в шею, но боец выставил ладонь и отбил удар. Затем Рин юркнул в сторону, вниз, вывернулся сзади солдата и острой частью воткнул трубу в поясницу. Потом ближе к шее. Порвал защиту и третьим ударом добрался до сонной артерии, будто два других удара было мало. Мелкий солдат очнулся, но Шредер не дал ему встать. Сильно ударил сапогом по лодыжке, из-за чего она хрустнула. Клановец вскричал совсем мальчишеским голосом. Схватив юнца за воротник, Шредер откинул его в сторону, на пустой пол, где стеллажи и ящики не загораживали свет. Пакстон смотрел на сцену избиения молча и с холодным ощущением непринятия внутри. Он посветил на юнца и нависшего над ним Ринальди.       Юнец дышал судорожно и что-то пытался сказать, но страх насколько сковал его голосовые связки, что у него выходило непонятное бульканье и мычание. Сорвав шлем с его головы, Шредер вырвал у Пакстона пистолет и наставил прямо в потный лоб мальчишки.       — Остановись! — крикнули с обеих сторон, заставив Ринальди действительно остановиться. Пакстон держал его за плечо, юноша упирался ногами в торс Рина.       Иберра медленно, но решительно оттеснил Ринальди, вставая между ним и молодым солдатом. Он не толкал друга, а скорее создавал физический барьер. Парень на полу захлёбывался рыданиями, слёзы текли по его грязным щекам, смешиваясь с потом и пылью. Он пытался их сдержать, сжимая кулаки и закусывая губу, но страх и боль были сильнее. Пакс смог разобрать из бормотания только одно: «Зачем я согласился?».       В глазах Пакстона плескалась буря из жалости и гнева. Зачем? — этот вопрос жёг его изнутри. Зачем Марлин бросает на них таких, почти детей, не нюхавших пороха?       — Что ты делаешь? — прошептал Ринальди. Пистолет держался ровно напротив головы клановского бойца.       — Рин, он совсем юн… Он младше тебя… — успокаивающе твердил Пакстон. Он аккуратно протягивал руку к пистолету, но Шредер просто отошёл в сторону. Снова щёлкнул предохранитель.       — Стой! — истошно закричал мальчишка. — Стой, пожалуйста, я всё скажу. Я знаю, что вы хотите знать! Прошу… прошу не трогай меня! Я ввязался, потому что… что мне сказали, что мы выслеживаем опасных шпионов…       Ринальди тихо и равнодушно хмыкнул. Мальчишка пытался купить жизнь, рассказав всё начистоту.       — Нет, — голос Ринальди прозвучал тихо, но с такой ледяной весомостью, что юнец замолк, застыв в немом ужасе.       Шредер медленно опустил пистолет, но палец по-прежнему лежал на спуске. Его взгляд, пустой и безразличный, скользнул по лицу мальчишки, а затем перешёл на Пакстона.       — Тебя всунули в отряд не как бойца. Тебя подсадили, как живую приманку. Как триггер.       Он сделал шаг вперёд, и юнец инстинктивно отполз к ящику.       — Марлин знает его, — Рин кивнул в сторону Пакстона, не отводя холодных глаз от дрожащего солдата. — Знает, что он не поднимет руку на того, кто не видел жизни. Она рассчитывала на его жалость, — на губах Ринальди дрогнула едва заметная, безрадостная усмешка. — Но она забыла, кто рядом с ним. Она забыла про меня.       Конечно, Ринальди обо всём догадался. Он прочёл эту ловушку, как открытую книгу, вычислил каждый ход Марлин с безошибочной точностью. И от этого осознания Пакстону стало не по себе.       — Рин. Ринальди! Стой, — Пакстон снова стал между ними. — Дай он скажет хоть что-нибудь.       Шредер не ответил. Но и не двинулся с места.       — Парень. Говори, лучше быстро.       — Марлин называла вас «беглецами». Для меня шпионами, наверное… наверное, чтобы у меня не возникло подозрений, — парень громко шмыгнул. — Я… я на самом деле знаю вас и… ваш приговор…       — Ближе. К делу, — нетерпеливо шикнул Ринальди.       — Хорошо! Хорошо… Первые наводки на вас попали к нам спонтанно… Вас отследили в торговом городе. Потом наши были в Эосе и увидели вас в машине, въезжающей на территорию города, — юнец пытался спрятаться за спиной Иберры, но рука Ринальди всегда находила щель; дуло пистолета смотрело всё ещё в глаза юнца. — По жучку мы отслеживали вашу предположительную территорию. Когда вы его сняли…       Грянул гром, и мальчик зарылся головой в колени, подумав, что прогремел выстрел. Ощутив, что он жив, боец дрожащим и срывающимся голосом продолжил:       — После снятия… Марлин стала высылать отряды по четыре человека в раз-зные города, где чаще всего… — громкий всхлип, — находятся номады. Всего отрядов, пока что, двенадцать.       Ринальди закатил глаза и громко выдохнул от раздражения.       — Почему она всё ещё за нами охотится? — резко и грубо проговорил он.       — Потому что вы… вы информационно опасны. Вас не считают предателями — только за случаи убийства наших бойцов…       Значит, Марлин не в курсе, что бойцов убила Зэра… Но зато снова всё свалено на их плечи.       — Вас хотят нейтрализовать за данные, которые… которые вы украли или которые вам отдали. Я не знаю, что произошло между вами точно! Не знаю! Но именно за данные на вас объявили охоту, — юнец слегка успокоился и стал говорить ровнее. — Из-за вас возникла опасность нарушения конфиденциальности.       Номады быстро вспомнили документ, который они подписывали, и строчку оттуда: «Безоговорочное согласие на применение превентивных мер контроля памяти в случае нарушения режима конфиденциальности». Вот, что происходит…       — Пока нарушений не было… Вы не-не проговорились, — аккуратно вставил солдат. — Но инцидент с мародёрами показал, что вы ненадёжны.       — Мы не хотели ему отдавать данные! — вымученно простонал Пакстон. — Он их сам пытался украсть.       Парень поднял руки в защищающемся жесте.       — Я понимаю. Понимаю! Но… но это не мне говорите. Против вас имеются доказательства, и она действует из них.       — У нас нет больше этой информации. Она уничтожена вместе с Пульсами, — ответил Ринальди. — Мы чисты и на совесть, и на данные!       — Нет, не… не чисты… Они у вас в голове. Вы их видели. А для Марлин вы не те носители, в которых эта информация должна быть. Она не вер-рит в вашу стойкость и молчаливость, поэтому будет вести… охоту до тех пор, пока… Не возьмёт ваши мозги… Или вас живьём. Или не заставит вас замолчать.       — Мы даже между собой про это не говорим, — вздохнул Пакстон.       — Пакс, мы никак не докажем свою невиновность и безмолвие. Мы… ничего не можем сделать.       — Заляжете на дно, — неуверенно посоветовал юноша. Пакстон добро усмехнулся… Насколько парень наивен. Он подал ему руку и помог встать, Ринальди же отстранился с недоумевающим взглядом. Внутри сжигал его гнев.       — Беги отсюда. Скажи, что потерял нас.       — О…а… Спасибо! — он неуверенно начал отходить назад, хромая из-за вывихнутой лодыжки; Пакстон махнул рукой и развернулся к костру, чтобы уйти. — Спасибо огромное! Я… я постараюсь сделать так, чтобы вас не нашли!       Юноша попытался улыбнуться, робкая надежда мелькнула в его глазах. Но его взгляд скользнул на Ринальди. Глаза Шредера, в которых плясали отражения костра, горели не отблесками пламени, а холодным, бездонным огнём чистой, нечеловеческой ярости. Улыбка на лице парня замерла и рассыпалась. Он рванулся с места в паническом, слепом бегстве, спотыкаясь.       Снова грянул гром, оглушительный в ночной тишине. Но на этот раз за ним последовало второе эхо — короткое, отрывистое. Пакстон медленно, будто против воли, повернулся. Его собственные мускулы скрипели от напряжения. На земле, в тёмной, растекающейся луже, лежало тело юноши. Ринальди стоял неподвижно, пистолет в его руке был всё ещё направлен в пустоту, от ствола поднимался лёгкий дымок.       И тогда Рин обернулся. И впервые за всё время он увидел то, чего боялся больше погонь, больше боли, больше самой смерти. Взгляд Пакстона. В нём не было ужаса. Не было страха. В этих широко распахнутых, зелёных глазах жили куда более страшные чувства: горькое, всепоглощающее разочарование, пронзающее острее любого клинка, и тихая, безмолвная ярость, обращённая не на мир, не на «Зов», а на него. На Ринальди. Это был взгляд человека, который годами вкладывал в другого душу, уча его не поднимать руку на беззащитного, беречь жизнь даже ценой собственного риска — и теперь видел, как его же ученик, его самый близкий человек, совершает то, против чего они оба всегда шли.       — Зачем?! Он такой молодой! Как и ты! — голос Пакстона срывался, но он кричал: с отчаянием и разочарованностью. Он смотрел в глаза Ринальди, ища в них крупицу того, кого воспитал. — Он всё рассказал. Попросил о пощаде. Он сам не понимал, на что идёт! Он даже не тронул тебя толком, Рин! Зачем? Зачем ты его застрелил?       Ринальди не отвёл взгляда. Его лицо было бледным и жёстким, подчёркнутым огнём костра. В руке он всё ещё уверенно держал пистолет, будто в доказательство своей правоты.       — Пакстон, — его голос звучал ровно, без колебаний. — Нас ищут. На нас объявлена охота. Нам не нужны свидетели, которые опишут, где мы находились и как теперь выглядим. Нам не нужны заложники, по которым нас отследят, — он сделал паузу, готовясь сказать то, что его друг точно не ожидает и не захочет услышать: — Я продолжу ликвидировать каждого, кто встанет у нас на пути. Каждого, кто попытается поднять на нас руку. Я дал тебе и Зэре слово. Поклялся защищать тебя, как ты когда-то защищал меня. Даже наперекор твоим принципам. Даже, если я рискую испортить представление о себе.       Ринальди подошёл ближе, но Пакстон дёрнулся назад.       — После того, как ты впал в ступор… Я видел не тебя, а сломанного напрочь человека. Меня пугало, что ты, чаще всего жизнерадостный, так быстро потерял тягу к жизни. Я боялся, то ты больше не очнёшься. Что я тебя потеряю навсегда, а у меня… — Рин вскинул руками. — Пакс, у меня ничего больше нет, кроме тебя! Я винил себя. Я был рядом и допустил, чтобы тебя так истерзали, в то время как ты всегда делал так, чтобы я был в безопасности и счастлив. Больше этого не повторится. Если необходимо — я буду стрелять и платить цену, которую ты не выдержишь. А я смогу. Это неизбежная плата…       — Ринальди, — резко, почти с яростью оборвал Пакстон. — Не неси чушь! Не отговаривайся мной! Ты был не виноват тогда. И сейчас тоже. Виновата система, которая довела нас до этого… И то, что ты выбираешь сейчас — твой выбор. Не мой. И не оправдывай его мнимым долгом. Ты убиваешь не ради меня. Ты убиваешь, потому что для тебя это самый лёгкий способ решения нашей проблемы. Этому я тебя не учил. И уж твои родители тем более… Ты этому научился в «Зове».       Ринальди стоял, словно его ударили ножом в самое сердце. Его глаза, широко распахнутые, наполнялись влагой, отражая боль такой силы, что она казалась почти физической. Вся его холодная броня, вся железная решимость рассыпалась в прах под тяжестью этих слов.       Пакстон, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, с силой отвернулся. Он видел эту боль, видел, как ранил своего единственного друга, но собственная ярость и отчаяние были столь всепоглощающими, что любое прикосновение сейчас казалось бы предательством — предательством самого себя, своих принципов. Он резко развернулся и направился к своему спальнику, оставив Ринальди одного в кольце света от костра.       Пакстон рухнул на спальник, его тело вдруг стало неподъёмно тяжёлым. Он уставился в потухающие угли костра, но не видел их. Перед его глазами стояло искажённое болью лицо Ринальди. В ушах звенела тишина, разорванная его же собственными словами.       Зачем? — единственный вопрос, молотом бившийся в его висках. Зачем я тогда, в тех проклятых трущобах, протянул ему руку? Зачем позволил этому мальчишке так сильно ко мне привязаться? Зачем взял на себя эту чёртову ответственность?       Он не чувствовал благодарности за эту слепую, яростную преданность. Он чувствовал лишь гнетущую тяжесть. Почему Рин не понимал, что, разрывая глотки каждому, кто бросит на них взгляд, он рвёт на части и их собственную дружбу? Ради чего? Ради него? Или ради того, чтобы заглушить свой собственный, всепоглощающий страх?       Пакстон с силой натянул одеяло на голову, пытаясь отгородиться от мира, от этого кошмара, от звуков, что доносились сейчас сверху. Сквозь толщу ткани и расстояния до него донеслись приглушённые, но оттого ещё более душераздирающие звуки — сдавленные, разбитые рыдания. Они эхом отдавались в пустом складе и в его собственной груди.       И тут его накрыло. Волна такой тоски, такого стыда и такого бессильного гнева, что внутри всё перевернулось. Ему физически стало тошно, горло сжал спазм, и он почувствовал, как по щекам, вопреки всей его воле, покатились горячие, злые слёзы. Он вцепился пальцами в собственные волосы, сдавливая виски, пытаясь сдержать рыдание, которое рвалось наружу — беззвучный, яростный вой отчаяния, рождённый из любви, которая, казалось, калечила их обоих.       

***

Через два дня

      Номады всё ещё ночевали в карьере, планируя свою дальнейшую поездку. Но планируя на расстоянии друг от друга. Ринальди ни разу не подошёл к Пакстону за эти два дня, но маячил в поле зрения. Специально, чтобы дать понять Иберре, что он не ушёл с концами. Ночью, после ссоры, Рин вернулся за своим спальником и положил его за пределами склада, под ковшом экскаватора, будто вечного готового копать. На улице шли дожди, поэтому ему было необходимо спрятаться, а зданий, кроме склада, здесь не было, либо крыши обветшали настолько, что под ними дождь доставал так же, как и на улице. Было холодно, всё равно мокро, но Ринальди не хотел видеться с Иберрой. Даже когда время подходило к обеду или ужину, он приходил к костру есть, пока Пакстон отходил на патрулирование. Конечно, он делал это намеренно, чтобы Рин не голодал. Он понимал, что парень не придёт к очагу, пока он находится там.       Пришло время уезжать. Пакстон подал знак заводящимся двигателем машины. Ринальди подошёл к ней с сумкой и спальником через две минуты, будто уже заранее был собран ещё утром. Оба посмотрели друг на друга отстранённо и отвернулись. Шредер закинул вещи в багажник и отошёл в сторону. Пакстон сел на капот, в ожидании, когда двигатель прогреется от холодной ночи.       — Ринальди.       Имя прозвучало холодно, без привычной теплоты. У Шредера ёкнуло в груди, стало трудно дышать. Он молча подошёл и замер поодаль, будто боясь приблизиться.       — Я кое о чём подумал. Хочу с тобой договориться.       В глазах Ринальди вспыхнула мгновенная, наивная надежда. Может, сейчас всё исправят? Может, Пакстон простит?       — Вспоминал слова того мальчишки… Про то, что Марлин не уверена в нашей безмолвности, — Пакстон мусолил в зубах сигаретный фильтр, не зажигая её, словно искал в этом жесте хоть какое-то расслабление. — Так вот. Давай докажем этой стерве, что мы умеем держать язык за зубами. Охоту она не прекратит, но… наша совесть будет чиста. Будет шанс доказать, что мы можем быть немыми, когда это нужно.       Ринальди чуть помрачнел. Он ждал другого разговора — о них. Но мысль была здравая. Если бы не эта тягостная стена между ними, он бы, пожалуй, съязвил, что это первая умная идея Пакстона за последние годы.       — Поклянёмся друг другу. Что никогда и никому не расскажем, что нашли. Не проговоримся, что служили у Марлин, — Иберра наконец поднял на него взгляд. — Даже если окажемся на разных концах света.       Слова о возможной разлуке заставили Ринальди внутренне сжаться, но сейчас было не до этого.       — Лучше вообще не упоминать, что мы были у неё на службе, — тихо, почти шёпотом, ответил Рин, потирая ладони.       Пакстон задумался. С этим могли возникнуть проблемы — правда имеет свойство всплывать.       — Хорошо, — он протянул руку. — Клянусь молчать. Чтобы сохранить жизни — наши и тех, кто может пострадать.       — Клянусь молчать, — Ринальди сжал его ладонь. Не пожал, а ухватился, как тонущий за соломинку, впитывая тепло его кожи, пытаясь вернуть хоть крупицу потерянной связи.       — Так будет лучше. Садись в машину, сменим дислокацию.       Иберра развернулся к водительской двери, но Ринальди не двинулся с места. Он прижал руки к груди, и его взгляд, полный мольбы и раскаяния, буквально впился в спину Пакстона. Затем, медленно, почти неуклюже, он подошёл ближе. Пакстон обернулся, на лице — недоумение.       — Пакстон… — голос Ринальди дрогнул. — Пожалуйста, не бросай меня, — он мягко, как испуганный котёнок, прикоснулся лбом к его плечу, ища защиты и прощения. — Я… я больше не буду так делать. Постараюсь. Я не думал… что… что это так тебя ранит.       Пакстон тяжело выдохнул. Его рука поднялась и легла на затылок парня, пальцы чуть вцепились в белые пряди.       — Рин, скажу честно, я на тебя зол, — его голос был твёрдым и безжалостным. — Но я не брошу тебя. Никогда. Я взял на себя ответственность за твою жизнь. И буду бороться за неё. И с тобой тоже бороться буду. Просто дай мне время привыкнуть, что ты, даже слушая меня, не станешь жить по моим правилам. Мы слишком разные.       Ринальди вжался в его плечо, обхватив его руками, и Пакстон почувствовал, как тот дрожит. Он провёл ладонью по его спине, короткое, скупое утешение.       — Ладно. Всё. Садись в машину. Нам надо ехать.       

***

Шестой месяц

      Заказов стали брать меньше. В больших городах номады почти не появляются, за исключением пополнения припасов, и то осторожно и по одному, маскируясь под масками с изменителем речи и в объёмных балахонах. На таких внимания не обращают, потому что в Степи давно привыкли к странным и скрытным личностям. Это даже играло на руку — с ними хотят побыстрее расквитаться, что-то продать и вытурить из города, так как обычно подобные личности несли только одни проблемы. Ночевали исключительно в заброшенных местах с крышами и в машине, чтобы сразу уехать, если их кто-то найдёт. В путешествии использовали непроторенные людьми, сложно проходимые дороги, чаще всего через горы или каньоны.       «Зов» продолжал атаковать, однако дело уже вовсе не в нём. Дело в том, что люди их профессии тоже начали нападать на их след и пытаться нейтрализовать. А бандиты, рейдеры и мародёры, обычно избегающие всех номадов Степи, тоже полезли на них. А странным было то, что их нападения были организованными. Номады отставали быстро: либо по той причине, что это «свои», либо по той, что даже два номада дают отпор сильнее, чем группа. Они попросту имели инстинкт самосохранения и побыстрее уезжали от Пакстона и Ринальди. А отбросы Степи его не имели. Они до конца дрались, пока последний из них не умирал. В этом случае даже Иберра держал оружие ровно и не колебался — они его и в прошлой жизни, до «Зова», достали.       Один раз они едва не нашли свой конец. Глухое ущелье, казалось, было лишь кратчайшим путём на юго-запад, но оказалось естественной ловушкой, кишащей рейдерами. Они въехали в него, не подозревая о засаде, и ад разверзся буквально на ровном месте.       В них стреляли из укрытий, с обрывов, бросали самодельные гранаты, которые разрывались у колёс, осыпая броню осколками и гравием. Отчаянные фигуры с крючьями и монтировками прыгали на капот и крышу, пытаясь вышибить стекло. Мир сузился до грохота выстрелов, лязга металла по броне и диких криков снаружи.       Их спасла только слепая, животная ярость. Ринальди, вцепившись в руль, давил на газ до упора. Машина не рычала — она ревела, как загнанный зверь, вырываясь из каменных тисков. Он петлял, сбрасывая тела с крыши, и резко тормозил, отправляя тех, кто вцепился в капот, под колёса. Хруст был оглушительным и отвратительным.       Из каньона они вырвались, словно выпущенная из пращи стрела, неся на себе шрамы от пуль и вмятины от ударов. Они мчались, не замедляясь, двести километров, пока адреналин не сменился дрожью истощения, и только тогда осмелились остановиться.       Машина была похожа на решето. Борта исполосованы пулями, крыша помята, но каркас и, что важнее, внутренности выстояли. Стекло было исцарапано, но не разбито. Им повезло найти заброшенный металлургический завод. В его цехах, среди ржавых скелетов станков, они стали полевыми хирургами для своего стального коня. Разрезали автогеном найденные листы, выковыривали пули, латали пробоины самодельными щитками. Работали молча, яростно, выводя наружу всю накопленную ярость и страх.       И пока их руки были заняты делом, в головах у обоих, не сговариваясь, крутился один и тот же, выжженный болью вопрос, на который не было ответа: «Почему опять мы?». Это был уже не страх перед конкретной угрозой, а горькое, усталое недоумение. Почему вселенная, казалось, ополчилась именно на них? Почему за каждым поворотом, в каждой тени их поджидала новая попытка вычеркнуть их из мира? Связь с «Зовом» в этой атаке была неочевидной, и от этого становилось лишь страшнее. Врага, которого можно понять, можно предугадать. Но эта бессмысленная, тотальная враждебность всего мира… она выедала душу.       

***

Седьмой с половиной месяц

      Бесплотные, выматывающие скитания привели номадов на окраину того, что когда-то было городом на западе Степи. Слово «город» здесь больше не подходило. Это была груда гигантского, неестественного мусора. Картина, открывшаяся им, говорила не о медленном упадке, а о мгновенном, карающем акте уничтожения.       Здесь поработало не ядерное пламя — дозиметр висел на Пакстоне мёртвым грузом, безмолвно подтверждая это. Но и не обычная взрывчатка. Следы говорили о чём-то ином, более изощрённом. В эпицентре зияла воронка диаметром метров шестнадцать, с оплавленными, словно стеклянными, краями. От неё расходились концентрические волны разрушения, снёсшие всё на своём пути. Многоэтажки лежали, как поваленные костяшки домино, их стальные скелеты торчали из-под обломков, словно рёбра исполинских зверей. Бетон был не просто расколот, а местами витрифицирован, превращён в подобие чёрного обсидиана, поблёскивающего в тусклом свете.       Среди этого хаоса, словно насмехаясь над физикой, стояла ратуша. Её правая часть, обращённая к эпицентру, представляла собой жуткое зрелище — стены были не взорваны, а будто раздроблены изнутри, обнажая искореженную арматуру и пустоты бывших залов. Но левое крыло уцелело, застыв в неестественном, надломленном равновесии. С него осыпалась старая лепнина, украшавшая когда-то фасад, а некогда величественные статуи у входа превратились в бесформенные, обугленные глыбы. Все окна были выбиты, и тёмные проёмы смотрели на мир пустыми глазницами.       Это место, пропитанное тишиной смерти и необъяснимого разрушения, дышало холодным, техногенным ужасом. Но для номадов, измотанных погоней и вечным страхом, эти руины стали не символом конца, а ироничным убежищем. Уцелевшая часть ратуши, с её толстыми стенами и стратегической высотой, была идеальным местом для привала.       Номады вошли в здание через дыру — парадный вход был завален грудой статуй. Внутренности здания относили их будто на две или даже три сотни лет назад.       Вестибюль ратуши был просторным и высоким, но теперь его потолок проседал грузными складками обшарпанной штукатурки, обнажая ржавые балки перекрытий и бывшую стеклянную крышу. Под ногами хрустела битая плитка с геометрическим, некогда модным узором, теперь утопавшим под слоем пыли, осколков и занесённого песка. Стены украшали фрески в стиле «ар-деко», изображавшие процветающий город и устремлённые в небо дирижабли, но теперь они были покрыты паутинами трещин, а лица горожан стёрты временем и осколками.       Вдоль стен стояли массивные деревянные стойки регистрации, их лакированная поверхность потрескалась и почернела. Рядом валялся голографический проектор, его корпус, стилизованный под полированный хром, был покрыт окалиной и не подавал признаков жизни. В углу, словно прикрученный к полу, стоял автомат по продаже газировки и снэков, его стеклянная колба разбита, а внутри, среди осколков, лежали несколько бутылок с выцветшей этикеткой.       Массивная лестница из мрамора, ведущая на второй этаж, частично обрушилась, превратившись в груду обломков. Зато лифты, отделанные полированной латунью и деревом, застыли с открытыми дверями, обнажая тёмные, заваленные мусором шахты. От них тянулись пучки оборванных оптоволоконных кабелей, словно кишки исполинского робота.       На втором этаже, в бывшем кабинете мэра, царил ещё больший хаос. Массивный дубовый стол был расколот пополам упавшей балкой. На стене висел плазменный экран с радужной паутиной трещин на чёрном экране. Рядом, на постаменте, стоял робот-секретарь, его оптические сенсоры разбиты, а корпус покрыт толстым слоем пыли. Сквозь разбитые витражные окна, изображавшие сцены из жизни города, пробивался тусклый свет, окрашивая интерьер в призрачные, потусторонние цвета.       Повсюду царило странное, диссонирующее сочетание: монументальность ретро-футуризма, его латунь, дерево и геометрические узоры, — и безжалостная патина разрушения. Это был мавзолей для будущего, которое так и не наступило для этого города.       — Вау, — присвистнул Пакстон; его эхо глухо отдалось в разбитых коридорах. — Я не знал, что в Степи есть настолько старые места.       Иберра почистил перчаткой металлическую плашку на специальном, сделанном для ратуши, корпусе компьютера. Снова присвистнул.       — Он изобретён, — Пакс сделал быстрые расчёты в голове, — двести пятьдесят шесть лет назад. Тогда ещё Степь заполнялась городами, а не иссякала ими… из-за войны.       Ринальди ходил молча, но разглядывая всё с интересом. Его привлекали старые книги на полках в кабинете мэра, но многие были написаны на тему политики и социологии, что отторгало Шредера. Другой раздел был посвящён истории Сириуса, а Рин знал её и без книг, хотя эта никчёмная планета не была его родной. На столе у мэра лежала ещё одна книга, с металлической закладкой посередине. Обложка выцвела — она лежала напротив окна, через которое светило солнце, — но некоторые буквы уцелели. Имя автора начиналось на «Л», а название состояло из «…трёх… ел…». Рин аккуратно взял книгу, открыл её страницы. Она была сделана из синтетического пергамента — материала, устойчивого к огню, коррозии и влажности. Страницы почти что сохранили свой белый цвет, только местами став желтоватыми. Текст отпечатан не обычными чернилами, а стабильными наночастицами, внедрёнными в структуру «бумаги» на молекулярном уровне. Такой текст не выцветет никогда.       — Она целая, — удивился Ринальди; он сдвинулся с места, пнул что-то твёрдое. — …в отличие от него.       Под ногами рассыпались кости предполагаемого мэра, заставшего разрушение города. Поверхность костей была испещрена трещинами и дырочками от паразитов, зубы с черепа раскрошились по полу, таз оставался на стуле, а позвоночник зацепился на его спинке.       — Ты её возьмёшь? — Пакстон приподнял бровь.       — Конечно, я давно не читал обычные книги. Глянь, — Ринальди раскрыл страницы, текст был абсолютно ровным и чётким. — Не пострадала вообще.       — Похоже, мэр в свободное время любил почитать художественные книжки вместо политиканских статьей, — Пакстон наблюдал за тем, как Ринальди тыкал носком сапога в кости. — Давай ты их брать не будешь.       — Ладно, а хотелось…       Иберра наигранно посмеялся и поплёлся в коридор. Рин быстро запихнул книгу в сумку и вышел за ним. Коридоры ранее были украшены картинами, но их покрыл такой толстый слой пыли, что всю красоту, если она там была, уже нельзя было рассмотреть. А эту пыль, кажется, можно содрать только вместе с краской. На полу валялись ржавые банки и гвозди, оборванные тросы путались под ногами и Иберра пинал их в сторону.       — Пойдём поищем комнату без окон, — поторопил Пакстон.       — Да, хорошо. Подойдёт подсобка.       Номады шли неспеша. Они вышли в главный зал второго этажа, откуда расходились все коридоры и кабинеты ратуши. Карта была полностью истлевшая, был виден только год её создания. Она же была сделана двести пятьдесят восемь лет назад. Обычно подсобные помещения были в конце коридоров или в подвале, но подвал был завален обломками, потому что он находился справа, ближе к эпицентру.       Они методично, с присущей им осторожностью, обследовали каждый кабинет, но каждый оказывался непригодным для ночлега. Хотя бы одно окно, лишённое даже намёка на стекло, зияло в каждом помещении, превращая его в идеальную огневую точку для любого снайпера, что мог устроиться на одной из бесчисленных разрушенных высоток вокруг. Или же — что было ещё проще — в лаз для внезапного визита незваных гостей. Под ногами постоянно путались верёвки, торчали гвозди, валялись пустые банки и старые, окислившиеся патроны. Лезвия от ножей, покрытые слоем ржавчины и вековой пыли, лежали там и сям, как забытые предостережения.       Их плутания привели к груде обломков — некогда парадной лестнице на третий этаж. Единственный альтернативный путь вёл направо, вглубь второго этажа, через длинную галерею. Идя по ней, они снова вышли в вестибюль, но теперь с высоты. Ажурный парапет здесь давно рухнул вниз, и галерея нависала над пропастью первого этажа, не предлагая никакой защиты от падения. Вестибюль внизу был залит закатным светом, который пробивался сквозь дырявую, когда-то стеклянную крышу и гигантские проёмы окон. Лучи, окрашенные в красно-сиреневые тона угасающего дня, отбрасывали причудливые, вытянутые тени на параллельные стены, создавая ощущение театральной, почти мистической декорации. У стены, где главный вход был наглухо завален, стояли строительные леса, обращённые к оконным проёмам. На них лежали грязные сумки и ящики.       Ринальди шёл впереди, его шаги были медленными и мягкими. Его взгляд скользил по массивным дорическим колоннам, поддерживающим галерею. Он не мог отрицать самому себе — эта архаичная, монументальная архитектура нравилась ему куда больше, чем стерильные, холодные конструкции из стекла и металла, что возводили сейчас. Старые фасады, фрески, колонны, вставки из настоящего, живого дерева — всё это дышало стабильностью, незыблемостью, некой надёжностью, брошенной вызов самому времени.       — Здесь красиво… — проговорил он почти шёпотом, надеясь на ответ Пакстона, на любое слово, что разорвёт тягостное молчание между ними. Но в ответ лишь тишина. — Пакс?..       — А… Да мне-то что, я не разбираюсь в искусстве, — отозвался Иберра. — И выглядит всё как-то громоздко. Наши современные города куда легче, а тут… давит всё.       — Как будто я разбираюсь, Пакс. Просто… оно выглядит устойчивым. Заслуживающим доверия. Безопа-а-а… — голос Ринальди внезапно сорвался на визгливый, обрывающийся вопль прямо над ухом Пакстона. И он исчез.       Иберра инстинктивно посмотрел под ноги, затем резко поднял голову. Из полумрака под потолком вестибюля свисала туго натянутая верёвка, пропущенная через ржавые металлические кольца. А на ней, вниз головой, болтался Ринальди, беспомощно раскачиваясь из стороны в сторону, как маятник, и пытаясь перевести дух.       — Па-а-акс, не стой столбом! — выдохнул он, захлёбываясь. — Сожги верёвку лаз… лазером! Наверху!       Пакстон остолбенело смотрел на него, пока верёвку снова не дёрнули, и Ринальди не поднялся ещё на полметра. Ещё пара таких рывков — и падение станет смертельным. Сейчас же у него был шанс отделаться ушибами.       Остолбенение прошло, уступив место действию. Пакстон сорвал с пояса лазерный револьвер и навскидку выстрелил вверх. Толстый красный луч пролетел мимо, врезавшись в разбитое окно. Второй выстрел — снова промах, в сантиметрах от цели. Третий луч прошёл по касательной, но частично оплавил синтетические волокна. Остальные, не выдержав напряжения и резких движений Ринальди, с треском порвались. Шредер с глухим стуком рухнул на спину, выдохнув весь воздух из лёгких и закашлявшись.       Пакстон, не раздумывая, перегнулся через край галереи, спрыгнул на массивный дубовый стол внизу — тот отчаянно скрипнул, но выдержал, — и подбежал к другу. Он подхватил его, приподняв за спину.       — Всё хорошо?! Ничего не сломал?       Ринальди пошевелил конечностями, поморщился, но не застонал.       — А-ах… Ногу только потянул, когда висел на этой верёвке, — он поднял голову, окинул взглядом хитрую конструкцию ловушки и горько усмехнулся. — Что за хрень?       — Чёрт его знает, опять не туда зашли… Свалим-ка отсюда по-хорошему, — пробормотал Пакстон, помогая ему подняться.       Но Ринальди смотрел не на него, а куда-то за его плечо. Его взгляд стал остекленевшим. Пакстон медленно обернулся, следуя за его взглядом.       — Не свалим, — тихо, но чётко произнёс Рин. — Там кто-то стоит.       Да. В дальнем конце вестибюля, в арочном проёме, ведущем в темноту, стояла фигура. Мужчина. Его лицо было изуродовано грубыми шрамами и уродливыми, низкокачественными имплантами. Одна рука представляла собой доисторический, ржавый протез, от которого, казалось, исходил запах окисляющегося металла и больной плоти. Из носа торчала трубка, и с каждым его движением слышалось сипение и громкое, булькающее дыхание — будто эта трубка была вставлена прямиком в лёгкие, насильно закачивая в них воздух. Перед ними был не человек, а ходячий труп, едва скреплённый технологиями и ненавистью. И из темноты за его спиной медленно, бесшумно выплывали новые тени — такие же изуродованные, а кто-то и в простой рваной одежде. Бандиты. Рейдеры. Мародёры.       — Да-а-а, чтоб его… — сдавленно выругался Пакстон, аккуратно приподнимая Ринальди на ноги, стараясь ни одним резким движением не спровоцировать начинающуюся осаду. — Я сказал, что это место давит… и банки эти с гвоздями… Да блять…       Мародёр сделал неспешный шаг вперёд, выдерживая дистанцию, но сокращая её ровно настолько, чтобы его присутствие стало давящим. Руки он держал в карманах потрёпанной кожанки, на его лице — сведённом шрамами в подобие постоянной усмешки — играла тупая, самодовольная улыбка. Люди вокруг, вооружённые до зубов, не наводили на них стволы, но их позы и взгляды были красноречивее любых угроз. Они просто стояли, создавая кольцо напряжения, безмолвно заявляя: это наша земля, и шутить здесь позволено только нам.       — Не туда залезли, мальчики дорогие, — его голос, густой бас, прерывался противным хрипом и бульканьем в трубке, вживлённой в гортань. — За вашими золотыми попочками гоняется, между прочим, вся Степь, вы в курсе?       Они были в курсе. Отвечать этому уродцу не хотелось. Каждое слово, брошенное ему, казалось осквернением.       — Я — Хоргар. Голова… как вы, цивилизованные, нас там величаете? — он театрально поднял руку с ржавым протезом, потирая большой и указательный палец, словно смакуя звучание. — Ах, да. «Отбросы». Так вот, я — голова этих самых отбросов. Не всех, конечно. Только тех, кто решил кошмарить эту богом забытую Степь с организацией и, простите, со вкусом. Землю, знаете ли, так завоёвывать куда сподручнее.       — Ты только что прямо заявил, что являешься главарём террористов и убийц, — холодно констатировал Пакстон.       — Меня, шпала, абсолютно ни-че-го не смущает в моих словечках, — парировал Хоргар, его взгляд скользнул по Пакстону с издёвкой. — Короче говоря, дурачки пустынные, я за вами уже более месяца по пяточкам топаю. Вы пацаны, надо признать, не тупые, прятаться умеете… Но вот сейчас вы сглупили, прямо скажем, не на шутку. Я здесь обитаю. Это моя вотчина. А я, знаете ли, очень хочу ваши тельца. Не сразу, может, ещё побегаем для удовольствия, поиграем в кошки-мышки…       — Зачем? — резко оборвал его Ринальди. Он стоял, развернувшись к ним левым боком, а его правая рука под прикрытием жилета незаметно рыскала по нагрудным карманам, нащупывая то, что могло бы создать хоть какую-то диверсию. Косясь в сторону дыры, через которую они пролезли, он пытался показать Пакстону, что хочет сделать. Лишь нужно время…       — За ваши умные головушки назначена награда… от самого «Зова». Для них вы — мелкие дезертирчики. А для нас — бывшие клановские черти, — Хоргар растянул свои шрамы в сладковатой ухмылке, явно наслаждаясь моментом.       Вот так поворот. «Зов» дошёл до того, что разбрасывает награды направо и налево — и номадам, и отбросам, поднимая против них всю Степь. Что же эта Марлин хочет от них настолько сильно, что готова стереть в порошок любые принципы?       — Да что ты, — съязвил Пакстон, в его голосе звучала ледяная насмешка. — Ты прямо-таки веришь, что Марлин заплатит такому ублюдку, как ты? Совсем себя за дурачка выставляешь?       — Знаешь такое изящное словечко — «сделка», моя прелесть? — парировал Хоргар, играя с ними, как кошка с мышкой. — Мы ей — ваши мозги. А она нам — неприкосновенность. А то каждого третьего из нас цепляет к себе на опыты. Если даст денег — будет и вовсе чудесно.       Номады молча переглянулись. Этот выживший из ума мародёр явно не имел ни малейшего понятия о том, как на самом деле работает «Зов». Он не понимал, что для Марлин он — расходный материал, мусор, который выбросят при первой же возможности. В своей самоуверенной глупости он сейчас казался почти безобидным. Почти.       — По башке она тебе даст, идиот, — бросил Пакстон. — Ей не наши мозги нужны.       — А что же? — искренне, по-детски любопытно переспросил Хоргар.       — А это тебя, — в голосе Пакстона вдруг послышалась сталь, и в тот же миг раздался отчётливый, зловещий щелчок сорванной чеки, — это тебя ебать не должно.       Из-за его спины в центр вестибюля, подпрыгивая по каменным плитам, покатилась матовая шашка. Она стукнулась о пол в трёх метрах от Хоргара и на мгновение замерла. Затем с шипящим звуком из неё повалил густой, едкий дым, за считанные секунды заполняя пространство и скрывая убегающие фигуры номадов. Мародёры инстинктивно вскинули оружие, но их реакция запоздала. Они не ожидали, что дымовая завеса — лишь первый акт.       Второй оказался оглушительным. Ослепительная, режущая глаза вспышка белого света разорвала дымовое облако, сопровождаемая оглушительным рёвом, который вывернул сознание наизнанку и вдавил уши в череп. На секунду все, включая Хоргара, полностью потеряли ориентацию.       Этой секунды хватило. Пакстон и Ринальди, двигаясь как единый механизм, протиснулись в заранее присмотренную дыру в стене и рванули к своей машине. Дверь захлопнулась, двигатель взревел с таким бешенством, что внедорожник дёрнулся с места, несколько раз швырнуло из стороны в сторону, пока он не выровнялся и не помчался прочь от проклятой ратуши.       Когда дым окончательно рассеялся, а в ушах перестало звенеть, следов номадов уже не было. Мародёры, давящиеся смрадом и ослепшие от вспышки, даже не попытались преследовать. Они просто стояли, беспомощные и злые.       Хоргар, отплёвываясь и вытирая слёзы, навернувшиеся на глаза от едкого дыма, хрипло рассмеялся.       — Ничего, ничего… Пусть побегают, подышат на свободе последний разочек. Я-то знаю, что заставит их сдаться.

***

Восьмой с половиной месяц

      Номады решили устроить себе маленький отпуск и отправиться в горы на север Степи. Полюбоваться просторами и скрыться от непрекращающихся, но ослабевших покушений.       Машина, медленно взбираясь по узкому серпантину, выехала на высокое горное плато, и перед номадами открылась панорама невероятного, сурового масштаба.       Внизу, под крутым обрывом, куда уходила без ограждений змея дороги, расстилалась бескрайняя равнина, пылающая в лучах заходящего солнца. Красно-оранжевые, словно раскалённые, холмы и барханы уходили за горизонт, сливаясь с медным небом. Где-то вдали, на самом краю света, зияли глубокие каньоны, их тёмные, фиолетовые тени придавали пейзажу сюрреалистичную глубину.       На юге, в мареве нагретого воздуха, коптил своими трубами крошечный, с ноготь, городок. Дым из его заводов медленно полз в безветренном небе, создавая грязную, желтоватую пелену. Ближе к подножию гор, прямо по курсу, зияла гигантская, иссохшая чаша бывшего озера. Его дно, покрытое узором из потрескавшейся глины, кое-где отливало зловещим чёрным блеском — следы мокрой грязи, последние слёзы умирающего водоёма.       А впереди, на севере, венчая всё это великолепие пустыни, высилась их цель — огромная, одинокая гора. Её склоны, сложенные из тёмного, почти чёрного камня, уходили ввысь, к ослепительно белой, сверкающей на солнце шапке вечных снегов. Она стояла молчаливым, величественным стражем, огромный и незыблемый объём. Воздух здесь был холодным, прозрачным и таким тихим, что казалось, можно услышать собственное сердцебиение. После бесконечных погонь и укрытий в руинах, эта безмолвная мощь действовала как бальзам, заставляя на миг забыть о цене, что висела на их головах.       Идиллическую тишину и созерцание, царившие на горном плато, безжалостно разорвал резкий, настойчивый сигнал входящего вызова на Пульсе. Пакстон с раздражением посмотрел на светящуюся иконку. Хоргар. Этот тупой и упрямый гадёныш снова умудрился их вычислить. Его бесконечные шныри и их банды на протяжении последних полутора месяцев не давали номадам и дня покоя, выматывая дурацкими, но настойчивыми попытками взять их в плен.       Великие беглецы, носители тайн, которых ищет могущественная организация, вынуждены прятаться от карикатурного бандита, вообразившего себя криминальным авторитетом.       Создавалось ощущение, что для них теперь существовали только эти орды отбросов, а могучий «Зов» словно отошёл в тень, перестав прилагать собственные усилия. И самое печальное было в том, что вероятность столкнуться именно с рейдерами теперь была несравнимо выше. Подобного сброда в Степи было несметное количество. Для многих людей, выброшенных на обочину жизни в суровых условиях Сириуса, вне цивилизованных мест, путь головореза, вора и негодяя был самым простым. Почему? Не нужно было следовать хрупким правилам морали. Не нужно было гадать, где добыть пропитание или ресурсы — можно было просто отнять у кого угодно. А уродов в этом мире хватало, а значит, всегда можно было найти единомышленников, таких же отчаявшихся и озлобленных. И они, похоже, собрались теперь под пятой Хоргара — типажа, который сумел объединить их лишь за счёт грубой харизмы, обещаний неприкосновенности и сказок о баснословных деньгах от «Зова».       Этот самопровозглашённый лидер, похоже, до сих пор не понимал или не желал понимать простой истины: Марлин просто устала тратить свои ресурсы и переложила грязную работу на них. На время, может, сейчас ей нужны все люди для очередного проекта. Но платить она не собиралась. В лучшем случае их всех ликвидируют на месте, как отработанный материал. В худшем — отправят в те самые лаборатории, от которых они бежали, чтобы пополнить коллекцию её экспериментов.       По отдельности эти рейдеры и мародёры в подмётки не годились даже таким относительно молодым номадам, как Пакстон и Ринальди. Но их было много, до противного много. А вот старые, опытные номады, седые волки Степи, были для них настоящей страшилкой. Такие были безжалостны и прямолинейны в своих действиях до примитивности: предохранитель, выстрел, смерть. Никаких раздумий, никаких угрызений совести.       Так же, в сущности, действовали и Пакс с Рином, когда доходило до дела. Пакстон не испытывал ни капли сожаления к этим уродам, однако это выматывало и ресурсно, и физически.       — Ну что, номадики? — его голос, пробивающийся сквозь хрипы и бульканье трубки, прозвучал слащаво-ядовито. — Долго ещё планируете по горам бегать? У меня народец ещё целый вагон и маленькая тележка.       — Господи, да отвянь ты уже, — буркнул Пакстон, его пальцы потянулись к кнопке отбоя.       Но он замер, когда картинка на Пульсе сменилась. Вместо самодовольной рожи Хоргара он увидел ночной Эос. Город спал, его улицы были пустынны, лишь фонари на высоких стенах безопасности отбрасывали жёлтые круги света на камни.       — Видишь, как тут у вас всё спокойно? — просипел Хоргар.       Камера резко дернулась и приблизилась к главным воротам. В темноте копошились крошечные фигурки. Прошло несколько секунд — и ослепительная вспышка на мгновение залила экран. Взрыв. Ворота лишь почернели от копоти, но Пакстона будто током ударило.       — Зачем ты это делаешь, придурок трубчатый? Мы же не в Эосе!       — Но-но-но, дипломатичные люди не обзываются, — голос Хоргара внезапно потерял всю свою шутливую ехидность и стал грубо-серьёзным. — Я знаю, что вас там нет. У меня для вас дельце.       — Ты что, хочешь поставить на кон весь Эос? — Пакстон фальшиво усмехнулся, пытаясь скрыть нарастающую тревогу. — Придурок, ты не с теми связался. Джеймс Бартлетт ничуть не менее опасен, чем Марлин. И лично для тебя, уродца, который мешает мирным людям жить, он опаснее всех. Таких, как ты, он отстреливает, как бешеных шакалов.       — О, я в курсе, — Хоргар снова «повеселел», но это была весёлость палача, точащего топор. Рядом с его лицом возникли две голограммы. На одной отряды рейдеров откатывались под жёстким напором бойцов «Союза» — клана Джеймса. На второй десятки дронов-камикадзе пытались прорваться в город, но ПВО аккуратно, почти буднично, сносила их в небе. Пакстон насчитал лишь две машины, сумевшие просочиться.       — Сам городок мы, может, и не возьмём с наскока, — продолжил Хоргар, и голограмма сменилась на размытое, пиксельное изображение знакомого дома. Пакстон узнал его мгновенно — дом Бартлеттов. — Но первым делом разнесём к чёртовой матери этот милый домишко. Батька — сразу в утиль, чтоб не мешался. Он у вас, говорят, ещё тот колдун. Марко, этого ядовитого змея, — на органы собакам. А твоего Николаса… ах, да… «Огонёк» твой прекрасный, так ты его зовёшь, да?..       При этом прозвище нерв на скуле Пакстона дёрнулся мелкой, неконтролируемой судорогой.       — Его я буду изводить медленно, морально и физически. Проведу его по всем своим ребятам по несколько раз и отправлю тебе его отраханный труп, когда он издохнет от изнеможения. Я выбью из него всё желание жить и ждать тебя. Он будет молить меня остановиться, а я не остановлюсь, нет… Я скажу, что пока его ненаглядный не явится, я буду пользоваться им, как половой тряпкой, пока ты, собака, не сдашься.       Пакстон тяжело, с напряжением, будто поднимая гирю, выдохнул. Шутки кончились. Раньше Хоргар казался просто самодовольным клоуном с раздутым эго. Теперь же, загнанный в угол, он превратился в нечто иное — может, и не в титаническую угрозу, но в нечто мерзкое, ползучее и ужасное в своей конкретике. Его слова были как испарения из канализации — в них не было размаха, лишь детализированная, отвратительная жестокость. Угроза в адрес Николаса больше не была абсурдной. Теоретически это могло случиться. «Союз» медленно, но угасал, а Джеймс не молодел и терял хватку.       — Хоргар, ты совсем страх потерял, — голос Пакстона снова обрёл сталь, но теперь она была тоньше, напряжённее. — Ты не посмеешь напасть на Эос. «Союз» — это бывшие военные, они искромсают тебя и твоих шакалов быстрее, чем ты успеешь до города доползти. Его солдаты вас между двумя завтраками отстреливают ради спортивного интереса. До сыновей Бартлетта тебе, как до звёзд.       Он говорил это, пытаясь убедить в равной степени и себя, и Хоргара. И в глубине души знал, что это правда. Пока что правда.       — Ох, да? Ты так думаешь? — Хоргар ядовито рассмеялся. — Ладно, пёс. Даю тебе последний шанс сдаться.       — Даю тебе последний шанс пойти нахуй, — Пакстон разом выдохнул и разорвал связь.       Он откинулся на сиденье, закрыл глаза и прохрипел с неподдельной, вымотанной до предела усталостью:       — Как же он меня, блять, заебал, щенок непуганый.       — Он, вообще-то, старше нас, — сухо заметил Ринальди, глядя в лобовое стекло.       — Он долбоёб, Рин, прости меня за такие слова, — Пакстон провёл рукой по волосам. — Я просто не могу больше сдерживаться. Эта его тупая настойчивость…       Машина тронулась, медленно катясь вниз по серпантину, который вёл к подножию горы.       — Пакстон, — голос Ринальди прозвучал тихо, но весомо. — Ты уверен, что он ничего не сможет им сделать? Ну, прям вообще ничего? — Шредер пожал плечами, его пальцы сжались на руле. — Он взорвал бомбу у ворот. Напустил дронов. Страх он действительно потерял. И это… хреново.       Иберра задумчиво пожал одним плечом, его взгляд утонул вдали, где над горизонтом висели две бледные луны, будто говорили ему что-то своими кратерами.       — Отчасти уверен, — наконец сказал он. — Рин, Джеймс — не просто лидер. Он отличный стратег и военный до мозга костей. Его город — единственный по-настоящему неприкосновенный анклав во всей Степи. Ну, кроме Веста, но там совсем другие причины, не военно-политические. Джеймса боятся, потому что он умудрился договориться с самим Таммузом, — Пакстон поднял палец, подчёркивая важность этого факта. — С Таммузом! О неприкосновенности «Союза» и Эоса после их изгнания, хотя их должны были истребить под корень. Он знает, как мыслят такие тараканы, как Хоргар. Джей не раз давал им отпор, и настолько агрессивный и жёсткий, что сейчас даже матёрые степные вояки предпочитают обходить Эос стороной. И да, он маг. Хоргар в этом не ошибся. А маги… они пугают всех, — он замолчал, в его глазах мелькнула тень. — Да, я боюсь за Ника… И, чёрт возьми, отчасти за Марко, потому что этого горячего козла днём с огнём не сыщешь — вечно где-то на выезде. Но, во-первых, Николас под прямой защитой их отца. А во-вторых, Марко — тот ещё бешеный горячий козёл. Он запросто прикончит любого, кто посмеет тронуть его или семью… — Пакстон внезапно замолк, и на его лице появилось странное выражение. — Вау. Кого-то это мне дико напоминает…       — Ох, да, — коротко и с лёгкой горькой усмешкой ответил Рин, вспомнив их недавний разговор в кабине грузовика. — Мы в этом похожи.       И не только в этом, — промелькнуло у него в голове. — Оба отвергнуты теми, кого любим. И оба готовы за них убивать.       — В общем, — Пакстон выдохнул, снова обретая почву под ногами, — я просто буду мониторить обстановку в Эосе через Николаса. Если что-то пойдёт не так, я свяжусь с Джеймсом напрямую и предупрежу его. А сейчас… — он жестом указал вперёд, на темнеющую дорогу, — сейчас мы едем на эту чёртову гору. Нам нужна передышка. Хотя бы на одну ночь.

***

Десятый месяц

      Хоргар не прекратил свои попытки осадить Эос, но всё было напрасно. Охрана Джеймса была выставлена настолько идеально, что у рейдеров не оставалось и малейшего шанса на проникновение в город. Пока они затихли, ощутив свою бесполезность. Готовили новый план или решили вовсе сдаться — известно только им. Николас не раз насчёт нападений писал Пакстону или упоминал при разговоре по Пульсу, но он не боялся, а констатировал факт: «Придурки что-то пытаются сделать, надоели». Он прекрасно понимал, на что способен их отец ради защиты семьи и города, поэтому в голосе слышалась лишь раздражительность. Марко приехал домой в «отпуск», вероятность его перехвата мародёрами на просторах Степи стала буквально отрицательной. Теперь вся семья Бартлеттов была в безопасности.       Для номадов этот день внезапно обрёл черты если не праздника, то долгожданной передышки, ознаменованной редкой весточкой из прошлой жизни. На их защищённый канал, словно голос из другого измерения, вышла Зэра. Связь была зашифрованной, голос — ровным и деловым, без лишних эмоций, будто она отчитывалась о штатной операции. Говорила в основном она, экономя каждую секунду эфира. Были названы время, условия и сектор — ангарные помещения на юго-западе Степи. Координаты пришли сразу после разрыва связи, всплыв на экране Пульса чёткими цифрами. И номады, немедля ни секунды, развернулись и рванули к цели, оставив позади пылящее поле. Три часа пути под монотонный гул двигателя, три часа надежды и напряжённого ожидания в салоне, где пахло пылью, оружием и усталостью.       Место, указанное Зэрой, открылось их взору на излёте дня. Холмистая равнина, простиравшаяся до самого горизонта, была усеяна скелетами заброшенных ангаров. Они стояли стройными рядами — четыре ангара в ряд, в три таких ряда, — как гигантские, проржавевшие гробы для давно умершей техники. Их серые, облупленные корпуса сливались с цветом выжженной земли, а выбитые двери зияли чёрными провалами. Воздух над этим металлическим кладбищем дрожал от марева, и ветер гудел в разорванной обшивке, словно оплакивая былое предназначение этого места.       И у одного из ближайших ангаров, того, что стоял чуть в стороне, их взгляд зацепился за нечто иное. Не привычную технику «Зова» с её стерильным блеском, а грубые, наспех модифицированные машины. Внедорожники на огромных колёсах, с приваренными стальными листами и звериной раскраской. Рейдерский транспорт. Он стоял тут, будто чужеродное пятно на и без того унылом пейзаже, и его присутствие вносило в долгожданную встречу тревожную, необъяснимую ноту.       Номады ворвались в условленный ангар стремительным броском, движимые не страхом опоздать, а совершенно иным, хищным импульсом — страхом упустить бой. И их предчувствие себя оправдало.       Картина, открывшаяся им, была одновременно жестокой и радостной. В центре бетонного пространства, под тусклым светом, пробивавшимся сквозь дыры в крыше, стояла Зэра. Она не просто стояла — она с лёгкой, почти брюзгливой бесстрастностью ворошила железным носком сапога тело мужчины, лежавшее у её ног. Тело Хоргара. Его лицо, и без того изуродованное шрамами, теперь было обращено к потолку невидящими глазами, а в центре груди зияла аккуратная, дымящаяся дыра. Из неё сочилась кровь, смешиваясь с пылью, и с каждым нажатием ботинка Зэры из раны с шипением выходил последний воздух из пробитого лёгкого, вырываясь через ту самую злосчастную трубку.       Вокруг, на холодном бетоне, в причудливых, нелепых позах замерли человек двадцать — вся собранная банда Хоргара. Они лежали в своих рваных одеждах, коже и самодельных доспехах, не успев даже понять, что произошло. А среди этого разгрома, словно воплощение безразличной мощи системы, неспешно патрулировали шестеро солдат «Зова» в полном тактическом обмундировании. Их фазеры были опущены, но сама их поза, выправка и холодный блеск брони говорили красноречивее любых угроз. Кто в здравом уме станет связываться с «Зовом» один на один? А здесь их было шестеро. Малое количество с лихвой компенсировалось тем, что каждый из них по своей боевой эффективности равнялся пятёрке самых отчаянных головорезов Степи.       Внезапно тишину разорвал возглас. Одна из фигур в чёрном балахоне и медицинской маске вскинула руки, и её голос, полный неподдельной, почти детской радости, прозвучал под сводами ангара:       — Мои пациенты!       Это была Ксира. Она визжала от счастья, её глаза сияли над маской. Пакстон, бросив свою сумку на пол, широкими шагами подошёл к женщинам и обхватил их обеих за плечи в крепком, братском объятии. Ринальди же приблизился осторожнее, скромно выглядывая из-за спины друга, как стеснительный подросток.       Ксира, нимало не смущаясь, набросилась на него с материнской энергией бывшего лечащего врача.       — Альбиносик мой! Как ты? Не болел в эти дни? Ничего не беспокоит?       Ринальди отпрянул, сражённый этой внезапной нежностью. На его обычно каменном лице появилось редкое выражение смущения и лёгкой паники.       — Я… эм… Всё… в норме, — пробормотал он, неуверенно потирая затылок.       — Ксира, не смущай парня, — вступился Пакстон, подмигивая женщинам. — Он к такому не привык. Так что… объясните? Что за представление? И почему тут, — он жестом указал на солдат, — целый отряд «Зова»?       — Они лояльны мне. И, что важнее, — вам, — ровным, как всегда, голосом ответила Зэра, похрустывая кистями рук. — Они в курсе, что ваше осуждение — судебная ошибка. Внутреннее расследование всё ещё идёт, но эти ребята на нашей стороне.       Она подняла руку, предвосхищая следующий вопрос.       — Что до этого придурка, — она с лёгким презрением ткнула носком сапога в тело Хоргара, — я намеренно позволила ему взломать мой канал и перехватить координаты. Сделала защиту настолько слабой, что с ней справился бы и ребёнок. Я знала, что он докучает вам, но не решался на прямую конфронтацию. Но он что-то говорил об Эосе, поэтому будьте начеку. А так я просто решила разобраться с проблемой за вас, чтобы вы не отвлекались от… более важных дел.       — О, всевеликая и всемогущая Зэра и Ксира! — Пакстон раскинул руки и сделал преувеличенно почтительный, саркастичный поклон до пояса. — Благодарим вас, смертные, за помощь, ниспосланную с небес!       Это вызвало у Зэры короткую, добрую усмешку, но почти сразу её черты вновь застыли в суровой маске. Стало ясно, что шутки кончились.       — Не такая уж я и всемогущая, как хотелось бы, — её голос прозвучал приглушённо. — Мы пришли не только помочь. У нас есть новости. И… плохие.       — Она не остановится, ребят, — подхватила Ксира, и в её обычно тёплых глазах читалась тревога. — Внутреннее расследование по вашему делу всё ещё идёт. Найдены как новые улики, так и доказательства вашей невиновности в первоначальном обвинении. Но… Марлин настолько запуталась и разгневана, что думает собрать профессиональную охотничью группу и выслать именно на вас. Для вас это худший из возможных сценариев. Формальный приговор всё ещё в силе, и, если вас найдут теперь, вас ждёт морализация. Уже не за мнимую вину, а за побег и убийства солдат.       Зэра тихо, почти робко кашлянула, словно ей было неловко произносить следующее.       — Да, это и наша вина, что довели до такого, — она сказала, глядя прямо на них. — Но… будем честны. Мы не могли поступить иначе. Мы не могли просто сдать себя.       — Нет, нет, мы понимаем, — Пакстон провёл рукой по волосам, его плечи бессильно опустились. — Конечно, понимаем. Но что нам теперь делать? Если с обычными отрядами мы как-то справлялись, с горем пополам, то с профессионалами высшего уровня… — он горько усмехнулся. — У нас нет шансов. Вообще.       — Нету, — холодно и безапелляционно подтвердила Зэра. — В такой отряд, с высокой вероятностью, включат и меня. Слушайте, у вас остался только один выход. Самый отчаянный, самый стрёмный из всех, но он может сработать, потому что он полностью устранит вас из поля зрения Марлин как угрозу. Исчезните. Умрите.       Она сделала паузу, видя, как застывают их лица.       — Оба. Или один. Я имею в виду не по-настоящему, — она поймала себя и уточнила. — Сымитируйте своё исчезновение. Инсценируйте смерть где-нибудь на глухом отшибе, так, чтобы доказательства были неопровержимы. А сами… свалите с Сириуса. Туда, куда её руки не достанут. Где ещё не изобрели скоростную связь и сканеры сетчатки глаза.       Пакстон медленно перевёл взгляд на Ринальди. Внешне его лицо выражало лишь привычную задумчивость. Но внутри, в глубине сознания, с новой, оглушительной силой вспыхнула и ожила та самая идея, что тихо пожирала его всё это время, с самых первых дней побега.       — В общем, решайте сами, как именно вы подступитесь к этому плану, — Ксира сделала шаг вперёд, её голос приобрёл нехарактерную для неё суровую серьёзность. — У вас есть немного времени. Два, максимум три месяца. Я вместе с нашими хакерами смогу путать карты, глушить ваши сигналы и создавать ложные эхо в системе. Но это сработает, только если и вы сами уйдете на дно. Я не про то, чтобы вы отказались от деятельности — работайте, выживайте, пока не уйдёте. Я про убийства.       Она посмотрела на них прямо, и в её взгляде читался не упрёк, а констатация факта.       — Смерть бойца «Зова» мгновенно фиксируется системой. Координаты трупа, обстоятельства — всё идёт в отчёт. В радиусе действия его Пульса автоматически запускается сканирование на следы техники, электро-оружия, любые аномалии. И ваш Пульс, — её взгляд скользнул по устройствам на их запястьях, — всё это время вас выдавал. Потому что траектория движения любого просканированного аппарата в пределах тридцати километров от места инцидента отображается в системе. Вы понимаете, о чём я? По этой самой траектории координаторы «Зова» выстраивали ваш предположительный маршрут и направляли по нему следующие отряды. Именно так вас и находили снова и снова.       Ксира сделала болезненный, сдавленный выдох, будто эти слова давались ей с трудом.       — Пожалуйста… Не убивайте больше наших солдат. Хотя бы потому, что вам теперь критически важно скрываться. Я уж не говорю о… простой человеческой жалости.       Пакстон резко, почти инстинктивно, повернул голову к Ринальди. Тот встретил его взгляд, и на его обычно непроницаемом лице вспыхнуло редкое, жгучее чувство — смущение, смешанное с осознанием собственной ошибки. Он отвёл глаза, уставившись в бетонный пол. Оказывается, его слепая, яростная защита, его готовность уничтожать любую угрозу, в конечном счёте, работала против них. Он, сам того не желая, вёл охотников прямиком к ним.       — То есть… выходит, мы сами во всём виноваты, — тихо произнёс Пакстон. В его голосе не было злобы или упрёка, лишь горькое принятие общей ответственности, будто вина и впрямь лежала на обоих поровну, а не в основном на Ринальди.       — Да, — коротко и без укора ответила Зэра. — Но мы не можем вас винить. Вы не знали. Действовали исходя из той информации, что у вас была.       — Понятно… — Иберра медленно перевёл взгляд на молчаливых солдат отряда «Зова», стоящих по периметру. Его взгляд задержался, будто он искал кого-то. — Слушайте, а Фирс… Он что, прячется где-то? Или… Его тут просто нет?       Женщины снова переглянулись. В воздухе повисла тяжёлая, невыносимая пауза. Наконец Зэра ответила, и её голос, всегда такой ровный, на этот раз дрогнул, выдавая с трудом сдерживаемую эмоцию.       — Он… Он погиб, Пакстон. Завал в ледяном тоннеле. Случайность… — она на мгновение закрыла глаза. — Марлин была в ярости. И в трауре. Весь «Зов» его оплакивал. Мы потеряли… мы потеряли великую единицу. Его нет уже четыре месяца.       Эти слова повисли в воздухе ангара, окончательные, как надгробный камень. Они потеряли не просто союзника. Они потеряли друга. Шумного, едкого, неуёмного Фирса, чья саркастичная ухмылка казалась вечной.       — Он говорил… — голос Ринальди сорвался, став хриплым и неузнаваемым. Он сглотнул, пытаясь протолкнуть комок, вставший в горле. — Когда мы уезжали… он сказал, что, возможно, видит нас в последний раз… А я… я ответил, что нет… Я… я хотел его снова увидеть.       И тут случилось невероятное. Ринальди, чьё лицо всегда было каменной маской, всхлипнул. Громко, надрывно, по-детски беспомощно. Звук был настолько чуждым для него, что он сам испугался, резко отвернулся и уткнулся лбом в плечо Пакстона, пытаясь скрыть предательскую дрожь.       Пакстон молча положил тяжёлую, твёрдую ладонь на его спину, ощущая, как та вздымается в немом рыдании. Он сам откашлялся, пытаясь сбросить давящее напряжение, сжимавшее его собственное горло.       — Это так… отвратительно, — его собственный голос прозвучал сдавленно и горько, эхом разнесясь под сводами ангара. — Какой-то случайный завал… Убил такого солдата. Казалось, сама вселенная пощадит его… что он неуязвим для таких глупых случайностей.       — Да, — тихо, почти шёпотом, согласилась Зэра. Её собранность на мгновение дрогнула, открыв бездну той же боли. — Это очень грустно.       На минуту в ангаре воцарилась густая, давящая тишина. Её нарушал лишь прерывистый, сдавленный вздох Ринальди и отдалённый гул ветра снаружи. Воздух был наполнен горем, чувством несправедливости и тяжёлым осознанием хрупкости любой жизни в этом жестоком мире. Даже такой яркой и несгибаемой, как жизнь Фирса.       — М-м-м, ребят… — тихий, осторожный голос Ксиры наконец нарушил тягостное молчание. Она сняла с пояса, скрытого под балахоном, массивный чемоданчик из белого полимера. — Это вам… «подарок» от меня. Расширенная аптечка. Там разные препараты: и лёгкие, и… очень сильные. Думаю, пригодятся.       Пакстон медленно протянул руку и взял чемодан. Вторая его рука по-прежнему лежала на спине Ринальди, пытаясь передать хоть каплю утешения. Он всмотрелся в прозрачную крышку. За ней в аккуратных ячейках лежало множество ампул, шприцов и флаконов. Обезболивающие, стимуляторы, антибиотики, миорелаксанты… И кое-что ещё. Препараты, чьё назначение не требовало пояснений. И Ксира, как всегда, была права. Они действительно могли пригодиться в их плане.       В его плане. В том единственном, чудовищном и единственно верном решении, что кристаллизовалось в его сознании. Губительном для него самого и одновременно — спасительном для них обоих. Он смотрел на аптечку, и каждая ампула в ней казалась ему теперь не просто лекарством, а ступенькой на пути к заранее выбранному финалу.       

***

      — Что ты задумал?! Что ты хочешь сделать?! — выкрикнул Ринальди. Его голос, обычно сдержанный, прозвучал оглушительно громко, разрывая тесное, наполненное напряжением пространство салона. Пакстон инстинктивно вздрогнул и съёжился, будто от физического удара.       Он медленно повернулся к другу, и на его лице не было ни тени былой беззаботности.       — Я сымитирую свою смерть, Рин, — проговорил он, и его голос был до ужаса спокоен. — Для Марлин я — главная угроза. Бóльшая, чем ты. Я… — он попытался изобразить что-то похожее на улыбку, но получился лишь жалкий, кривой гримас. — Я-то, в отличие от тебя, язык за зубами держу с трудом. Всегда болтал лишнее, помнишь?       Но за этими словами скрывалось нечто гораздо более глубокое и страшное. Эта идея перестала быть просто отчаянной уловкой. Она превратилась в навязчивую идею, в высшую и окончательную форму его извращённого, гипертрофированного чувства ответственности. Он перебрал в голове все варианты, все тропы, и каждая из них вела в тупик, окрашенный кровью.       Гибель их обоих. Смерть всех, кто им помогал. Или морализация — медленное, мучительное стирание их личностей, после которого они станут пустыми оболочками, служащими тому, против чего боролись.       Переговоры? С Марлин? Невозможно. Это всё равно что пытаться договориться с ураганом.Побег на другую планету? Они не имели на это права — здесь, на Сириусе, осталось всё, что им было дорого. Их жизнь, их борьба, их воспоминания.       Эос? Он продолжал подвергаться атакам. Николас в своих тревожных сообщениях писал, что напоры стали ещё яростнее и организованнее, несмотря на смерть Хоргара. Угроза никуда не делась.Продолжение войны с «Зовом» в одиночку? Невыполнимая миссия. Они были всего двумя людьми против целой системы, отточенной машины, для которой они — всего лишь досадная неполадка.       И он просчитал всё. Каждый ход, каждое последствие. И среди этого моря крови, потерь и невозможных выборов он нашёл лишь один-единственный выход, который гарантированно спасал всех. Всех, кроме него самого.       Добровольная «смерть». Не как акт отчаяния, не как бегство от боли. А как стратегический ход. Как способ стереть себя — Пакстона Иберру — из уравнения. Убрать главную переменную, которая вызывала весь этот хаос, всю эту боль. Это была не капитуляция. Это была жертва. Последнее, самое большое и самое ужасное, что он мог сделать для Ринальди, для Николаса, для всех, кто из-за него страдал. Он видел это с пугающей ясностью: его существование было проблемой. Его несуществование — решением.       Его замысел — это не просто тактический ход. Это последнее, огненное обвинение, которое он швыряет в лицо самой системе. Он умирает не просто так, не как беглый дезертир, сгинувший в пустошах. Его «уход» — это спектакль, разыгранный на глазах у тех, кого «Зов» считал пешками, не заслуживающими внимания. Своей смертью, инсценированной с леденящей душу достоверностью, он хочет крикнуть то, что уже невозможно сказать словами. Он хочет показать истинную, кровавую цену бесчеловечных методов «Зова», их холодной, сокрушающей всё на своём пути логики.       Это отчаянная, исступлённая попытка что-то изменить, даже когда все двери захлопнуты. Когда голос разума тонет в рёве пропаганды, остаётся лишь один, последний аргумент — собственная жизнь, принесённая на алтарь. Он надеется, что его гибель станет тем самым треснувшим зеркалом, в котором Марлин и ей подобные увидят наконец не статистику, не «погрешность», а настоящее, живое горе, которое они сеют.       И в этом — его последняя, самая страшная правда. Это готовность принять мнимую смерть как единственно возможную, чудовищную плату за спасение всего, что ему дорого. За Ринальди, чья верность грозила стать для него смертным приговором. За Николаса, чья жизнь висела на волоске из-за его прошлого. За Эос, который стал заложником их войны.       Он доводит свою роль защитника до абсолютного предела, до той разрушительной крайности, где защита превращается в самоуничтожение. Он всегда брал на себя боль других, пропускал её через себя. И теперь он совершает последний, логичный акт этой жертвенности — он готов стать козлом отпущения, громоотводом, который примет на себя весь удар, чтобы под его прикрытием другие смогли выжить. Система, против которой он восстал, в итоге победила, не сломав его физически, но вынудив принять единственное оставшееся оружие — собственную гибель.       — Нет! — голос Ринальди вырвался не криком, а сдавленным, хриплым воплем, полным ужаса.       Слёзы, которые он так яростно сдерживал, наконец хлынули по его бледным щекам. Он вцепился пальцами в плечи Пакстона, тряся его с такой силой, будто пытался встряхнуть и выбить из него эту безумную идею.       — Ни за что! Я не позволю этому случиться! Никогда!       — Рин, я сделаю всё, чтобы выжить, — голос Пакстона был ужасающе спокоен. Он казался ледяным островом в бушующем море эмоций друга. — Я умру для неё. Для Марлин. Для всех остальных. Но не для тебя. Никогда для тебя.       — Ни-за-что! — Ринальди откашлялся, захлёбываясь собственными слезами и криком, которые перехватывали ему дыхание. Его тело содрогалось в конвульсивных рыданиях. — Я не дам тебе этого сделать! Что бы ты там ни задумал… Что бы ни…       — Ринальди… Малыш, послушай меня, — Пакстон мягко, но настойчиво высвободил свои плечи из его цепких пальцев и вместо этого взял лицо друга в свои ладони, заставляя того смотреть себе в глаза. — Я ещё ничего тебе не рассказал. Ни плана, ни того, как именно всё будет. Но для этого мне нужно твоё доверие. И твоё терпение. Больше, чем когда-либо.       — Зачем?! Зачем использовать моё доверие для этого?! — выкрикнул Рин, его глаза, полные слёз, метались, пытаясь найти в глазах Пакстона хоть намёк на шутку, на отступление.       — Потому что я верю тебе больше, чем кому бы то ни было во всей вселенной, — тихо, но с непоколебимой твёрдостью сказал Пакстон. — И потому что мы выстоим. Мы всегда выстаивали. И в этом плане… твоя роль важнее моей.       — Нет никакой вероятности, что ты выживешь! — голос Ринальди сорвался на отчаянный шёпот. — Я буду остаток жизни проводить в неопределённости! Буду жить, веря лишь на слово, что ты… что ты очнёшься! Это пытка!       — Так доверься мне… — прошептал Пакстон, проводя большим пальцем по мокрой щеке друга, стирая солёные следы. — Как ты доверял мне всегда.       Но в глазах Ринальди не было согласия. Там было огромное, абсолютное, слепое отрицание. Он не мог вымолвить ни слова, лишь мотал головой, снова и снова, словно отказываясь даже слышать. Затем его тело снова содрогнулось от новой волны рыданий, ещё более горьких и безнадёжных. Он обрушил на Пакстона поток отчаянной брани, проклиная его, его план, весь этот жестокий мир, доведший их до этого. А потом проклятия сменились мольбами. Он умолял, его голос стал тонким, разбитым, почти детским.       — Пожалуйста… не делай этого… Ты единственный… ты единственный человек, который… который меня любил… — он всхлипнул, уткнувшись лбом в грудь Пакстона, его плечи тряслись.       И наступила тишина. Глубокая, оглушительная, наполненная невысказанной болью. Ринальди не дал ответа. Не было ни «да», ни «нет». Был лишь разлом, прошедший между ними, и бездонное горе в его молчании.       Пакстон не стал давить. Он просто сильнее прижал его к себе, чувствуя, как-то сердце, что всегда билось для него одним ритмом, сейчас разрывается на части. Он понимал. Он оставлял этот разговор на завтра. Зная, что его собственное решение — уже не просто мнение. Это было окончательным решением. И он не собирался его менять.