Сборник внесюжетных историй «Чёрного Ноября»

      Три месяца. Тринадцать долгих, изматывающих недель, прожитых в тени надвигающейся развязки. Каждый день был шагом к пропасти, которую они рыли собственными руками. Это была не подготовка к побегу, а тщательное, выверенное строительство собственной могилы — могилы для одной жизни, в надежде дать шанс другой.       Первым делом они начали плести паутину лжи, которая должна была стать новой реальностью Пакстона. Они создали фальшивые папки, паспорта с чужими именами, но своими фотографиями — снимки, на которых их лица казались чуть более уставшими, чуть более размытыми. Самым жутким элементом стали настоящие медицинские документы, похищенные из архивов «Зова». Ринальди, с лицом, похожим на каменную маску, вносил в них правки, дополняя вымышленными, но до жути правдоподобными деталями: редкая группа крови, специфические аллергии на препараты, которые могли бы объяснить «внезапный отказ органов», следы старых, никогда не существовавших травм. Читать эти бумаги было всё равно что изучать отчёт о вскрытии живого человека.       Пока Пакстон пытался морально подготовиться к тому, что ему предстоит пережить, Ринальди взял на себя всю чёрную, методичную работу. Он собирал их скудные пожитки, которые Пакстон возьмёт с собой в «новую жизнь» — неприметную одежду, базовые медикаменты, поддельные кредитные чипы. Каждый предмет он проверял с дотошностью сапёра, обезвреживающего бомбу. Потом он переключился на машину, превращая её из орудия побега в карету скорой помощи и катафалк в одном лице. Он переоборудовал багажник, создав импровизированное место для «тела», проложил скрытую систему подачи кислорода и настроил автопилот на несколько запасных маршрутов.       Затем настал черёд финансов — холодной, бездушной арифметики их будущего. Они сидели при тусклом свете фонаря, и Ринальди, сжав стилус так, что тот вот-вот треснет, дробил их общие сбережения на безликие бюджеты.       — Вот это — на частную клинику и операцию, — его голос был монотонным. — Эту сумму — на содержание и лекарства на первое время, — он отложил ещё один виртуальный блок. — Это… на протезы или импланты, если… если что-то пойдёт не так, — он не смотрел на Пакстона, уставившись в голограмму. — А это — на то, чтобы исчезнуть. По-настоящему. Надолго.       Пакстон молча кивнул, глотая комок в горле. Видеть, как твою будущую жизнь, со всеми её надеждами и страхами, раскладывают по безликим статьям расходов, было одним из самых унизительных переживаний.       Но самой страшной частью подготовки стала фармакология. Ринальди, с трясущимися от бессонницы руками, выложил перед собой содержимое чемоданчика Ксиры. Ампулы и флаконы лежали на столе, как смертоносные артефакты. Он вышел на защищённый канал, и его голос, когда он говорил с Ксирой, был тихим и надтреснутым.       — Ксира… Мне нужны точные дозировки. Обезболивающее, чтобы… чтобы не чувствовать. Кровоостанавливающее, чтобы создать видимость. И… анестетик. Тот, что может замедлить сердце до… до нужных показателей, — он замолкал, сжимая переносицу. — И… реактиватор. Тот, что вернёт его. Тот, что не даст ему уйти насовсем.       Ксира на другом конце не задавала лишних вопросов. Её ответы были краткими, техническими, безжалостно точными. Она диктовала формулы, предупреждала о побочных эффектах, о том узком коридоре между успешной симуляцией и необратимой смертью. Ринальди записывал всё, его почерк становился неровным, рваным. Он не комментировал, не выражал эмоций. Она просто курировала его, как врач, помогающий палачу рассчитать силу удара гильотины.       Ринальди просто продолжал работать, его спина была напряжена, как тетива. Он вносил коррективы, перепроверял расчёты по десять раз, стремясь к невозможному — к абсолютному контролю над хаосом, который они сами и вызвали к жизни. Он пытался выстроить математически безупречный план, зная, что в финальной формуле всегда будет оставаться одна неподдающаяся расчёту переменная — человеческое тело его лучшего друга, которое должно было умереть, а потом — чудом — ожить.       Тем временем в душе Ринальди зрел смерч. Не яростный и огненный, а ледяной, беззвёздный и безмолвный. Он бушевал изнутри, выедая всё, что когда-то было в нём живое. Отчаяние, острое и тошнотворное. Боль, такая всепоглощающая, что её уже нельзя было назвать просто чувством — она стала физической реальностью, тяжелым свинцом, расплавленным и залитым в каждую клетку. Безысходность, нависшая непроглядным туманом, в котором терялся смысл любого следующего шага. И самое горькое — полное, унизительное бессилие.       Он не мог остановить Пакстона. Эта мысль впивалась в его мозг отравленными когтями. Он видел, как его друг, его единственный свет в этом аду, методично, с пугающим спокойствием, строил собственные похороны. И все доводы, все мольбы разбивались о каменную стену этой новой, чужой решимости. Для Пакстона теперь не существовало ничего, кроме этого чудовищного плана, который в его сознании стал синонимом слова «свобода». Он был одержим, как фанатик, идущий на костёр во имя призрачной истины.       Ночью, в убогой комнате на самом отшибе Степи, где пыль покрывала всё толстым саваном, этот смерч вырывался наружу. Ринальди лежал на жёсткой койке, уткнувшись лицом в тонкую, пропахшую плесенью подушку, и слёзы текли из него беззвучно, ровными, горячими ручьями. Он даже не всхлипывал — на это уже не оставалось сил. Его тело временами содрогалось в немой судороге, но звука не было. Только влажность на ткани и предательская дрожь в плечах, которую он тщетно пытался подавить.       Пакстон лежал на соседней кровати, в нескольких шагах, которые казались теперь пропастью. Он не спал. Он неподвижно уставился в потолок, в темноту, видя в ней не черноту, а разворачивающиеся сценарии своей гибели. В нём не было и тени того Пакстона, что умел отшутиться под градом пуль, чья улыбка могла развеять любую тучу над Ринальди. Того Иберры, что мог простым прикосновением, одним тёплым словом вернуть его к жизни. Теперь он был смиренным. Страшно смиренным. Его покой был похож на покой человека, уже наполовину покинувшего этот мир.       Между ними висело невысказанное напряжение. Они инстинктивно держались на расстоянии, будто боялись, что одно неверное движение, одно прикосновение разрушит хрупкий, отравленный компромисс, который их теперь связывал. Пакстон боялся, что если Рин обнимет его, если он почувствует это знакомое, спасительное тепло, его решимость рассыплется в прах. А Ринальди боялся, что если он протянет руку и не встретит ответа, если он ощутит эту новую, ледяную стену, — он попросту сойдёт с ума, и от него не останется ничего, кроме воющего от горя призрака. Так они и лежали в темноте: один, беззвучно умирая от горя, другой — молча готовясь к своей добровольной казни.       Но самый чудовищный план невозможно было воплотить без двух ключевых деталей: где и когда? Они перебирали варианты, и каждый казался хуже предыдущего. Напрямую столкнуться с отрядом «Зова» — означало играть в русскую рулетку, где в барабане патрон в каждой камере. Подстроить нападение рейдеров — было не только унизительно, но и непредсказуемо, как просить помощи у стаи бешеных псов. Инсценировать взрыв машины — поднимало вероятность настоящей, а не мнимой смерти до умопомрачительных девяносто пяти процентов. Казалось, они зашли в тупик.       И тогда ответ пришёл сам — с неожиданной и трагической стороны.       Эос снова оказался под ударом. Волны рейдеров и мародёров, казалось, не иссякали. Они накатывали слишком часто, слишком яростно, и даже железная воля Джеймса Бартлетта начала давать трещины под этим напором*. Николас ежедневно присылал тревожные сводки, которые Пакстон читал, сжимая Пульс до побеления костяшек: «Сегодня прорвали оборону на севере, но мы их отбросили», «Вчера обстреляли главные ворота», «Отец с отрядом пытается отбить атаку в старом квартале». Хоргар был мёртв, но его смерть, словно гидра, породила десятки новых, ещё более ожесточённых голов. Эос, с его инфраструктурой, запасами и стратегическим положением, стал для них лакомым куском, вожделенной добычей.       Их новой крепостью стал металлургический завод на окраине. Они вломились туда, как саранча, вырезав рабочих и взяв в заложники инженеров, чтобы гигантские печи и прессы продолжали ковать для них оружие. Сначала их вылазки были хаотичными, и Джеймс с «Союзом» отбивали их. Но потом наступила зловещая тишина. Завод продолжал дымить, по ночам озаряясь заревом расплавленного металла, а из-за его стен доносились лишь отголоски взрывов и короткие, тренировочные очереди. Рейдеры не бездействовали — они готовились. Копали силы для нового, решающего штурма.       Джеймс не стал ждать, пока буря обрушится на его город. Он действовал на опережение, рассылая сигналы бедствия всем, кому доверял, чью помощь мог принять. И среди тех, кого он взял, были они. Позвал их Николас, умоляя отца, несмотря на его яростные возражения. В конце концов, Джеймс, стиснув зубы, принял и их. Им нужна была любая сила.       Когда они прибыли, Пакстон старался изо всех сил. Он шутил, хлопал старых знакомых по плечу, его улыбка была широкой и, казалось, искренней. Но Ринальди, чьё собственное сердце было сжато в ледяные тиски, видел всё.       Он видел, как пальцы Пакстона, зажигая сигарету, предательски дрожали.       Видел его стеклянный, отсутствующий взгляд, когда тот ненадолго замолкал, будто глядя куда-то сквозь людей и стены.       Слышал, как его смех становился слишком громким и резким, обрываясь неестественно быстро.       С тревогой наблюдал, как Пакстон выкуривал одну сигарету за другой, будто пытаясь заглушить внутренний шторм.       И самое главное — он видел, как Пакстон подсознательно избегал Николаса. Не игнорировал, нет. Но держался на расстоянии, отводил взгляд, находил предлог отойти, будто боясь, что одно прикосновение, один взгляд из тех, что он так любил, разрушат его хрупкую решимость и заставят всё бросить.       Это не ускользнуло и от Марко. Старший Бартлетт наблюдал за ними с холодной, неотрывной внимательностью коршуна, высматривающего добычу. Он видел эту игру, это напряжение, эту тень чужой драмы, разворачивающейся в его доме. Он ждал. Ждал, когда они совершат ошибку, покажут свои истинные карты. Но даже его циничная проницательность не могла предугадать, какая именно катастрофа назревает в сердцах двух его гостей. Он не догадывался, что часы, отмеряющие время до точки невозврата, уже тикают, и до финального акта осталось всего полтора, от силы два часа.       Вскоре они добрались до завода через подземные ходы заброшенного города. Джеймс Бартлетт, стоя у карты завода, изложил многоступенчатый план штурма, основанный на последовательном давлении и отвлекающих манёврах. Он упомянул о заблокированном подвале, доступ к которому возможен только через сканирование отпечатка его ладони, что представляло собой проблему.       Ринальди предложил решение: быстро отсканировать руку Джеймса и перенести отпечаток на перчатку, что позволило бы небольшой группе, включая его и Пакстона, проникнуть через подвал и атаковать изнутри, пока основные силы отвлекают врага у чёрного и основного входа.       Марко, наблюдавший за ними с подозрением, отметил про себя, что их действия, вопреки его ожиданиям, были направлены на помощь, а не на предательство.       Джеймс, оценив идею, согласился. Пока Ринальди с помощью портативного устройства сканировал его ладонь, Джеймс отдал окончательные распоряжения остальным группам, возглавляемым его сыновьями. Он подчеркнул важность координации, манёвров и безопасности, поручив своему личному отряду зачистку территории.       После завершения сканирования Ринальди перенёс отпечаток на перчатку Пакстона под лёгкий дымок и запах палёной синтетики. Джеймс, наблюдая за работой аппарата, поинтересовался, всегда ли они носят с собой такое специфическое оборудование. Пакстон, слегка смущённо, ответил, что для номадов это незаменимая вещь, и признался, что их устройство — дорогостоящее оригинальное, намекнув, что добыто оно сомнительным путём, о котором они предпочитают не распространяться. Оно было отдано добровольно сотрудником «Зова». Фирсом.       

***

      Отделившись от своего отряда под предлогом осмотра периметра, Пакстон и Ринальди проникли в цех через окна второго этажа, скрываясь в оглушительном рёве завода. Первый же выстрел, прозвучавший раньше ожидаемого, заставил Пакстона нахмуриться, но Ринальди безмолвным взглядом дал понять — это была не их группа. Напряжение нарастало, в воздухе витала неизвестность.       Стоя на высоком мостике, они наблюдали за хаосом внизу. Ринальди механически подсчитывал силу противника, узнавая в толпе рейдеров знакомые лица из прошлого. Но его аналитический ум уже отступал под натиском тревоги, читаемой лишь в глазах, в то время как остальные черты лица оставались застывшей маской. План рушился ещё до начала, и это было лишь предвестие грядущего.       Внезапный толчок Пакстона вывел его из оцепенения. Не оглядываясь, Иберра рванулся к лестнице, ведущей наверх. Ринальди, как тень, последовал за ним, их шаги сливались с нарастающей канонадой выстрелов. На лице Пакстона промелькнула горькая усмешка — абсурдная ирония ситуации была ему ясна. Его «смерть», которую он боялся, что сочтут нелепой, теперь обретала пугающую достоверность в этом аду.       Они остановились у тяжелой двери, ведущей на крышу. Пакстон повернулся к другу. Его зрачки были неестественно расширены — верный признак того, что мощные препараты из аптечки Ксиры уже начали свою работу в его организме. Он был готов.       — Иди к Джоан, — его голос прозвучал неестественно ровно, пока он отстукивал условный сигнал по металлу двери. — Она ждёт на крыше. Когда всё кончится... найди меня.       Дверь открылась, впуская полосу тусклого света. Лицо Ринальди было искажено мукой, он вцепился дрожащими пальцами в локоть Пакстона, пытаясь удержать, в последний раз почувствовать его живым.       — Ты уверен в Джоан?       Пакстон мягко, но неумолимо высвободил свою руку. Его взгляд был твёрдым и отстранённым, будто он уже наполовину покинул этот мир.       — Уверен, как никогда. Она точно не расплетёт про это. Я буду в порядке, — повторил он который раз за эти три месяца, уже отступая в тёмный проход. — Позволь мне закончить это.       Он не оглянулся. Не сказал «прощай». Он просто растворился в полумраке коридора, оставив Ринальди на пороге. Рин не смотрел ему вслед. Он не мог. С грохотом захлопнув дверь, он отсёк себя от человека, который был его единственным миром, и остался один — с леденящим душу знанием, что ему остаётся лишь ждать и надеяться на чудо в спланированной агонии лучшего друга.       Пакстон бежал по узким, пропитанным маслом и пылью техническим коридорам, его тело уже сражалось с химическим штормом внутри. Волны тошноты подкатывали к горлу, а свинцовая тяжесть накатывала на веки, угрожая поглотить сознание. Он боролся с этим, сжимая кулаки до боли, повторяя про себя, как мантру, сквозь сжатые зубы: «Ещё немного… Осталось совсем немного… Цель будет достигнута».       И тут грянул выстрел. Не громкий, а приглушённый стенами. Вслед за ним — лёгкая, зловещая вибрация, пробежавшая по металлическим стенам. Потом его обдало тёплым, удушающим потоком воздуха, несущим с собой песок, мелкие камни и запах гари. И всё. На смену хаосу пришла абсолютная, всепоглощающая темнота. Бесконечная и безмолвная.       

***

      Как и было предписано планом, Ринальди вышел на крышу к Джоан и её людям. Механически, с лицом, не выражавшим ничего, кроме ледяной пустоты, он поднял винтовку и начал отстреливать убегающих в панике рейдеров. Каждый выстрел был беззвучным криком его собственной агонии.       И вдруг — странная, низкочастотная вибрация, исходившая из-под ног, из самого чрева завода. Затем — оглушительный хлопок, перешедший в рёв взрыва. Оранжево-чёрный гриб вырвался из той части здания, где, по его расчётам, должен был находиться Пакстон, поглощая всё огнём и едким дымом.       Ринальди застыл. Его тело окаменело, будто превратилось в соляной столб. Винтовка с глухим стуком упала на бетон. Его сиреневые глаза, широко распахнутые, были прикованы к эпицентру огня, но не видели ничего, кроме нарисованной сознанием картины — тела его друга, разорванного в клочья.       Затем в нём что-то сорвалось. Его оттаскивали, а он, издавая хриплые, нечленораздельные звуки, вырывался, его пальцы царапали бетон, пытаясь ползти, рвануться вперёд, в самое пекло, чтобы увидеть, убедиться, прикоснуться…       Джоан, её лицо было испачкано сажей и напряжено, схватила его за плечи, тряхнув с силой.       — Слушай меня! Успокойся! — её голос прорвался сквозь грохот, резкий и властный. — Мы заберём его! Клянусь, мы найдём его, будь он жив или мёртв! Но сейчас, — она встряхнула его ещё раз, заставляя встретить её взгляд, — сейчас будь пай-мальчиком и убирайся отсюда! Нам не нужны ещё смерти! Если он и правда мёртв… то твоя гибель будет абсолютно напрасной! Понял?!       Ринальди тяжело, с присвистом дышал, его грудь вздымалась в конвульсивных спазмах, а в глазах стояла паника дикого зверя, попавшего в капкан. Но её слова, жёсткие и безжалостно логичные, дошли до него. Он с трудом, едва заметно, кивнул, сглотнув комок в горле.       — Вот и славно, — выдохнула Джоан, её хватка ослабла. Она развернула его и легонько толкнула в спину, по направлению к воротам. — Иди вперёд. И не оборачивайся.       Он пошёл. Шатаясь, как пьяный, не чувствуя под собой ног. Он не обернулся. Не потому, что не хотел, а потому что не мог. Потому что знал — если он увидит это море огня ещё раз, никакая сила не удержит его от того, чтобы броситься в него вслед.       

***

      Завод, объятый пламенем, стал гигантским погребальным костром, чёрный дым от которого видели, наверное, во всей Степи. Разведка доложила об устранении последних рейдеров в старом городе, но это была пиррова победа. Из семидесяти пяти бойцов Джеймса уцелела лишь треть. Остальные погибли в перестрелках, задохнулись едким дымом или были погребены под обломками. Четвёртый этаж, куда ядовитые выбросы из труб проникли быстрее всего, стал братской могилой для своих и чужих. Тела, обугленные и искалеченные, извлекали из-под завалов — некоторых взрывной волной швырнуло прямо в раскалённые желоба печи, о чём свидетельствовали оплавленные кости и обрывки формы.       Среди них нашли и Пакстона.       Николас сидел над его телом, сжимая его холодную, обугленную руку у своего сердца. Его взгляд был прикован к обезображенному лицу — правая сторона, шея, рука и часть бедра были охвачены ужасными ожогами, одежда вплавилась в расплавленную кожу. Напротив, сгорбившись, сидел Марко. Тихие, прерываемые всхлипываниями рыдания Николаса настораживали его. Внутри самого Марко бушевала буря вины и ужаса, которую он тщетно пытался подавить, закутываясь глубже в шарф и сдерживая новый приступ кашля, от которого в горле вновь запершило и стало солоно от крови.       Ринальди сидел поодаль, на бетонной баррикаде, спиной к этой картине, пытаясь скрыть свою агонию от чужих глаз. Но его тело выдавало его с головой: плечи судорожно вздрагивали, дыхание сбивалось, а по лицу, искажённому гримасой невыносимой боли, текли беззвучные слёзы. Он сжался, уткнувшись лбом в колени, чувствуя, как внутри него рвётся на свободу крик, но он не мог его издать. План рухнул, превратившись в кошмар, превзошедший самые мрачные ожидания.       Тишину взорвали шаги и гневные голоса. Джоан, с лицом, искажённым яростью и горем, ворвалась на площадку, отталкивая пытавшегося её удержать Итана. Она остановилась у тела Пакстона, и её взгляд, скользнув по его застывшему глазу, заставил её собственный глаз дёрнуться в нервном тике. Рывком она развернулась к Марко, её рука впилась в рукоять ножа за спиной.       — Что ты наделал? — её шёпот был подобен шипению змеи, полному ненависти и боли. — Придурок, что ты наделал? Почему ты выстрелил в какие-то сраные баки? Ты погубил больше людей, чем эти рейдеры за время штурма!       Марко медленно поднялся, расправив плечи в тщетной попытке сохранить достоинство. Николас уставился на брата с немым вопросом и зарождающейся яростью в глазах, но Марко резким взглядом и отрицательным взмахом головы остановил его. Прежде чем он успел что-либо сказать, Джоан с рывком бросилась на него, и блеснуло лезвие. Марко успел перехватить её руку, отводя удар от горла, а Итан, обхватив её сзади, силой оттащил прочь.       — Ты что творишь?! — оглушительный крик Джеймса прокатился по территории, когда он, следуя за уцелевшими солдатами «Союза», врачами и пожарными, вбежал на территорию завода.       Увидев защищающегося от ножа сына, Джеймс бросился вперёд. Джоан грубо оттолкнула Итана, её взгляд, полный ненависти, был прикован к Марко, который спрятал трясущиеся руки в карманы. Николас даже не пошевелился при приближении отца.       — Господи, да что происходит? — голос Джеймса дрогнул, его взгляд скользнул по горящим руинам и телам. — Ты не отвечала на вызовы, остальные говорили обрывками, Марко вообще пропал из сети… Боже… Зачем я это вообще сделал…       Он присел рядом с младшим сыном, его тяжёлая рука легла на его плечо. Он с болью смотрел на тело Пакстона — человека, которого никогда не любил, но чья гибель разрывала сердце его сына. Джеймс медленно провёл рукой по лицу Пакстона, закрыв его уцелевший глаз. Тихие всхлипы Николаса перешли в рыдания, и он вжался в отца.       — Уведите его, — тихо, но твёрдо приказал Джеймс подошедшим солдатам. Николас начал вырываться и кричать. — Вколите… вколите снотворное… Пожалуйста. Он не угомонится. А теперь вы — оба!       Дождавшись, когда солдаты уведут обезумевшего от горя Николаса, Джеймс повернулся к оставшимся. Марко дрожал и кашлял, Джоан, всё ещё сжимая нож, была похожа на загнанного зверя.       — Кто это сделал? — спросил Джеймс, его голос был низким и опасным.       — Джоан. И её отряд, — Марко выдавил ложь, стараясь говорить уверенно, глядя отцу в глаза. — Они выстрелили с крыши.       Джеймс перевёл взгляд на девушку. Та замотала головой, по её лицу текли слёзы, а Итан стоял в ошеломлённом молчании.       — Возможно, они так хотели побыстрее избавиться от рейдеров. Кто знает, — продолжал врать Марко, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Или этот выстрел был выпущен случайно…       — Случайно или нет — вы подорвали мой завод и оставили город без ресурсов. А ты накинулась на моего сына с ножом, — Джеймс говорил тихо, но каждое слово било, как молот. Он повернулся к солдатам. — Отдайте им вещи и высадите за городом. Пусть сами ищут попутку в Мёрзлые Земли.       — Но, сэр, здесь никого нет, кто бы мог их довести… — попытался возразить один из бойцов.       — Их не волновала судьба людей Эоса, меня не волнует их судьба. Про случившееся я сообщу Палачу. Пусть с вами разбирается. У себя я вас держать не собираюсь. Пошли вон.       — Марко… — голос Джоан дрогнул, в нём слышались и боль, и предательство. — Ты… За что?       Марко отвернулся, не в силах вынести её взгляд. Солдаты направили на них стволы, заставляя развернуться. Итан первым покорно поднял руки для наручников. Джоан пришлось развернуть силой, но она не сопротивлялась, её плечи бессильно опустились. Их повели прочь.       Когда их шаги затихли, Марко встретился взглядом с отцом. Взгляд Джеймса был красноречивее любых слов: «Марко, тебя ждёт разговор». И он знал — расплата неминуема. Его ложь всплывёт, и он ответит за непреднамеренный выстрел, стоивший десятков жизней. Новый приступ кашля согнул его пополам.       Всё это время Ринальди оставался недвижим, слушая разворачивающуюся драму. Он слышал, как уводили Николаса, как лгал Марко, как плакала Джоан. Он просто сидел и ждал в тени, терзаемый одной мыслью: когда же он сможет, наконец, забрать тело своего друга и исчезнуть навсегда из этого мира, принёсшего им столько боли.       

***

      Ринальди сидел в кабине старого санитарного транспорта, его пальцы с белой костяной хваткой впились в колени. Рука, всё ещё трясясь от адреналина и горя, вонзила шприц с реактиватором в шею Пакстона, чьё бездыханное тело лежало на носилках сзади. Никакого мгновенного чуда не произошло — сердце не забилось, грудь не вздыбилась вдохом. Но Ринальди, прикоснувшись к его запястью, почувствовал едва уловимое, глубинное изменение — не жизнь, но и не абсолютная смерть. Тихий, химический процесс пробуждения начался в каждой клетке, медленно и неумолимо.       Когда они добрались до окраин Эоса, Ринальди выскочил из машины и, отстранив подошедших санитаров, почти вырвал носилки с телом друга.       — У меня всё подготовлено, — выдохнул он коротко, хрипло, не глядя в глаза, и его взгляд был настолько диким и отчаянным, что никто не осмелился ему перечить.       Он не прощался. Не оглядывался. Он просто погрузил Пакстона в свой вездеход и рванул прочь, оставляя за спиной дымящиеся руины завода и руины чужих жизней.       Теперь он мчался по пустынной трассе в сторону Таммуза, давя на газ до упора. Слёзы текли по его лицу непрерывным потоком, он даже не пытался их смахнуть. Вся его железная выдержка, вся маска холодного прагматика, что держала его все эти невыносимые дни, рассыпалась в прах. Он говорил, бормотал, почти молился, глядя в лобовое стекло, за которым мелькала безжизненная Степь:       — Хоть бы ты проснулся… — его голос срывался на шёпот. — Хоть бы ты, чёрт тебя побери, проснулся, придурок… Пожалуйста…       Он вцепился в руль так, что кожа на костяшках побелела. Подготовленные медицинские документы, тщательно сфабрикованные истории о болезнях — всё это теперь казалось детской игрой. Причина «госпитализации» была налицо — вернее, на всём обугленном, неподвижном теле позади. Он знал, что скажет врачам прямо, без прикрас: «Его задело взрывом». Вся его надежда теперь висела на одном-единственном химическом соединении, медленно текущем по венам Пакстона.                     А в это время, за спиной уносящегося вездехода, разворачивался финальный акт драмы. Среди выживших бойцов «Союза» были те, кого никто не подозревал. Бывшие солдаты «Зова», внедрённые под прикрытием, всё ещё числились в его базе данных. Их задачей было наблюдение. И они видели всё. Взрыв. Обнаружение тела Пакстона. Сцену с ножом и ложь Марко. Тихие, отчаянные слёзы Ринальди у машины. И то, как он, с видом безумца, увёз, как все думали, труп.       Один из них, наблюдая в бинокль за удаляющимся облаком пыли от вездехода Шредера, поднёс руку к Пульсу. Его лицо оставалось бесстрастным.       — Смерть подтверждаю, — его голос был ровным и лишённым эмоций, как у диктора, зачитывающего сводку погоды. — Окончание охоты.       Эти слова, долети они до Ринальди, могли бы вызвать в нём что угодно. Глубокое, выстраданное облегчение. Или же окончательный срыв, истерический смех сквозь слёзы, потому что цена за это «окончание» была заплачена самой чудовищной, самой дорогой монетой, какую только можно было представить — ценой жизни, которая сейчас висела на волоске в трясущемся вездеходе, мчащемся сквозь пустыню в отчаянной попытке обмануть саму смерть.