Сборник внесюжетных историй «Чёрного Ноября»

      Показатели на портативном биомониторе, присоединённом к Пакстону, наконец сдвинулись с мёртвой точки, преодолев тот жуткий, прямой горизонт клинической смерти. Но их движение было не возвращением к жизни, а мучительно медленным, едва заметным ковылянием по самому краю пропасти. Пульс появился, но был слабым, нитевидным и аритмичным — сердце, пережившее химическую и физическую травму, работало с чудовищным трудом, как изношенный насос, пытающийся протолкнуть густую, бедную кислородом кровь по повреждённым сосудам. Артериальное давление едва определялось, находясь на критически низких значениях, еле-еле достаточных для перфузии жизненно важных органов. Собственное дыхание отсутствовало. Лёгкие не расширялись. Ринальди подключил его к портативному аппарату искусственной вентиляции лёгких. Механический «респиратор» с равномерным, бездушным шипением нагнетал в его лёгкие обогащённую кислородом смесь, поддерживая газообмен. Рин не сводил глаз с датчика уровня кислорода в баллоне, его пальцы то и дело поправляли регулятор потока, следя, чтобы сатурация не опускалась ниже критического порога, за которым начнётся необратимое повреждение мозга.       Общее состояние крайне тяжёлое, нестабильное, на грани полиорганной недостаточности. Пакстон не был мёртв, но и живого в нём оставалось опасно мало. Он висел в лимбе между мирами, удерживаемый на этом свете лишь механической работой аппарата ИВЛ, химическим действием реактиватора, медленно рассеивавшего анестетик, и неистовой, отчаянной волей человека, который вёл машину сквозь ночь. Каждая минута такой «жизни» была испытанием на прочность для его израненного организма, и следующее мгновение могло стать как шагом к пробуждению, так и окончательным срывом в небытие.       Тело друга безвольной тряпкой моталось на заднем разложенном сидении, пока машина неслась по ухабистым дорогам Степи, прямиком к стенам величественного Таммуза. Ринальди дрожал от страха, что он не успеет и от злости на весь обозлившийся на них мир. Сейчас он ненавидел буквально всё, даже пыль, налипшую на лобовое стекло вездехода, которую смывал накрапывающий, доставучий дождь. Писк аппаратов заглушал рёв мотора, Ринальди настолько сосредоточился на нём, что даже не слышал своих мыслей. Подсознанием о ждал самого страшного звука — беспрерывного пищания прямой линии. Смерть. Абсолютная.       Подъезжая к стенам Таммуза, Ринальди попал в иную реальность. После бескрайних, диких пустошей Степи это место казалось островком гипертрофированного технологического порядка, доведённого до состояния паранойи.       Контрольно-пропускной пункт был не просто воротами — он представлял собой многоуровневую оборонительную структуру, вмурованную в базальтовую стену высотой с двадцатиэтажный дом. По сравнению с ржавыми заборами и самодельными блокпостами Степи, это был образец безупречной и бездушной военной инженерии.       Биоандроидов было не менее тридцати. Они стояли неподвижными рядами, их хромированные экзоскелеты сливались в единую серебристую стену. Это не были грубые роботы — их формы были обтекаемыми, почти органическими, но лишёнными изъянов. Оптические сенсоры на лицевых панелях светились холодным синим светом, синхронно поворачиваясь вслед за машиной. В них не было ни тени индивидуальности или любопытства — только алгоритмическая готовность к идентификации или уничтожению.       Над воротами, на массивной вращающейся платформе, замерла импульсная плазменная турель. Её ствол, толщиной с бревно, был покрыт радиаторами, отводящими чудовищный жар. Она не просто навелась на вездеход — её система сопровождения цели издала едва слышный высокочастотный писк, и на лобовом стекле машины Ринальди заплясал крошечный красный прицельный луч, означавший полный захват. Это было оружие, способное в доли секунды испарить бронетранспортёр.       По бокам от ворот замерли, как древние стражи, два штурмовых меха-голема. Три с половиной метра полированной чёрной керамостали, каждая конечность толщиной в ствол дерева. На их плечах и предплечьях были видны щелевые вырезы для мини-ракет и роторных пулемётов. Их оптические «головы», лишённые лица, с фокусирующимися объективами, медленно повернулись, и их весомый, бездушный взгляд упал на хрупкую фигуру Ринальди, вышедшую из машины. Казалось, одно неверное движение — и эти гиганты раздавят его, как насекомое.       По периметру КПП он мельком заметил неприметные панели в стене, из которых при угрозе могли выдвинуться сетевые эмиттеры для массового паралича и ультразвуковые генераторы, способные вызвать контузию и потерю сознания у всего живого в радиусе ста метров.       Весь этот арсенал был направлен на одного человека и его умирающего друга. Это был не пропускной пункт. Это была демонстрация абсолютной, подавляющей мощи. Степь была царством выживания и импровизации. Таммуз же был крепостью, где каждый кирпич и каждый чип служил одной цели — тотальному контролю и уничтожению любой внешней угрозы. И Ринальди стоял теперь в эпицентре этого холодного, технологического безумия, понимая, что его следующее слово или движение могут стать последними.       Номадов, жителей Степи, изгнанных из страны, не пускали, однако ещё в начале плана они подстраховались и создали поддельные пропуска рабочих. Сейчас они были инженерами шахт с древнем цидиумом. Ринальди даже показал поддельные удостоверения работников, где были их фотографии, но другие имена — те, что числились в базах инеженров шахты. Биоиды изучали документы пристально, но быстро, их сенсоры работали со скоростью наносекунд. Один из них приложил удостоверение к терминалу; огромные, скрипящие ставни страны начали открываться до той щели, чтобы проехал их вездеход, открывая вид на промышленную часть страны. Второй стальной охранник сканировал машину. Он не нашёл ничего взрывоопасного, контрабандного или незаконного, но его сенсоры горели красным. Затем они стали жёлтым, будто идентифицируя опасность. Ринальди, смотря на него, всем нутром напрягся.       Биоандроид под номером один сделал шаг вперёд, его синтезированный голос был лишён интонаций, как голос навигатора.       — Причина посещения страны?       Ринальди, стараясь не делать резких движений под прицелом плазменной турели, ответил чётко и коротко:       — Мой человек в тяжёлом состоянии. Мне нужен госпиталь.       Второй андроид, его сенсоры переключились с угрожающего красного на нейтральный аналитический синий, плавно подошёл к машине. Его оптический сканер скользнул по окну, проникая внутрь, и на секунду замер на теле, подключённом к аппарату ИВЛ.       — Подтверждаю: организм человека в состоянии глубокой комы, признаки политравмы, — констатировал он. Затем его «взгляд» вернулся к Ринальди. — Самый ближайший медицинский центр, способный оказать помощь данного уровня, находится в тридцати пяти минутах езды по координатам. Открываю для вас навигационный маршрут.       На дисплее Пульса Ринальди всплыла схема с чёткими указаниями. Он на мгновение застыл, поражённый. Он ожидал подвоха, допроса, требований взятки или прямого отказа. Вместо этого он получил сухую, но эффективную помощь. Однако в этой помощи не было ни капли человечности или сострадания, даже запрограммированного. Это была та же логика, с которой он сам чинил свой вездеход в Степи: инструмент сломан, вот координаты ближайшей мастерской для его починки. Его напарник для этих стражей был не умирающим другом, а повреждённой единицей, которую следовало удалить с их периметра и перенаправить в соответствующий утилизирующий или ремонтный сектор. Помощь была оказана не из милосердия, а из соображений поддержания порядка и чистоты у входа в их безупречную цитадель.       В частную клинику они прибыли ранним утром, примерно к пяти. Тело Пакстона он оставил в машине и выбежал на парковку, где увидел охрану. Людей. Двух женщин и одного мужчину. Он подбежал к ним.       — Где регистратура? — спрашивал он, глотая буквы от спешки.       Женщина с электронной сигаретой в губах медленно повернулась, в ней была какая-то грубая нерасторопность. Она увидела бледное, абсолютно нервное и даже злое лицо Ринальди. Вся медлительность пропала с её лица, она собралась, её плечи выпрямились. Она указала вправо, на светлый выход с автоматическими дверьми и пандусом для инвалидных колясок.       — Вон вход, мальчик, сестра-администратор на месте. Помощь нужна? — спросила она глубоким, но мягким голосом.       Ринальди просто кивнул и убежал ко входу. Автоматические двери открылись лишь на щёлочку, но он боком прошмыгнул в светлое помещение больницы. Яркие лампы ослепили его на пару секунд, будто он уже вместе с Пакстоном оказался в раю или в слишком тихом аду. Пахло кофе и выпечкой. От такого… домашнего и приятного запаха его затошнило. Он увидел администратора за стойкой с терминалом и двух медбратьев, что тихо шептались у доски объявлений.       — Молодой человек? — окликнула его женщина-администратор с очками на переносице. — Чем помочь?       Шредер в два шага одолел расстояние между выходом и стойкой. Он врезался в неё и перегнулся, испугав троих людей своей нервозностью.       — Человек в моей машине, тяжёлое состояние после взрыва.       Медбратья обошли стойку, встав в готовое положение бежать за врачами или каталками. Сестра поднялась с кресла и подняла руки над терминалом, готовая печатать.       — Молодой человек, успокойтесь, мы вам поможем. Быстро, но чётко: ваше имя и фамилия, а также пациента. Кратко о состоянии вашего человека, — сестра быстро нагнулась, послышался щелчок. — Бригаду уже вызвала.       Ринальди судорожно вспоминал их поддельные имена, на миг застыв, смотря в глаза женщине. Он проморгался и заговорил быстрым, хриплым от молчания голосом:       — Моё имя Кай Райдер, я не родственник, мы просто коллеги. Его имя Грейс Хоуп. Состояние крайне тяжёлое в результате близкого взрыва, — Ринальди незаметно выдохнул, когда сестра даже не попыталась спрашивать, где этот взрыв произошёл, по какой причине и почему «Грейс» там оказался. — Травмы: термические ожоги второй-третьей степени на треть тела, правая сторона. Находится в состоянии глубокой комы, самостоятельное дыхание отсутствует, подключён к портативному ИВЛ. Сердечная деятельность крайне угнетена, пульс нитевидный, аритмичный, — он сделал короткую паузу, переводя дух, медбрат протянул ему пластиковый стаканчик воды, он выпил залпом. — Реактиватор центрального действия введён семь часов назад. Есть его полные медицинские карты, включая данные по группе крови, аллергиям и перенесённым ранее травмам. У меня есть средства на всё необходимое лечение.       Он положил на стойку одну мемокарту, которая включала в себя десятки страниц анализов, обследований, противопоказаний и историй болезней Пакстона-Грейса.       — Действуйте, — в первые за всё время его голос прозвучит резко и твёрдо.       — Всё понятно, Кай. Открой машину.       Ринальди кивнул и, чуть ли не спотыкаясь, выбежал обратно на парковку. Уже у его машины находилась готовая к действию бригада. Антигравитационная каталка тихо парила в сантиметре от асфальта. Возле неё суетились двое фельдшеров — опытный мужчина лет пятидесяти с усталыми, но внимательными глазами и более молодой парень. Рядом стояли реаниматолог, анестезиолог с портативным монитором и хирург с сосредоточенным, оценивающим взглядом.       Едва Ринальди щёлкнул пультом, открыв дверь, бригада пришла в движение с выверенной синхронностью, как отлаженный механизм. Молодой фельдшер и реаниматолог аккуратно, но быстро переложили тело Пакстона с носилок вездехода на каталку, стараясь не нарушить уже подключенный аппарат ИВЛ.       Рин, сделав шаг вперёд, чтобы быть ближе, наткнулся на мягкий, но твёрдый барьер — руку старшего фельдшера.       — Мальчик, не мешайся под ногами, — его голос был спокоен, профессионально отстранён, но без грубости. В руке он держал планшет. — Вот, заполни-ка недостающие данные, пока мы работаем.       Ринальди взял планшет дрожащими пальцами. На экране уже была открыта медицинская карта на имя «Грейс Хоуп». Он начал заполнять пустые поля, его почерк был угловатым и неровным: возраст — тридцать один год, рост — примерно около ста девяносто пяти, вес — сто один килограмм, вторая группа крови, резус-отрицательная. Так же он заполнил и свои характеристики.       Пока он вписывал данные, бригада действовала вокруг Пакстона.       Реаниматолог мгновенно переключил пациента с портативного ИВЛ на стационарный аппарат на каталке, проверив герметичность и параметры дыхания. Он приложил стетоскоп к груди, лицо его стало ещё серьёзнее при прослушивании слабого, аритмичного сердцебиения.       Анестезиолог подключил к свободной руке Пакстона катетер для внутривенных вливаний, быстро нашел вену, несмотря на отёк и последствия ожогов. Он тут же начал вводить поддерживающий раствор и препараты для стабилизации давления.       Хирург, надев стерильные перчатки, осторожно, но быстро осматривал ожоги. Он аккуратно приподнял веко, посветив в глаз фонариком — зрачок слабо, но отреагировал на свет, что было хоть каким-то хорошим знаком. Он оценивал глубину и площадь поражения, параллельно просматривая на своём планшете данные из карты.       Молодой фельдшер закреплял тело ремнями на каталке, проверял все трубки и датчики.       Ринальди протянул заполненный планшет старшему фельдшеру, который как раз присоединял второй катетер. Тот бегло глянул на экран, его взгляд задержался на графах с группой крови.       — У вас с Грейсом одинаковая группа, малой, — констатировал он без эмоций, продолжая работу. — Ты можешь быть донором, если вдруг что понадобится. Крайний вариант.       Хирург, оторвавшись от осмотра, взял планшет. Его брови поползли вверх, когда он сравнил данные двух мужчин.       — Вы не родственники? — спросил он, его голос был глуховат из-за маски, но взгляд был проницательным.       Ринальди стоял по стойке «смирно», его лицо было бледной, непроницаемой маской. Но когда он заговорил, голос выдал его с головой — он звучал тихо, сдавленно, с лёгкой, предательской хрипотцой от сдерживаемых эмоций:       — Он мой коллега. И друг.       Хирург покачал головой, отдавая планшет ассистенту.       — Ты идеальный донор, это факт. Но на нашем складе крови есть всё необходимое. Ты — крайний случай. А судя по твоей бледности, — его взгляд скользнул по лицу Ринальди, — у тебя самого не мешало бы проверить гемоглобин. И это не из-за альбинизма.       — Сэр, всё готово. В операционную? — доложил молодой фельдшер, закончив фиксацию.       — Да. Быстро, — кивнул хирург. Он обернулся к Ринальди и положил ему тяжёлую руку на плечо. Контакт был коротким, но твёрдым. — Кай, не волнуйся. Мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы твой друг снова начал дышать сам. Сейчас иди к сестре на стойке регистрации. Она оформит тебя как официального представителя и отведёт в гостевую комнату. Мы найдём тебя, как только закончим.       — А я могу… быть рядом? Хотя бы за дверью? — голос Ринальди сорвался на полтона выше, в нём прозвучала почти детская, отчаянная мольба.       — Нет, — ответ хирурга был мягким, но не допускающим возражений. — Иди.       Он махнул рукой, и вся бригада, как единый организм, рванулась с каталки к ближайшим дверям с табличкой «Операционный блок. Посторонним вход воспрещён». Ринальди остался стоять один на холодном ночном воздухе, глядя, как дверь захлопывается за спинами людей, от которых теперь зависело всё.       Его ступор разбился о выкрик молодого медбрата. Он стоял на выходе из регистратуры, в одной руке держал халат, в другой бумажный стаканчик, от которого шёл дым.       — Мистер Райдер, идёмте на оформление, — кричал он мягко. — И на улице холодно.       Ринальди тихо всхлипнул. Он не был одинок физически, рядом были добрые медбратья и медсёстры, готовые помочь и поговорить. Но он был одинок душевно. Отрезан от Пакстона даже не расстоянием, а… комой. Рин снова всхлипнул, зажмурился и сжал кулаки. Пальцем смахнув слезу с щеки, он двинулся к регистратуре, преодолевая тяжесть в ногах и нежелание говорить и двигаться. На входе медбрат накинул на него халат и всучил в руки капучино. Этот жест был настолько простым и обычным после всего, что произошло, что у Ринальди онемели ноги. Он нашёл глазами ближайший диванчик и плюхнулся туда.       — Кай? — мягко спросила сестра-администратор, выходя из стойки. — Ты как?       «Кай» не ответил, он просто незаметно пожал плечами и попытался сделать глоток кофе. Жидкость обожгла холодные и сухие губы, душу это ни коем образом не согрело, но согрело внутренности, что сжимал холод все эти месяцы безрассудства и планирования идеальной мнимой смерти. Женщина нагнулась к шкафчикам и достала белый пакетик. Она вложила его в свободную ладонь Ринальди и сжала его пальцы.       — Это кусочек медовика. Ты выглядишь истощённым и голодным. Столовая сейчас закрыта, но тебе нужно что-то бодрящее, — сестра начала раскрывать пакетик прямо в его руке. — Съешь прямо сейчас. Затошнит — перестанешь. Но кофе выпей.       Ринальди беспомощно мотнул головой, жест говорил «я ничего не хочу». Сестра сильнее сжала его ладонь, казалось, медовик уже превратился в кашу.       — Кай, твой друг Грейс будет расстроен, если ты упадёшь в голодный обморок. Ешь. После мы тебя оформим, и ты постараешься уснуть. Если не сможешь — просто полежишь. Комната на одного человека, ты сможешь побыть один.       Но Рин не хотел быть один. При этом он не хотел находиться рядом с незнакомыми людьми, хотя понимающими его горе, потому что не раз видели его в жизни больницы.       Пересилив себя, Рин вытащил маленький кусок медовика и положил в рот, запивая кофе. Ни вкуса мёда, ни горькой жидкости — ничего. Просто безвкусная каша. И не потому, что это на деле было без вкуса. А потому, что его рецепторы не желали сейчас ничего ощущать, кроме отчаяния. Желудок засвербило от первого за долгое время куска еды, он откусил ещё и его затошнило. Но он продолжал машинально пихать еду и кофе.                     Прошло около двадцати минут прежде, чем пакетик и стаканчик опустошились. Ринальди сидел молча и тихо, он склонил голову вниз, локти были на коленях, длинные белые волосы свисали шторой почти до пола. Сестра и медбратья не подходили к нему, давай пространство. У них было всё утро и весь день, чтобы оформить необходимые документы. Рину принесли больничный, тяжёлый плед и укутали его, а он даже не дёрнулся и не взглянул на этот жест. Зрачки были сужены, он полностью ушёл себя, не чувствуя ни тепла, ни краткого мгновения насыщения. Он не видел, как в больницу зашли первые врачи, чтобы начать рабочий день. Они обращали на него внимание, шушукались с сестрой-администратором, дёргали бровями от случая, что произошёл с его другом. Не редкость, но не менее тревожащее и трогающее душу человечных врачей.       Ринальди вышел из этого состояния тогда, когда уже другой администратор сел напротив него на корточки и мягко улыбнулся, протягивая руки к его запястью. Это был молодой парень с одним имплантом вместо глаза, с бездонным и нежным взглядом.       — Это пропуск, мистер Кай, — сказал он тихо, аккуратно надевая тонкий браслет на запястье Ринальди. — И… могу вас поздравить. Вы смогли уснуть на час. Это прогресс.       Шредер выдохнул и провел ладонью по растрепанным волосам, оглядевшись. Казалось, больница за это время вдохнула полной грудью и преобразилась. Она гудела, как улей: по коридорам сновали белые халаты, скрипели колеса капельниц, мерно постукивали костыли. У дверей в приемную толпились родственники с букетами и сумками — их лица светились тем простым, невыносимым для него сейчас счастьем ожидания. Из-за стойки доносился сдержанный смех и звон чайных ложек — жизнь, обычная и кипучая, возвращалась в свои права.       Но этот шум, это движение, весь этот свет — они не согревали. Они резали.       Для Рина мир был затянут в толстый, ватный слой. Звуки доносились как из-под воды, приглушенные и лишенные смысла. Яркий свет бил в глаза, но не достигал сознания, отражаясь от невидимой ледяной стены внутри. Каждая улыбка незнакомца, каждый обрывок чужой радости впивались в него, как иглы. Он чувствовал себя призраком, прозрачным и холодным, который бродит среди живых, неспособный прикоснуться к их теплу. Ему хотелось не просто спрятаться — ему хотелось исчезнуть, раствориться в беззвучной тишине и непроглядной темноте, где не нужно было видеть, как мир, безжалостный и цельный, продолжает крутиться, когда твой собственный только что рассыпался в прах.       Он машинально сглотнул, ощущая во рту привкус медовика, превратившегося в безвкусную глину, и горьковатую слюну от кофе. Желудок, сведенный спазмом, был единственной живой, но болезненной точкой в этом онемевшем теле. Всё остальное — лишь оболочка, призванная скрывать пустоту, которая звенела в нем нарастающим, оглушительным гулом.       Рин взглянул на администратора и снова отвернулся. Его доброжелательность только больше резала душу.       — Есть новости из операционной? — спросил он тихо, его голос заглушался шумом людей.       — Операция всё ещё идёт, мистер Кай. Случай… тяжёлый, — администратор встал. — Мне необходимо ещё раз внести ваши данные. Затем вас проводят в комнату. Вы готовы?       — Сколько может длиться операция? — спросил он, не отвечая на вопрос.       Администратор съёжился. Он не знал точного ответа. А ещё хуже — он не знал, что можно сказать человеку, который ожидает этот ответ.       — Мистер Кай, это сложно предсказать. Обычно в подобных случаях операция идёт от шести до двадцати часов. Либо, будем честны, пока хирурги не решат, что случай… безрадостный.       Ринальди поднял опустевшие глаза, но не ответил. Просто снова ощутил, что внутри начали работать жернова, перемалывающие его душу, внутренности и кости. Ему физически было больно слышать это.       — Какие документы нужны от меня? — Рин встал, пошатываясь и скидывая плед. Холод коридора заставил вздрогнуть вспотевшее тело.       — Паспорт, медкнижка, банковский счёт, на который мы отправим чеки.       Шредер быстро расстегнул куртку, вытащил пластиковую голографическую карточку — паспорт, мемокарту с крестом — медкнижка, и маленький чип-кристалл — банковский счёт. Он вручил это администратору, который, кивнув, отошёл к терминалу. Ринальди остался стоять у диванчика, смотря в окно в зале ожидания. Он не видел ни маленького пригорода, ни дорог, ни неба. Он был поглощён одним — операционной и Пакстоном в ней.       Он думал «а что, если…». А что, если Пакстон не выживет? Как дальше будет жить Ринальди? Что ему делать? А что, если Пакстон останется инвалидом на всю жизнь? Да, Рин останется с ним до конца, будет опорой, но сам Иберра не выдержит этого. А что, если Пакстон останется в коме надолго?       Ринальди перемалывал каждый вопрос и пытался найти ответ, который не появлялся даже в глубине подсознания. Он попросту не видел своей жизни без того Пакстона, к которому он привык: бесшабашному идиоту, кидающему шутки под дулом пистолета и придумывающему самые иррациональные и опасные планы. Он просто не хотел думать, что потеряет его.       — Кай, — позовали его, но Ринальди не откликнулся. — Мистер Райдер?       Шредер вздрогнул. Он ещё не привык к тому, что на несколько недель или месяцев он будет под другим именем. Повернувшись, Рин увидел санитарку, что протягивала ему в руке ключ-карту.       — Это ваш ключ. Пройдёмте за мной, — женщина повернула в узкий коридор, в конце которого угадывалась форма створ лифта. Они были настолько незаметными, что казалось будто это просто тупиковая стена. Шредер медленно плёлся за ней, бессознательно пробегая взглядом по голографическим схемам этажей. Он машинально отметил, что операционная Пакстона находится на уровне В2, далеко от гостевого блока, который был на третьем этаже больницы.       — Кай, у вас в комнате будет таблетница. Над каждой ячейкой будет написано время, когда принять таблетку. Вода в тумбочке у кровати. Пожалуйста, примите то, что там лежит в соответствии со временем. Не пропускайте, — говорила санитарка монотонным голосом. — Через пару часов к вам подойдёт хирург и доложит обстановку в операционной. Ваша задача — держаться и попробовать отдохнуть.       Ринальди не кивнул и не ответил. Он просто стоял сзади неё, смотря на себя в зеркало. И видел не себя, а испуганного призрака. Его глаза превратились в два красных шара с сиреневыми точками, губы шершавые, потрескавшиеся и чужие. Волосы были в беспорядке, а одежда вся помята.       Лифт плавно затормозил, санитарка вышла, вытягивая остолбеневшего Ринальди за локоть, мягко, но твёрдо. Она подвела его к двери и, взяв за его запястье с ключом, приложила карту к считывателю. Шредер на автоматизме зашёл и сел на заправленную койку. Напротив было помещение за шторкой — туалет и душевая одновременно, тумбочка стояла впритык к кровати, а рядом был стул для одежды. Он взял в руки таблетницу, где светились электронные цифры со временем, но не открыл её. Санитарка кивнула.       — Первый приём сейчас, следующий через три часа, — она не заходила в комнату, оставляя пространство для Ринальди. — Над вами кнопка вызова, если станет плохо или будут вопросы. Не стесняйтесь, Кай, гостям мы тоже оказываем медицинскую помощь. Отдыхайте.       Автоматическая дверь с шипением пневматики закрылась, создав в комнате липкий вакуум. Ринальди медленно отложил таблетницу на тумбочку. Он машинально начал раздеваться, снимая куртку, налипший свитер, оставаясь в майке. Скинув ботинки, он лёг на бок, к стене, и сжался в позу эмбриона, закрывая уши руками, хотя в комнате было и так невероятно тихо.       Щёки снова стали мокрыми. Ринальди не осознавал плача — тело извергало слёзы само, словно отключив сигналы мозга. Они стекали горячими, беззвучными потоками, пропитывая грубую ткань подушки. Во рту стояла пустыня — сухая, растрескавшаяся. Горло сжимал тугой шнур, и каждая попытка сглотнуть, чтобы выдавить хоть слово, хоть мольбу, превращалась в царапающую боль.       Он закусил косточку указательного пальца, всё сильнее, до той острой грани, где должно было стать больно — но боль не приходила. Был лишь тёплый, металлический привкус крови на языке и далёкое, чуждое давление, будто это плоть принадлежала не ему. Глаза зажмурились так сильно, что в висках заплясали искры. Тело затряслось в конвульсивной дроби — рыдания вырывались наружу спазмами, дикими, животными. Воздух не наполнял лёгкие, а терялся где-то в грудной клетке, заставляя его давиться и судорожно ловить ртом пустоту. Он оглох для внешнего мира: не слышал гула больницы за стеной, не чувствовал времени. Существовал только этот какофонический оркестр внутри — отчаянные всхлипы, хриплый свист в горле, глухие удары сердца о рёбра.       Зрение сузилось до одной трещины на стене напротив. Комната, больница, весь мир сжались в эту единственную точку, а затем и вовсе рассыпались в прах. Они перестали иметь вес, значение, реальность. Потому что реальность была хрупкой, договорной вещью, и существовала она лишь до тех пор, пока в неё кто-то верил.       Для Ринальди вера, смысл и закон тяготения — всё это имело одно имя. Пакстон.       Он был не просто человеком. Он был тем, кто превращал шум в музыку, а случайные события — в историю. Его смех окрашивал серые дни, его спокойный голос упорядочивал хаос в голове Рина. В его присутствии мир обретал чёткость, границы, ценность. Без него всё — этот коридор, этот свет, эти чужие голоса — было просто набором бессмысленных физических явлений. Пустотой, ожидающей смысла. Он был тем, кто наделял мир смыслом, и теперь, когда его не стало, реальность начала стремительно сворачиваться, как чёрная дыра, обнажая за собой ледяную, беззвёздную пустоту. Пакстон был не просто его любовью. Он был языком, на котором мир разговаривал с Ринальди. И теперь настала немота.

***

      Ринальди впал в истощённый и беспокойный сон, прерываемый дрожью от холода, но он даже не думал накрываться. Ему ничего не снилось, в полубреду он слышал звуки из коридора, слышал, как к нему заходил какой-то врач и проверял таблетницу, слышал его недовольное цоканье, но не просыпался. Только в хрупком сне он мог не слышать свои мысли, а только бессмысленное окружение. Но его снова затрясло, медленно, аккуратно. Одно место на плече стало тёплым. Чьи-то пальцы стучали по лопатке.       Шредер резко вскочил, жадно глотая воздух. Он машинально пытался найти под подушкой пистолет — он привык, что оружие всегда с ним. Однако понял, что он не в пустошах, а в комнате. И над ним стоял хирург, что увозил Пакстона часами ранее. Врач молча достал таблетку и протянул Ринальди. Он проглотил её без воды, но врач протянул бутылку. Рин сделал несколько глотков, а потом понял, как он хочет пить. За секунды осушил всю бутылку и сжал стекло в руках. Хирург аккуратно вытащил её и отдал медбрату.       — Все потенциально опасные предметы убрать из комнаты, — произнес хирург тихо, будто про себя, но Рин уловил каждый слог сквозь гул в собственных ушах.       Шредер вскинул на врача взгляд, в котором на миг вспыхнул дикий, ничем не подкреплённый надеждой огонёк. Но пламя тут же погасло, захлебнувшись в бездонной усталости на лице мужчины. Хирург опустился на стул, тяжело, согнув спину. Снял маску, обнажив лицо, изрезанное морщинами напряжения, и провёл ладонью по щетине — жест, полный такого человеческого, такого нестерпимого сейчас утомления.       — Кай, — начал он тихо и осторожно. — Операция всё ещё идёт. Уже седьмой час, состояние удовлетворительно стабилизировано, швы и саморегенирирующие повязки наложены на ожоги. Грейс сейчас в глубокой коме. Спонтанной двигательной или рефлекторной активности не наблюдалось на протяжении всей операции. Зрачки слабо реагируют на свет, что указывает на тяжёлое угнетение стволовых структур мозга.       Ринальди вжал голову в ладони, будто пытаясь физически удержаться от этого голоса, от этих слов, которые несли не информацию, а разрывные снаряды в уже разрушенный мир. Но он слушал. Потому что это был единственный канал, ведущий к Пакстону.       Хирург пристально смотрел на сгорбленную фигуру, но не смягчал и не замедлял речь. Он вручал ему болезненную правду.       — Однако полного отсутствия биоэлектрической активности не было — на энцефалограмме видно не ровную линию, а крайне угнетённые, низкоамплитудные дельта-волны. Это не признаки сознания, а лишь слабые «проблески» — указание на то, что базовые нейронные сети ещё не полностью распались, что где-то в глубине сохранился хрупкий потенциал, искорка, которую ещё можно было попытаться раздуть.       Хирург протянул руку через тумбочку и положил её на плечо Шредера.       — Мы делаем всё, что в человеческих силах. Но теперь… теперь это зависит и от него. От его воли. А судя по всему, — в голосе хирурга прорвалась тень чего-то похожего на уважение, — у твоего друга воля крепкая.       Из горла Рина вырвался странный, сдавленный звук, похожий на горькую усмешку. Да, у Пакстона всегда хватало воли на двоих.       — А также от тебя, Кай. Не подводи своего друга и держись до конца, что бы не произошло. По старым шрамам на теле Грейса и… на твоих руках, — хирург осмотрел оголённые руки Ринальди, — я вижу, что жизнь у вас несладкая, но вы выживаете. А это ещё одно испытание… И, как иронично это не звучало, у твоего друга фамилия Хоуп. И она говорит за своего обладателя.       Ринальди поднял глаза. В них не было слёз, только исчерпанная пустота. Он ничего не сказал. Не сказал, что их имена — лишь псевдонимы. Не сказал, что для него Иберра — это не просто фамилия. Это слово, которое для Рина значило то же, что Хоуп для мира вокруг — надежда, дом, смысл. И теперь эта надежда лежала на операционном столе, а её пульс был лишь слабым шепотом на мониторе.       — Я зайду через четыре часа или раньше, если мы сможем закончить, — хирург щелчком пальцев подозвал маленького, хрупкого медбрата с лицом доброго и крепкого стража. — На данный момент это твой проводник по больнице. Встретимся позже, Кай.       Хирург быстро покинул комнату, оставив их вдвоём. Молодой медбрат не подходил, но был рядом, у входа. Он сложил руки за спиной, стоя спокойно и не напряжённо.       — Меня зовут Фулакс. Как я могу к вам обращаться? — начал он тихо и медленно. Ринальди отметил про себя, что этот человек не вызывал отторжения. Более того, в его обществе было так же тихо, как и в одиночестве.       Не поднимая глаз, Рин заговорил:       — К… Кай. Можно на «ты».       — Хорошо. Сейчас открыта столовая. Судя по дрожащим пальцам и слегка уловимому звуку из живота — ты голоден. И, в принципе, врачи рекомендовали тебе поесть, — Фулакс отошёл в сторону, открывая проход. — Пойдём, я отведу тебя в тихий угол, и ты просто поешь.       — Я не хочу.       — Кай, это необходимо сделать, чтобы таблетка усвоилась лучше. Чтобы тебе не было так плохо. Пожалуйста, пройдём в столовую. Поешь лёгкой еды.       Медбрат выжидал в углу комнаты. Рин почувствовал сильный «скрежет» в желудке и тошноту от голода. Шатаясь, он встал и натянул на себя свитер, который был уже не слишком свежим. Парень вышел в коридор, Фулакс прошёл за ним, соблюдая дистанцию в метр.       — У вас есть прачечная? — тихо спросил Ринальди, следуя за медбратом.       — Да, после обеда я тебя отведу.       — Спасибо.       Столовая была рядом. Они прошли пять метров прямо и повернули направо, где сразу оказались открытые двери, откуда доносился тихий стук ложек и вилок о тарелки. Фулакс провёл Ринальди в самый дальний угол, за большими цветами в огромных горшках. Он усадил «пациента» на стул и отошёл к шведскому столу. Вернулся быстро, через минуту, в руках держал две дымящиеся тарелки. Одну поставил напротив Рина, вторую на другом конце стола, по диагонали — для себя. Аккуратно положил ложку рядом с рукой застывшего Шредера.       — Куриный бульон. Только что приготовлен, очень горячий — будь осторожен. Если тебе неуютна моя компания — я могу отсесть. У меня тоже обед.       Рин не посмотрел на медбрата. Он взял ложку, зачерпнул бульона, подул и всунул в рот. Вкус был ощутим слабо, но тепло разлилось по органам и стало слегка свободнее.       — Сиди, — кратко ответил Ринальди.       Обед протекал в густой тишине. Фулакс методично ел свой бульон, не бросая в сторону Ринальди ни единого взгляда. Но Рин ощущал его внимание всем нутром — не как надзор, а как сфокусированное присутствие. Парень не пытался залатать тишину дешёвыми словами поддержки. Он просто был. Сидел неподвижным маяком в шторме, который бушевал внутри Шредера, доказывая своим существованием простую истину: ты не один. Опора рядом. Она не говорит — она просто не уходит.       — Сколько тебе лет? — вопрос Ринальди прозвучал плоско, обыденно, как будто они обсуждали погоду, а не стояли на краю пропасти. Но ему нужны были факты. Кирпичики, из которых можно было выстроить понимание человека напротив.       — Двадцать один.       — Выглядишь старше, — Рин машинально поднёс ложку с бульоном ко рту. — Сколько на этом посту?       — Два с половиной года.       В подсознании Шредера что-то одобрительно щёлкнуло. Ответы были чёткими, сухими, без лишнего налёта эмоций или попыток вызвать жалость. Только факты. Это был язык, на котором Рин ещё мог воспринимать реальность.       — Часто находишься с пациентами в… неспокойном состоянии?       — Почти всегда.       — Были случаи, когда… — голос Шредера оборвался. Он не смог выговорить. Когда отчаяние побеждало медицину. Когда душа отказывалась раньше тела.       Фулакс поднял на него взгляд — не резкий, а тяжёлый.       — К сожалению, чаще, чем люди умирают на операционном столе.       Ответ был выверенным, почти профессиональным. Но в его глубине, в лёгкой тени, скользнувшей по лицу, Ринальди прочёл истину, которую не передать словами. Не статистику. А тяжесть. Тяжесть тех, кого не удержали, чьи пальцы разжались в последний миг, когда ты уже почти успел их схватить.       Шредер просто кивнул. Слова застряли где-то ниже горла. Он понял. Внезапно и ясно.       Перед ним сидел не просто медбрат. Перед ним был солдат. Солдат той же войны, что и он сам — войны с болью, с хаосом, с отчаянием, стремящимся поглотить всё живое. Но их окопы были по разные стороны баррикады. Фулакс стоял по эту сторону — с бинтами, мониторами, протоколами. Он защищал жизни, пытаясь отстрочить наступление тьмы. А Рин — по ту. Он был тем, кого защищали. Тем, кого сама тьма уже настигла и теперь пыталась переманить на свою сторону.       Они смотрели на одного и того же зверя — но один смотрел с ружьём в руках, а другой — с перебитой спиной, уже чувствуя на себе его горячее дыхание. И в этом молчаливом понимании было признание общего врага и осознание того, насколько разные у них шансы в этой битве.

***

      После обеда Ринальди провалился в глубокий сон. Съеденная таблетка подействовала мгновенно после еды, оставив в душе не спокойствие, а пустоту, которая его не поглощала. Фулакс отвёл его в комнату и уложил на кровать. Рин спал на животе, укрыв голову подушкой, не слыша голоса в коридоре и гудение системы отчистки воздуха. Его сон разбил хирург, пришедший через четыре часа после обеда. Ринальди показалось, что он проснулся моментально и резко, однако врач сказал иное.       — Я прихожу уже третий раз, — сказал он без упрёка. — Видимо, ты слишком устал и выгорел от тревоги. Таблетка её вытеснила и заставила тебя уснуть. Это хорошо.       Но для Ринальди ничего хорошего не было. Как только он увидел хирурга, у которого были маленькие пятнышки крови на халате, вся тревога вернулась обратно с удвоенной силой. Шредер смотрел выжидающе, с туманом в глазах, но пониманием происходящего. От холода и растущего напряжения он съёжился и натянул на себя плед.       — Что… там?       Голос Рина сорвался, став хриплым и тонким, будто проходящим через сломанные голосовые связки. Спазм сжал горло, превратив вопрос в болезненный выдох.       Хирург не сел, а скорее осел на стул, тяжело потёр переносицу большим и указательным пальцем, оставляя красные следы на коже.       — Глубокое коматозное состояние. Естественная защита организма. На ЭЭГ — единичные всплески дельта-активности. Были моменты моторного возбуждения, подрагивания век. Мы не интерпретируем это как пробуждение. Скорее, как бессознательный шторм в повреждённых нейронных сетях. Тело пытается перезагрузиться.       Ринальди уставился на свои руки, сведённые в бессмысленный замок на коленях. Пальцы сами по себе терли сухую кожу на костяшках, будто пытаясь стереть невидимую грязь.       — Ожоги обработаны, — голос врача приобрёл чёткие, инструктивные нотки. — Наногелем-регенератором. Он имитирует внеклеточный матрикс, задаёт каркас для роста новых тканей. Сверху — биополимерная мембрана. Выглядит как прозрачная, слегка переливающаяся плёнка. Она дышит, выделяет антисептик и постоянно подпитывает гель под собой, усиливая эффект в разы, — он указал на свой глаз. — Глазное яблоко не регенерирует. Потребуется кибернетический имплант. Но для его установки и интеграции в зрительную кору нужен стабильный, работающий мозг. Сейчас это невозможно.       Он замолчал. Рин не поднял головы, но его плечи напряглись, готовясь к удару.       — Финансы, — выдавил Шредер, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.       — Операционный счёт — ноль, — отрезал хирург. — Это сложный, нестандартный случай. Для науки. Ты оплатишь только искусственную печень. Биосинтетический орган. Собственная была отравлена и некротизирована коктейлем из наркотиков и антидотов. Её пришлось экстренно заместить. Остальное — царапины, порезы — затянутся сами под действием реген-геля. Без следов.       Мужчина сложил руки перед собой, пальцы сплелись в чёткую, завершённую конструкцию. Жест говорил: «По этой части вопрос исчерпан».       — Основной шрам, — он указал на свою грудную клетку, — после полного восстановления можно свести лазерным нанопроектором. Слой за слоем. Долго, больно, дорого. На месте Грейса… я бы сосредоточился на лице. Остальное — напоминание, — он вздохнул, и в этом вздохе была вся усталость мира. — Внутренние кровотечения купированы. Дышит аппаратом. Сердце… — хирург на секунду зажмурился, сверяясь с внутренними образами мониторов, — бьётся. Пятьдесят один удар в минуту. Ровно, механически, без собственного ритма. Как тиканье очень дорогих часов. Прогноз… — он посмотрел прямо на Ринальди, не пряча тяжести. — Следующие семьдесят два часа — это гонка между регенерацией и отказом систем. Если переживёт — будет жить. Но вопрос в качестве этой жизни. Восприятии. Психике.       — С психикой я… — начал Рин, но врач резко поднялся и, скривив колени, опустился перед ним на корточки, сравняв их взгляды.       — Кай, — его голос стал тише, но твёрже. — Твой друг может тебя не узнать. Мозг, спасаясь, способен выстроить барьер — антероградную или ретроградную амнезию. Твоя задача, если это случится — не сломаться. Не требовать. Быть рядом. Рассказывать. Но не о боли. О том, как пахнет дождь в Степи. О чём он спорил с тобой в прошлом. О глупостях. Ты должен стать для него якорем в новой реальности. Живой библиотекой его же жизни. Только так можно помочь.       Он поднялся, кости слегка хрустнули. Не попрощавшись, развернулся и вышел в яркий, шумящий коридор, бросив через плечо:       — Состояние стабильно-тяжёлое. Визит — разрешаю. Только через стекло. Пять минут.       В дверном проёме, как по вызову, материализовался Фулакс. Его лицо было бесстрастным экраном. Он не сказал ни слова, лишь сделал чёткий, не допускающий вопросов жест рукой в сторону лифтов. Жест проводника в самое сердце чистилища. Ринальди заставил свои ноги сдвинуться с места, чувствуя, как пол под ним стал мягким и ненадёжным, а цифры на панели лифта — единственными ясными вещами в расплывающемся мире. Пятьдесят один удар в минуту. Тиканье дорогих часов. Обратный отсчёт.                     Лифт мягко открылся, вытолкнув Ринальди в стерильный, насыщенный тихим гулом аппаратов коридор. Воздух здесь был другим — плотным, прохладным, лишённым запахов жизни, пахло только антисептиком, металлом и сладковатым, едва уловимым запахом свежей крови и мокрой кожи. Фулакс шёл впереди, не оглядываясь, его бесшумные шаги по синтетическому покрытию были единственным ориентиром в этом лабиринте из стекла и света.       Они остановились перед стеной. Но это была не стена, а единая, от пола до потолка, панель из умного стекла, матового снаружи, но готового стать прозрачным по команде. Фулакс приложил ладонь к сенсору у двери. Беззвучно, без щелчка, в стекле проступил контур прямоугольника, и целый его сегмент растворился, отъехав в сторону. Холодный воздух ударил в лицо Рина сильнее.       Он шагнул внутрь, и мир сжался до размеров этой комнаты.       Центром вселенной был Пакстон.       Он лежал на койке, больше похожей на платформу сложного оборудования, чем на больничную кровать. Его тело, частично прикрытое лёгким стерильным полотном, было опутано сетью трубок, проводов и излучений. Казалось, его не лечили — к нему подключились.       Капельницы. Их было несколько. Не простые стойки с пакетами, а тонкие, изящные манипуляторы, встроенные в раму койки. По прозрачным трубкам текли жидкости разных оттенков: одна — густого, почти вишнёвого цвета, искусственная кровь, обогащённая оксигенаторами и носителями; другая — серебристая, с лёгким внутренним свечением, раствор с нанороботами-регенераторами; третья — янтарная, питательный коктейль, поддерживающий базовый метаболизм в спящих клетках. Капли падали не в гравитационном ритме, а подчиняясь точным импульсам маленьких помп, мерцающих зелёными огоньками.       Аппарат искусственной вентиляции лёгких не был громоздкой трубкой. Гибкая, биосовместимая канюля аккуратно входила в трахею, а сам агрегат представлял собой плоскую панель на стене, от которой отходили не шланги, а пучки оптоволокна, мерцающие мягким голубым светом в такт нагнетаемому ритму. Грудная клетка Пакстона приподнималась и опускалась с неестественно идеальной, жутковатой регулярностью.       Мониторы проецировали данные прямо в воздух над изголовьем, создавая полупрозрачные голограммы: зелёная, ровная, как лезвие, линия ЭКГ с её безошибочными шестьюдесятью ударами в минуту; волны энцефалограммы — не ровная прямая, но и не здоровый лес пиков, а скудные, низкие холмики дельта-ритмов; показатели давления, насыщения крови, температуры — все цифры висели в воздухе.       Самым фантастическим был ожог. Там, где должна была быть страшная рана, теперь лежало то самое покрытие, о котором говорил хирург. Оно напоминало жидкий перламутр или тончайшую, натянутую мыльную плёнку, переливающуюся всеми цветами радуги при малейшем движении света. Сквозь его полупрозрачную поверхность угадывался рельеф новой, ещё не сформировавшейся кожи. От него в разные стороны расходились тончайшие, похожие на паутину, проводки-датчики, считывающие малейшие изменения в процессе регенерации.       На лице Пакстона, обычно живом и выразительном, теперь царило абсолютное, безмятежное спокойствие. Слишком совершенное, чтобы быть человеческим. Веки были закрыты. На месте правого глаза — лишь гладкая, чуть впалая плоскость, скрытая под таким же биополимерным слоем. Волосы, обычно непослушные, были выбриты, на лбу датчики, похожие на тонкие серебряные обручи.       Он был одновременно здесь и бесконечно далеко. Его тело стало полем битвы, где тихо, без человеческих криков, сражались передовые технологии с безжалостными последствиями катастрофы. Его грудь поднималась и опускалась под диктовку машины, кровь текла по венам, частично заменённая чужеродной субстанцией, мозг подавал слабые сигналы, которые больше походили на шум космоса, чем на мысль.       Ринальди прислонился лбом к прохладному стеклу, разделяющему их. Он не плакал. Он отключился. Он смотрел, пытаясь в этой тихой, технологичной процессии машин найти след того, кого знал. Пятьдесят ударов в минуту. Ровное дыхание. Мерцающие огоньки. Переливающаяся плёнка на ране. Это была не смерть. Это было высокотехнологичное чистилище. И от того, выйдет ли Пакстон из него собой, зависело теперь всё. Он стоял и слушал, как тикают самые дорогие в его жизни часы.       Ринальди не слышал, как его окликал Фулакс. Он не чувствовал, что его пытались увести, но он стоял и смотрел. Его посадили на передвижную коляску, а Рин так и не отводил взгляда от кушетки. Он не понимал, что его уже везут в комнату, а видел только его спокойное лицо. Не почувствовал, как его подняли, уложили на спину, накрыли. Проткнули кожу иглой и ввели что-то, что заставило его быстро сомкнуть веки и погрузиться в темноту. Он всё ещё видел его. Слышал писк аппаратов. Шипение ИВЛ. Но так далеко, будто он был на другой планете. А затем и это исчезло.

***

      Неделя прошла в вакууме. Ринальди не переступал порог реанимации. Его воля была разбита не страхом, а параличом выбора — войти туда значило столкнуться с новой реальностью, где Пакстон был хрупкой биологической системой, а не силой природы. Он предпочитал выжидать в подвешенном состоянии, где надежда и ужас ещё не обрели чётких очертаний.       Фулакс стал его тюремщиком-спасителем. Он вёл его под локоть, как слепого, по клинически чистым садам, где птицы клевали синтетические зёрна, и по полю за периметром, где ветер был единственным искренним явлением. Он водил его по стерильным коридорам, монотонно объясняя функцию каждого блока: «Здесь регенерация опорно-двигательного, здесь нейрохирургический сектор, здесь биохимическая лаборатория». Информация проходила сквозь Рина, как радиационный фон, не задерживаясь. Однажды Фулакс протянул ему кубик-рубика четыре на четыре. Пальцы Шредера, будто помня свою прежнюю жизнь, сами зашевелились. Через десять минут кубик был собран. Рин посмотрел на своё творение с таким отвращением, как будто это была отрезанная часть его собственного тела.       — Больше не делай этого, — хрипло сказал он, отшвырнув кубик. Это был акт насилия над самим собой, попыткой вернуть контроль.       Когда Фулакса сменяла болтливая медсестра, Рин запирался в своей комнате. Её сочувствие было агрессивным, оно требовало ответной реакции, которой у него не было. В изоляции он погружался в Пульс — новостной поток, где переговоры Корвуса и Палладиума смешивались с курсом кодона и рекламой генной терапии. Это был белый шум, в котором можно было утонуть, не думая.       Сообщения пустовали. И это было хорошо. Пока в полночь не пришло одно слово от Марко Бартлетта.       «Сочувствую».       Только Марко мог написать так. Без вопросиков, без попыток вытянуть историю. Просто — констатация. Он знал эту пропасть изнутри. Это слово было не пустым, а тяжёлым, как камень, брошенный в колодец его тишины.       Ринальди ответил, поддавшись первому, ещё живому инстинкту — инстинкту защиты Пакстона, даже словами.       «Он жив».       Он пожалел мгновенно. Звонок раздался через три секунды.       — Я сейчас не понял, — голос Марко был лишён интонаций, как у следователя.       — Ты правильно прочитал все пять букв, Бартлетт. Пакстон жив, — Рин выдавил фразу сухо, пытаясь выстроить стену из фактов.       — Вы в больнице?       — Да.       — Каково состояние?       Ринальди выдохнул. Звук вышел с лёгкой дрожью, которую нельзя было скрыть. Это был звук трещины в его ледяном панцире.       — Крайне тяжёлое. Но он прошёл рубеж в семьдесят два часа. Выжил. Теперь… дело за нами.       На другом конце наступила тишина, густая и понимающая.       — Понял. Я никому не скажу. Особенно Николасу.       — Спасибо.       Связь прервалась. И в этой лаконичности была высшая форма доверия. Марко не стал спрашивать «чем помочь». Он дал то, что было сейчас важнее всего: молчаливый альянс и гарантию, что внешний мир, со своим любопытством и давлением, не ворвётся в это хрупкое пространство борьбы. Это был редкий подарок — позволение оставаться в своём аду, не объясняясь. И Ринальди закрыл глаза, впервые за неделю чувствуя не облегчение, но частично отступившее давления.

***

Темнота. Не отсутствие света, а его полная отмена.

Холод. Не температурный, а экзистенциальный, идущий изнутри сути.

Вспышки в пространстве. Красные. Жёлтые. Синие. Белые. Как взрыв сверхновой.

Странный монотонный гул. Затем шум прибоя. Потом протяжный писк, сменившийся на писк с интервалами.

Тяжесть в груди, не лёгкая, а давящая, почти душащая.

Стук сердца. Медленный, слабый. Почти не чувствуется.

Белые точки перед глазами, словно мелкие светлячки. Плавали в чёрном пространстве.

Неподвижность всего, словно конечности заковали в бетоне, поверх которого надели металлические оковы. Ничто не подчинялось.

Мыслей нет. Воспоминаний нет. Осознания нет.

Появился свет.

Странные белые фигуры. Маячили в пространстве. Прикасались к левой стороне. Больно. Словно комар с большим жалом воткнулся в кожу. Жало? Нет. Слишком холодно. Игла? Точно.

Резкий свет в зрачок. Ослепил. Фонарик.

Попытался сказать. Слова не шли. Губы не двигались. Во рту сухо и… что-то длинное и тонкое. Где-то в лёгких.

Тёплый воздух на руке. Холодное прикосновение. Странное белое покрывало у… руки? Покрывало… слишком много волокон. Две точки. Смотрят. Отливают цветом аметиста. Светлее.

От аметистов исходит странная тревога. Они блестят водой. Страшно.

Снова темнота. Полная. Вспышек нет. Шум? Нет. Гулкая тишина.

      

***

Две недели спустя

      Прошло ещё две недели. Мониторинг стал рутиной. Цифры плясали в своих узких, предсказуемых коридорах: пятьдесят ударов, давление сто десять на семьдесят, сатурация девяносто два процента. Ринальди уже научился читать эти голограммы, как сводки погоды с чужой планеты — без надежды на оттепель.       На десятый день он перестал бояться приходить к нему, но стоял ещё в сторону. Ему разрешали заходить в палату интенсивной терапии, но он первое время отказывался, давая своему мозгу привыкнуть к образу друга на кушетке. Его даже не замечали, он стоял смирно, руки на груди, глаза только на лице Пакстона. Уходил он спустя три-четыре часа, когда приходили голод и напряжённая усталость в ногах.       Затем Ринальди стал заходить в палату, стоя у выхода. Атмосфера изменилась, стала более давящей. Запах лекарств и липкой кожи бросал Рина в холодный пот. Потому что это был его запах. И не живой. На третью неделю он пересилил себя и подошёл к кровати. Бледная кожа Пакстона казалась инородной, не его. Ринальди помнил его бронзовый, тёплый оттенок кожи, темнее на лице и руках, потому что эти части больше всего находились на солнце. Сейчас… он был почти что такой же, как у Шредера. Только у него ещё сохранялся румянец, а у Пакстона покров был синевато-сиреневый. Трупный.       Ринальди придвинул стул. Близко. Опустил голову на его руку, выдохнул, будто тепло его дыхание как-то могло помочь. Положил свои холодные пальцы на его костяшки. Рука Пакстона же была ледяной и влажной, липкой. Глаза зажгло слезами, Рин не сдержался и выпустил несколько капель. Выдохнув, он смог подавить начинающуюся истерику, но слёзы текли. Он отвлёк своё внимание на Фулакса, который делал укол в здоровую руку. Руки парня были твёрдыми, но невероятно лёгкими, от иглы не осталось и следа.       Затем, взглянув на энцефалограмму, Ринальди замер. Вскинул голову и посмотрел на Фулакса, который тоже исследовал линии.       Ровная, сонная линия дельта-волн вдруг вздрогнула и разорвалась. Это было не гладко — это было как судорога. На голографическом дисплее над изголовьем вырос не пик, а целый хаотичный лес из низких и средних частот — широкая, клокочущая полоса помех, где мелькали обрывки псевдо-альфа и тета-ритмов. Длилось это не больше двух секунд. Это не была активность сознания. Это была дезорганизованная полиморфная активность — визуальный шум разбитого процессора, который получил питание, но не может загрузить операционную систему. Слепой, бессмысленный шторм в нейронных сетях, пытающихся и неспособных синхронизироваться.       Фулакс, дежуривший у монитора, лишь сузил глаза. Его пальцы быстро коснулись планшета, внося запись: «Эпизод полиморфной медленно-волновой активности с вкраплениями псевдо-альфа-всплесков. Длительность: 1.8 сек. Без моторного или вегетативного сопровождения».       — Что это? — голос Ринальди сорвался в хрип, хотя он не кричал.       — Нейронный шторм, — ответил Фулакс, не отрываясь от данных. — Дезорганизованная активность. Не пробуждение. Это мозг… получает обрывки сигналов от тела и пытается их обработать, но связи разорваны. Как если бы в тёмной комнате включили радио на все частоты сразу — только белый шум, голоса призраков и писк. Не мысль. Помеха.       Ринальди сжал кулаки, впиваясь взглядом в лицо Пакстона, ожидая хоть малейшего отклика на этот внутренний ураган. Ничего. Абсолютно ничего не изменилось. Веки не дрогнули, губы не подрагивали. Только эта одинокая, немая буря на экране, уже схлопнувшаяся обратно в унылую, предсказуемую ровность дельта-сна.       И вдруг Рин понял. Это было страшнее, чем тишина. Потому что это был не просто сигнал из ниоткуда. Это была тень восприятия. Доказательство, что там, в той темноте, начался первый, мучительный этап — этап, где внешний мир пробивается внутрь не как осознанный факт, а как кошмар. Его друг не возвращался. Он начинал чувствовать ад, в который попал, не имея возможности его понять или назвать.       Искра, высеченная в вакууме, не грела. Она обжигала новым, леденящим пониманием: самая страшная пытка — это не отсутствие чувств. Это — способность чувствовать боль, не помня, что такое облегчение; видеть свет, не зная, что такое день; слышать голос и воспринимать его как угрозу.       Рин отвернулся. Смотреть на эту совершенную, нечеловеческую неподвижность, зная, что за ней бушевал этот слепой, образный ужас, было невыносимо. Мозг не просто работал. Он начал галлюцинировать реальность. А человек — всё ещё отсутствовал.

***

Снова гул. Писк. Странный шум прибоя… Нет, шум крови в ушах.

Вспышки в виде квазаров и сверхновых, теперь блеклые, почти исчезнувшие.

Холод был неравномерный. Слева и внизу, на кончиках.

Аметисты появлялись несколько раз. Мокрые, иногда в обрамлении красноватости.

На конечности что-то давило. Несильно, но ощутимо. Было тепло. И странно.

Белое пятно лежало в… ногах? Да. Это были ноги.

Но что за пятно? Оно двигалось. Дышало. Спало?Нет, оно смотрело. Я тоже смотрел. Аметисты были напуганы. Чьи-то глаза были напуганы.

Странное удушье появилось в горле. Стало страшно. Кто это лежит? Почему он так смотрит?

Писк усилился. Дрожь прошлась по всем конечностям, но они не двинулись. Затошнило.

Снова холодное жало. Игла.

Темно.

***

      Ринальди сбился со счёта дней. Он не смотрел на дату — она потеряла для него значение ещё на заводе. Он жил от посещения к посещению. Но Рин знал, что месяц ещё не прошёл.       Лечащий врач Пакстона разрешал Ринальди оставаться у койки друга на ночь. С оговорками: вызывать врача при изменении показателей на аппаратах (даже в лучшую сторону), быть аккуратным и не задеть больного, держать себя в руках и не заливать слезами койку. Шредер соблюдал всё строго, но одно он всегда нарушал: он спал не в кресле. Он лежал боком на кушетке Пакстона у здоровой левой ноги, свесив свои ноги вниз, чтобы не занимать много места. Спал урывками, через дрёму слышал писк аппарата и шипение ИВЛ, но не ощущал главного: тепла и движений тела. Рука Пакстона, которую Рин притянул к своему лицу, была всё ещё ледяной, но уже сухой. Прохладные пальцы, к его сожалению, не могли её согреть, и казалось, что сам Ринальди начинает замерзать, а не отдавать тепло.       Фулакс прошёл в палату и остановился у Ринальди. Не нависал и не придвигался ближе. Просто встал, чтобы он его видел. Лицо было обращено на мониторы и голограммы.       — Психотерапевт сказал, чтобы ты ночевал сегодня в комнате. Тебе пропишут новые таблетки. Нужно изучить твою реакцию на них, и проводить это стоит в безопасных условиях.       Шредер выдохнул через нос и не подчинился. Он лежал с закрытыми глазами и перебирал пальцы Пакстона. Фулакс двинулся. Не на него, а просто наклонил голову набок.       — Кай…       — Я слышал, дай мне время, — отрезал Ринальди.       Фулакс согласно выдохнул и подпёр спиной стену. Он следил за показателями, которые пока ускользали от внимания Шредера.       Ровная линия дельта-ритма на голограмме вдруг задрожала и пошла частоколом — уже не сонные волны, а частые, нервные зубцы. Как будто кто-то провёл ножом по шву спящего мозга. На секунду вырос хаос — не вспышка, а целый ландшафт из шипящего тета-ритма и обрывков быстрого альфа, словно мозг в панике перебирал все свои сломанные частоты, пытаясь найти ту, на которой можно крикнуть.       Ринальди вздрогнул от писка аппаратов. Он поднялся на кушетке и посмотрел на мониторы. Затем на Пакстона. Его один лаз дрожал от напряжения в попытках открыться, но веко тяжело оседало вниз. Рин только вскользь видел его зелёную оболочку, почти что полностью затянутую чёрным зрачком. Машинально придвинувшись, Рин почувствовал, что его щёки стали мокрыми и солёными. Фулакс крепко схватился за его плечо и оттащил назад. Это была хватка не медбрата, а охранника. Он не разрешал подвигаться ближе. Ради блага Пакстона.       Мониторы отозвались эхом: пульс скакнул до семидесяти, кривая дыхания дернулась против воли аппарата, датчики на конечностях засекли мелкую, сухую дрожь — не движение, а внутренний электрический шторм, бивший изнутри неподвижного тела.       Фулакс уже готовил шприц. Он не ждал. Когда зубец на ЭЭГ начал спадать, но тело ещё било внутренней рябью, он мягко ввёл иглу в порт катетера. Прозрачная жидкость растворилась в серебристом растворе капельницы.       На экране хаотичный частокол начал оседать. Зубцы сгладились. Частоты замедлялись, растягивались — быстрый, испуганный альфа угас, тета растеклась в широкие, тяжёлые волны, а они, в свою очередь, погрузились обратно в глубокую, неподвижную дельту.       Тело в койке, только что напряжённое изнутри невидимой бурей, обмякло. Дрожь угасла. Грудная клетка снова начала подниматься и опускаться в идеальном, машинном ритме. Мониторы успокоились, показывая прежние, уставшие цифры: пятьдесят ударов, давление сто на семьдесят.       — Что… — начал Ринальди, но его сзади мягко потянули к выходу. Медсестра лечащего врача Пакстона молча просила его покинуть палату. Фулакс взял его под руку и вышел с ним в коридор. Рин не сопротивлялся.       — Снова активность. Но его мозг понял, что перед ним. И испугался. Это была паническая атака, — парень положил ладонь в перчатке между лопаток Шредера и направил его к лифту в его сектор. — Он увидел тебя. Скорее всего, не понял, кто ты и почему ты плачешь. Мы говорили об этом, когда имели в виду держать себя в руках. Грейс сейчас как ребёнок. В разы, — Фулакс выдохнул, — в разы хуже. Он боится такой страшной реакции, как слёзы испуга или тревоги.       Лифт забрал двоих людей с этажа и плавно повёл их в гостевой отсек.       — Кай, тебя могут изолировать от него.       — Потому что я…       — Потому что ты нестабилен. И тебе самому нужна помощь.       На этом их разговор закончился. Ещё две поездки на лифте и небольшой променад по коридорам прошёл в полнейшем молчании. Ринальди обрабатывал слова Фулакса и не мог смириться с этим. Он не хотел помощи себе. Он хотел, чтобы помогли Пакстону и позволяли Рину видеть его. А всё выходило иначе.       

***

      Комната давила со всех сторон, но не стенами — их безликой чистотой. Давила тишиной. Воздух в открытом окне был чужим, не несущим ни знакомых запахов пыли и машинного масла, ни обещания движения. Он лишь подчёркивал: ты в ловушке. Клетка без решёток — самая прочная.       Осознание пришло не мыслью, а физически, как удар под дых. Пакстон увидел в нём угрозу. Не чужого — угрозу. В его взгляде, который всегда читал Рина как открытую книгу, теперь плавала лишь слепая, животная тревога. Там не было ни капли узнавания. Ни тени той тихой усмешки, что появлялась в уголке рта, когда Рин злился или говорил что-то невероятно глупое для него. Пустота.       Разум пытался шептать утешения: травма, защитный механизм мозга, всё логично. Но сердце, разорванное в клочья, не слушало разум. Оно видело только одно: человек, ради которого он готов был сгореть дотла, не признал в нём ничего. Ни истории, ни боли, ни любви. Он стал для него белым шумом, пятном на фоне, источником непонятного страха.       Ринальди зарылся ладонями в глазницы, будто пытался вдавить обратно то, что рвалось наружу. Тело содрогнулось — раз, другой, — выбивая из груди не рыдания, а нечто первобытное. Из горла вырвались хриплые, нечленораздельные звуки. Не слова — заклинания. Мольба, обращённая не к богу, а к повреждённым нейронам любимого. Он пытался пробиться звуком, силой отчаяния донести то, что не донесло лицо, прикосновение, всё их прошлое: это я, это я, это же я.       Он схватил подушку, выдернул её из-под головы и придавился ею, как плитой, пытаясь задушить в себе этот стон, этот позорный, детский плач. Вжал зубы в грубую ткань. Слёзы лились не ручьём — они хлестали, как из прорванной плотины, обжигая солью пересохшую кожу, разъедая трещинки на губах. Всё тело било конвульсивной дрожью, каждый мускул был струной, рвущейся от невыносимого напряжения.       Подушку стали мягко тянуть. Он вцепился в неё, сжимая челюсти до боли. Её вытащили с тихой, непреодолимой силой, обнажив его искажённое, мокрое от слёз и слюны лицо. Тёплые руки прижали его плечи к матрасу, пытаясь пригвоздить к реальности. Чей-то голос, далёкий и назойливый, буравил сознание этим проклятым, чужим именем. «Кай». Хотелось крикнуть, что его зовут не так, что это имя — часть маски, которую они с Пакстоном носили вдвоём, и без него оно бессмысленно. Но на слова не было сил. Была только бездонная, воющая пустота.       В вене резко зажгло холодным огнём. Короткий укол, и по жилам побежала сладковатая, химическая волна. В горле защипало, спровоцировав спастический кашель. Сознание, только что метавшееся в истерическом вихре, начало тяжелеть и погружаться. Раскалённые шестерёнки боли замедляли ход, скрипели и замирали. Мир терял резкость, краски, смысл. Последним, что он увидел перед тем, как тьма накрыла с головой, была не комната, а внутренняя картина: двое мужчин в маленькой комнате, и один из них смеётся, а другой злится, но оба — узнают друг друга. Затем — абсолютная, милосердная чернота, в которой не было ни боли, ни памяти, ни этого чудовищного разрыва между «было» и «стало».              Потолок был иным. Белым, натянутым, а не сегментарным пластиком. Стены были слегка мягкие, а кушетка с плавными линиями, из матового материала. Не металл, но что-то крепкое, что не могло навредить. На теле жёсткие, накрахмаленные штаны и футболка с логотипом больницы и именем «Кай Райдер». Во рту сухо. В глазах огонь. Вена в левой руке болит от длинной иглы катетера. Больше в палате не было ничего, кроме двери в коридор. Даже той же ванны, как в предыдущей комнате.       Ринальди поднял голову, медленно повертел глазами, которые привыкали к свету, отражённому от белых стен палаты. Над ним висело голографическое табло: время, его биометрические данные, которые были не до конца стабилизированы, и красная кнопка. Свободной от катетеров рукой он потянулся к кнопке. И первый раз у него не получилось. Тело было невероятно слабым, сухожилия и мышцы напряглись и наполнились судорогой. Рука опустилась не обратно, а там, где зависла — на подушку. Через минуту он попытался снова. Рин с трудом вытянул палец и коснулся голограммы, но не увидел, нажал ли он кнопку. Рука сама опустилась. А в коридоре послышались торопливые шаги.       Дежурная медсестра в иной униформе (голубой, а не зелёной), со строгим лицом и холодными глазами вошла вместе с Фулаксом. Он сохранял спокойствие, но руки на груди говорили о напряжении в теле. В практике у этого парня были случаи отказа психики, приводившие к полному отключению человека, как ментально, так и физически. И он снова с этим столкнулся.       — Что вас беспокоит, мистер Райдер? — спросила медсестра металлическим голосом. Он был правда, как металл, потому что из-под воротника женщины торчал синтезатор голоса. Она говорила с помощью него.       Шредер поморгал глазами и повернул голову к ней.       — Я… где? — слова прозвучали хриплым шёпотом, похожим на трение наждачки о дерево.       — Отделение психотерапии. Мы переоформили документы. Сейчас вы здесь на правах пациента, а не опекуна Грейса Хоупа, мистер Райдер.       Ринальди пытался вспомнить события ночи, но никак не мог.       — Почему? — спросил он жалобно. — Я смогу…       — Нет. Грейса вы не увидите.       Сердце Рина ухнуло, глаза округлились от страха. Из губ вырвалось непроизнесённое «что?».       — Вы тоже лечитесь, а пациенты друг к другу у нас не ходят. Только по своему отделению. Грейс переведён в нейрореабилитационное отделение в симуляционных капсулах, — женщина подняла руки в перчатках. — Состояние стабильное и удовлетворительное для его положения.       — Что за… капсулы? — Ринальди приподнялся на кровати. Темнота в глазах сузилась, мозг запульсировал болью. Медсестра плавно подошла к парню, поправила подушку и помогла ему облокотиться.       — Вам лучше не вставать пока, — она села на край кушетки. — А капсулы помогают восстановить базовые когнитивные функции и умения — дышать самостоятельно, двигать пальцами, конечностями, ходить, разговаривать, есть, готовит эмоциональный фон, а затем с помощью нейростимуляции мы активируем отключенные нейтральные воспоминания. К примеру, ваш обед после работы, поездка на машине, шум ваших, мистер Райдер, шагов, ваш… Запах. Даже такое. Что-то не триггерное, но, — медсестра подняла палец. — И не счастливое.       — Объясните.       — Яркое счастливое воспоминание рядом с травмирующим (с реальностью) — это прямая дорога к лабиринту ассоциаций и возможному ретравмированию. Мозг ещё слишком хрупок, — медсестра сделала глоток из своей бутылки воды. — Мир жесток, у вас сложная работа, мистер Райдер. Если «разбудить» личность на волне искусственного блаженства, первое же столкновение с реальностью станет катастрофой. Нужно вернуть толерантность к обыденности, даже к скуке и лёгкому дискомфорту. Сначала нужно восстановить эмоциональный и сенсорный «грунт», на котором потом вырастут конкретные воспоминания.       — Ясно. Значит, выйдет он… адаптированным? — голос Ринальди был ровным, но подёргивающееся веко и лёгкая дрожь в кончиках пальцев, лежащих на коленях, выдавали состояние полного физического истощения.       — На базовом, биологическом уровне — да. Но возможны сбои. Гиперактивность, фоновое возбуждение, потребность в действии. Будет похоже на ломку у наркомана, только ломка — по работе, по рутине, по ощущению цели. Это не здоровое желание. Это навязчивый импульс, — медсестра говорила чётко, резала прямо, не сглаживая углы. Её тон был не грубым, а бескомпромиссным.       — Я могу это остановить?       — Запрещать бесполезно. Его мозг сейчас работает на примитивных схемах «стимул-реакция». Запрет — это негативный стимул. Вызовет либо агрессию, либо ещё более глубокое отчаяние и уход в себя. Ваша задача — мягко перенаправлять. «Не сейчас, потому что…» и тут же — «а вот это можно». Как с ребёнком, у которого сгорели тормоза.       Ринальди провёл двумя пальцами по переносице, будто пытаясь стереть накопившуюся усталость.       — Ладно. По нему — всё. Рекомендации по реабилитации вышлите мне на Пульс, — он поднял глаза на медсестру, и в них на миг вернулась та самая, старая, ледяная пустота, щит от всего мира. — А я зачем здесь?       Вперёд вышел Фулакс, его лицо оставалось непроницаемым.       — Ты провёл здесь четырнадцать часов в медикаментозном сне, Кай. А до этого ты пытался вскрыть себе вены оболочкой провода от зарядного устройства. Ты не просто плакал. Ты методично, с полным осознанием цели, пытался себя уничтожить, пока мы думали, что ты уснул от укола.       — Мы купируем острую депрессию, мистер Райдер, — голос медсестры прозвучал жёстко, обрывая пространство для манёвра. — Но депрессия — лишь верхушка. У тебя диссоциативное расстройство на почве острой травмы. Твоё сознание, не выдерживая контакта с реальностью, в которой Пакстон тебя не узнаёт, пытается полностью от неё отсоединиться. Истерика, а затем суицидальная аутоагрессия — это не «срыв». Это логичный, чудовищно логичный выход для психики, которая считает, что лучше не существовать вовсе, чем существовать в этом новом, неправильном мире. Мы не позволим тебе этого.       Она встала.       — Ты будешь лечиться. До тех пор, пока вид твоего друга не будет вызывать у тебя не паническую атаку с желанием сбежать в небытие, а здоровую, переносимую грусть и рациональное желание ему помочь. Его терапия — в симуляции и лекарствах. Твоя — здесь, в реальности, с этой болью, которую нельзя отключить. И она, поверь, будет не легче. Потому что ему нужно заново собрать память. А тебе — заново собрать себя вокруг этой пустоты, которую он сейчас в тебе оставил.       Она развернулась и вышла, оставив в комнате гулкую тишину и ощущение безжалостного диагноза, который оказался точнее любой пули. Ринальди не смотрел ей вслед. Он смотрел на свои руки — те самые, что четырнадцать часов назад искали вены, — и понимал, что медсестра не соврала. Борьба только начиналась. И его противником был не мир, не болезнь Пакстона, а его собственный разум, признавший поражение и выбравший путь небытия. Теперь ему предстояло с этим разумом договориться.       

***

Конечности двигались не сразу. Сначала импульс, короткий, электрический. Затем двинулся кончик. Потом половина конечности. Затем поднялась… рука. Пальцы начали сгибаться.

С ногами так же, но они не держали, просто двигались, как тяжёлые ходули.

Чувство инородного в лёгких пропало. Дышать стало труднее, но выдох и вдох приходили сами.

Что-то виделось. Не белые формы и не аметисты в глазах. Жёлтая равнина. Оба глаза… один глаз выхватывал горы на горизонте. Запах песка и пыльного воздуха. Бензина. Тёплого двигателя.

Запах тела. Моего? Да. Тёплый, сладковатый, древесный. Но рядом был другой.

Чистый, молочный, с хвоей. Странно холодный, но не мёртвый. Спокойный.

Затем вкус на языке. Первый раз чувствую. Или не первый… Волокнистая консистенция. Сочное. Слегка кислое. Яркое, как солнце. Фрукт. Не помню название…

Потом странный вкус. Морозит рот и глотку. Мятный. Нельзя есть. Можно чистить.

Шум… Ветер? Нет, иное. Крик крылатых штуковин в небе? Тоже не то. Системный писк...

Урчание, но не тонкое. Утробное, тяжёлое. Металлическое. То, что пахло бензином.

Мягкий звук, приглушённый, аккуратный. В сапогах. Шаги. Не мои. Его.

Кого Его?

Того, кто сейчас смотрит на меня из угла? Пейзаж поменялся. Сверху было что-то прозрачное. Защитное. Снаружи всё белое и стерильное. Это не дом. Не моя равнина.

Но тут безопасно.

Где я?

***

      Ринальди провёл несколько месяцев в статусе пациента. Его первые срывы были яростными и импульсивными: его не допускали к Пакстону, держали в информационном вакууме, превратив из близкого человека в угрозу. Желание покончить с собой исчезло не благодаря терапии, а после вопроса Фулакса за обедом: «Если Грейс очнётся, вспомнит, что не был один, и попросит привести тебя в палату, а тебя уже не будет. У него не будет смысла продолжать реабилитацию, опоры, он останется один со своими шрамами. Как ему будет?» Эти шрамы спасли их от охоты Марлин, но теперь Ринальди пытался их уничтожить, чтобы не чувствовать вину, одиночество или страх последствий.       Реабилитация шла скачками: в хорошие дни он изучал техномануалы, помогал калибровать аппараты или приводил в порядок склад медицинской техники. В плохие — безмолвно лежал, уставившись в складки одеяла, словно в них скрывался ключ к спасению. Иногда его охватывали слёзы, а затем — пустота.       Внутри него поселилась тишина ожидания. Он слушал отчёты о состоянии Пакстона спокойно, задавая сухие вопросы: «Дельта-ритм стабилен?», «Есть ли спонтанное дыхание?», «Какие показатели на энцефалографе?» Его голос утратил эмоции, взгляд стал острым и лишённым жизни, как у сканера. Лицо застыло, даже моргание стало механическим. Ринальди замкнулся в броне холодного расчёта, чтобы не сорваться в критический момент.       Его перевели в отделение трудотерапии с IT-специализацией. Заведующий, изучая его досье, обнаружил, что Ринальди был инженером кибербезопасности и навигатором. Все упоминания о «Зове» были стёрты, но суть осталась. Пациентам психиатрических клиник не положено работать, но это не запрещено. Это называлось «адаптивная социально-трудовая интеграция в контролируемой среде».       Его разместили в серверной. Официально его задачей было «ассистирование в оптимизации локальных сетей и аудите систем безопасности». На практике это означало доступ к ключевым системам учреждения: от медицинских записей до протоколов работы аппаратов ИВЛ и нейромониторов.       Первым делом он приступил к анализу сетевых уязвимостей. Его опыт работы в «Зове» позволял ему видеть больничную сеть как детский конструктор с утерянными инструкциями. Он искал слабые места: открытые порты, устаревшее шифрование, дублирующиеся пароли. Каждая уязвимость могла стать лазейкой для утечки данных или даже для отправки фатального сигнала аппарату, поддерживающему чью-то жизнь. Он не просто фиксировал их, а ставил ловушки, которые записывали действия любого, кто пытался ими воспользоваться. Это была охота, охота на угрозы, которые могли нарушить хрупкий баланс вокруг спящего Пакстона.       Для администрации он был пациентом с опытом в кибербезопасности, для IT-специалистов — загадочным гением, который молча исправлял то, что они считали безупречным. Для себя же он строил цифровую защиту вокруг человека, к которому его не допускали. Каждая закрытая уязвимость становилась кирпичиком в стене, оберегающей Пакстона от внешнего мира. Это был его единственный способ быть рядом: защищать его на расстоянии, через код и сети датчиков.       Работа не исцеляла его душу, но давала ей опору. Пока его пальцы летали по клавиатуре, разум оставался спокойным. Он не думал ни о прошлом, ни о будущем. Он думал о протоколах, шифрах и уязвимостях. Это стало его новым языком. И на этом языке он писал одно бесконечное послание: «Жди. Ты спас меня, теперь я спасаю тебя. Когда ты проснёшься, твой мир будет в безопасности».                     Именно тогда он впервые столкнулся с призраком.       Это была попытка получить доступ к архивным записям биоэлектрической активности. Не к текущим данным Пакстона — они регулярно проверялись, и Рин уже окружил их неприступной защитой. Нет, кто-то искал что-то старое. Файлы, датированные первыми неделями их пребывания в больнице, когда Пакстона только что вытащили с того света и подключили к базовым мониторам. Запрос поступал с подменённого IP-адреса, маскировавшегося под внутренний диагностический сканер, но алгоритм аутентификации реагировал чуть медленнее — на миллисекунду. Такая задержка была характерна для прокси-сервера, находящегося за сотни километров.       Ринальди не сдвинулся с места. Его пальцы зависли над клавиатурой, а взгляд бесстрастно скользил по строкам лога. Мысль «Зов» не возникла. Вместо этого в глубине его сознания, там, где когда-то жил инстинкт выживания кочевника, пробудилась знакомая, леденящая тишина. Эта тишина, наступающая перед зачисткой. Воздух становится густым, звуки приглушёнными, и ты уже знаешь, что сейчас что-то начнётся, потому что паттерн повторяется уже в тысячный раз.       Он не стал блокировать запрос. Блокировка могла бы стать сигналом. Сигналом того, что здесь находится кто-то, кто знает и защищает. Вместо этого он позволил призраку проникнуть внутрь, но подменил данные. Вместо исходных, хаотичных сигналов ЭЭГ с тех первых дней, скрипт Рина подсунул гостю искусственно сгенерированную кривую — идеализированную, медицинскую, но абсолютно бесполезную картину глубокой комы. Это был сон без сновидений, пустота.       Запрос был удовлетворён, сессия прервалась. Призрак ушёл с красивой, но бессмысленной картинкой.       Ринальди медленно выдохнул. Внутри него не было ни страха, ни гнева. Паттерн повторился. Кто-то начал исследовать цифровые следы. Осторожно, на расстоянии, проверяя обстановку. Старая, как мир, тактика разведки.       Он не стал сообщать об инциденте. Не поднял тревогу. Вместо этого он создал новый, скрытый файл этого сеанса связи, зашифровал его своим личным ключом и спрятал в личной, несуществующей папке. Ещё одна метка на карте, ещё один призрак в списке.       Затем он вернулся к текущим данным — к стабильному пульсу в пятьдесят ударов, ровной линии давления, тихой войне нейронов Пакстона. Внешняя угроза была абстракцией. Эти цифры на экране были единственной реальностью, которую он мог измерить и защитить. Всё остальное было просто шумом. Но теперь он знал: этот шум имел знакомый, давно забытый ритм. И этот ритм уже не остановить. Можно лишь готовиться к моменту, когда он перестанет быть просто ритмом и обретёт форму.       

***

      Ринальди впервые привели в отдел с капсулами для нейростимуляции мозга в симуляциях. Палата была маленькой, но с высокими потолками, оборудованной автоматической, почти что ангарной дверью в уменьшенном размере. Посреди комнаты была капсула: овальная, матовая, с плавными линиями, без излишних мониторов и проводов. Голограммы данных висели на проекционных стенах, провода были спрятаны в каркасе платформы, на которой держалось основное ложе, слегка по диагонали.       В стекле было видно тело Пакстона по пояс. Его лицо было бледным, мелкие волосики на голове стали пробиваться через кожу, создавая колючий ёжик; место роста волос, что было опалено до мяса, сейчас было восстановлено окончательно и даже там пробивались первые его каштановые волоски. Глаз был плотно закрыт. Его отключили от аппарата ИВЛ. Теперь он дышал сам. Воздух в капсуле был особенным. Это была не просто стерильная смесь. Это был реабилитационный коктейль: обогащённый кислород, смешанный с лёгким, почти неощутимым аэрозолем ноотропных наноботов и ионизированными молекулами нейромедиаторных прекурсоров.       Он пах чуть сладковатой стерильностью, с лёгким металлическим привкусом на задней стенке горла, как после грозы. Каждый вдох не просто насыщал кровь — он доставлял крошечные, запрограммированные частицы прямо в капилляры лёгких, откуда они устремлялись к мозгу, мягко стимулируя синаптические связи и подпитывая истощённые нейронные сети. Это была дыхательная терапия на молекулярном уровне. Воздух, который лечил.       Бинты ещё не сняли, шрамы заживлялись в средне-ускоренном темпе, превращаясь уже не во влажную массу на коже, а в более сухую, шрамовую поверхность. Один участок на затылке освободили от гелеобразных пластырей. Там был неровный, красный шрам, похожий на сморщенную от ветра поверхность воды. Кожа там ничего не чувствовала, но и не болела. Нервные окончания срастались медленнее из-за отсутствия стимулирующего геля. А шея, правая рука, плечо, грудь и торс пока что были закрыты. Врачи пообещали, что бинты снимут через месяца два.       Имплант печени организм отторгал почти сорок дней. В кровь Пакстона непрерывно капали тягучий, серебристый раствор, который обманывал иммунную систему, заставляя её принимать искусственный орган за свой. Это была химическая война на микроуровне, и тело в итоге сдалось. К сороковому дню имплант прижился и заработал, но эта капитуляция сделала Пакстона зависимым от еженедельных на протяжении пяти месяцев уколов-стабилизаторов — платы за то, чтобы новая печень не взбунтовалась снова.       Шредер стоял у изголовья капсулы, смотря на данные на экране. Они были стабильными и плавными, симуляция активировала воспоминания о Степи, вкусах, звуке, запахе, аккуратно пробуждая и готовя сознание Пакстона. Ринальди машинально положил руку на стекло, над плечом друга, и слегка сжал поверхность. Ему хотелось дотронуться до него, но пока этого не разрешали сделать.       — Что он видит? — спросил Рин, не поворачиваясь от капсулы. Его голос прозвучал глухо.       Расшифровщик молча скользнул пальцами по голограмме, растягивая цветные полосы нейроактивности.       — Не видит. Пока нет. Но слышит. Судя по микродвижениям височных мышц и активности слуховой коры — он пытается распознать звук. Его уши, — специалист сделал едва заметный жест к экрану, — ловят вибрации. Ваши шаги. Шум системы.       Ринальди сделал шаг ближе. Сапог мягко шуршал по линолеуму. В тишине палаты его собственное дыхание вдруг стало грубым и громким, контрастируя с едва слышным гудением капсулы. И тогда он увидел — веко Пакстона задрожало. Ресницы, бледные и редкие после месяцев комы, затрепетали, как крылья пойманной моли. На месте отсутствующего глаза лишь дёрнулась кожа — призрачное движение, мышечная память, пытающаяся выполнить команду, которую больше некуда вести.       — Пытается локализовать себя в пространстве, — пояснил расшифровщик. Его голос был ровным, бесстрастным. — Плавно. Без паники. Мозг составляет первую, примитивную карту: «здесь — я», «там — звук».       Рин не слышал его. Весь его мир сузился до этого трепещущего века. Он медленно, будто боясь спугнуть, обхватил прохладное стекло капсулы ладонями. Приблизил лицо.       И веко поднялось.       Не до конца, лишь на пару миллиметров. Не полностью, но было видно его зелёный, тёплый глаз, почти что заполненный зрачком, который сузился от яркого света. Он дёрнулся — дико, хаотично — скользнул по потолку, по стеклу, по силуэтам капсулы. Блуждающий, слепой взгляд новорождённого.       А потом остановился. На Рине.       Не на его лице. На тёмном пятне его силуэта у стекла.       В груди у Рина что-то сжалось с такой силой, что перехватило дыхание. Он очнулся. Он смотрит. Но в этом взгляде не было ни капли осознания. Только чистое, безоценочное восприятие. Объект. Не опасный.       — Данные? — собственный голос прозвучал для него чужим, сдавленным.       — Стабильны. Понимания ноль. Но есть ключевой дифференциал: «я» и «не-я». И «не-я» помечено как безопасный раздражитель. Не пища, не угроза. Просто… фактор среды, — расшифровщик на секунду оторвался от экрана, посмотрел на Рина. — Это основа, Кай. Страх парализует. Безопасность — это фундамент.       Безопасный раздражитель. Слова впились в сознание холодными иглами. Его — его Ринальди! — свели к статусу фактора среды. До уровня фонового шума, температуры воздуха, цвета стен. Что-то острое и жидкое подкатило к горлу. Это была не обида. Это была тоска такой чудовищной глубины, что её невозможно было выразить звуком. Боль от того, что тебя стёрли. Вычеркнули из биографии любимого человека, оставив лишь нейтральную пометку на полях.       Шредер резко отвернулся. Поднёс руку к лицу, быстро, почти грубо вытер уголок глаза. Губы дёрнулись в чём-то, что должно было стать улыбкой облегчения, но превратилось в жёсткую, болезненную гримасу. Внутри всё было вывернуто наизнанку. Он стоял у края пропасти, а тот, ради кого он держался все эти месяцы, смотрел на него из глубины — и не видел.       — Если будет прогресс… позовите, — выдавил он, уже отходя к двери. Ему нужно было уйти. Сейчас. Пока это ледяное спокойствие не треснуло и не похоронило его здесь, под этим бесстрастным взглядом.       — Сообщим, Кай. Он уже вернулся в симуляцию. Урок ходьбы, — кивнул расшифровщик.       Ринальди вышел в коридор. Дверь закрылась за ним, отсекая гул аппаратуры. Он прислонился к прохладной стене, закрыл глаза. Внутри была тишина. Не мирная — опустошённая. Как после взрыва. Он медленно выдохнул.       Пакстон учился ходить в симуляции, среди песков и запахов их прошлого. А Ринальди учился ходить здесь, в стерильной реальности, где от их прошлого осталась лишь эта оглушительная, безответная тишина. Они оба заново учились ходить. Только пути их, на этот раз, лежали в параллельных, пока что не пересекающихся мирах.

***

      Каждое утро Ринальди тщательно фиксировал пробуждения Пакстона и отправлял отчёты на Пульс. Он искал закономерности в этих пробуждениях, пытаясь определить, какие звуки или запахи могли бы служить «триггерами». Однако все эти попытки были тщетны, так как пробуждения происходили спонтанно. В один из таких моментов Пакстон долго смотрел на мир, словно младенец, но без слёз. Его взгляд был прикован к Ринальди, который, по мнению Пакстона, отличался от других врачей. Он стоял ближе всех, с длинными белыми волосами и сиреневыми глазами. Воспоминания об альбинизме ещё не открылись в «архиве» Пакстона, так как это было слишком сложно. Поэтому его внимание привлекало нечто необычное. А ещё забытые данные о том, что эта «живая форма» — его друг.       Прошло чуть больше месяца. Терапия ускорилась, так как организм Пакстона начал работать быстрее. Он стал лучше понимать и выполнять задания в симуляции. Расшифровщик однажды отметил: «Он уже способен ходить и есть. Произносит несколько слов. На данный момент его уровень соответствует ребёнку трёх-четырёх лет». Эта скупая информация успокоила и придала надежды Ринальди. Он усердно учится и стремится к дальнейшему обучению. Нейронный биогель, поступающий через катетеры и усиленный воздухом из капсулы, помог восстановить нейронные связи в мозге. Хотя процесс ещё не был завершён и предполагался ещё два-два с половиной месяца, восстановление личности должно было произойти в сотрудничестве с Ринальди.       Настал момент, когда врачи согласовали первое настоящее пробуждение Пакстона. Не в полубреду и симуляции, а наяву. Об этом сообщили Ринальди и он, собравшись духом в душевой, поспешил к нему в палату. Ледяной душ и прохладная атмосфера больницы помогала держать тело в полной концентрации. Рин выбрал позицию в палате чуть дальше от капсулы, но в поле зрения Пакстона. Четверо врачей и симулянолог стояли впереди него. Симулянолог давал команды операторам капсулы:       — Финальная фаза, сеанс сорок семь. Интеграция, — голос симулянолога был низким, лишённым интонаций, как диктор автоответчика. — Прекращаем сенсорную подкачку. Отключаем ольфакторный паттерн «пыль-металл-масло». Интервал — три секунды.       На голограмме цветная полоса, обозначавшая обонятельную стимуляцию, начала гаснуть, растворяясь в фоновом шуме.       — Переводим зрительный канал. Снижаем контрастность симуляции «степь-горизонт» до нуля. Замещаем на нейтральный шаблон «рассеянный свет». Готово.       Пейзаж в сознании Пакстона медленно выцветал, теряя детали, превращаясь в ровное, безликое свечение.       — Глушим тактильную обратную связь. Ослабляем вибрационное моделирование ходьбы. Отключаем имитацию сопротивления песка под ногами. Переходим к статичному паттерну «лёгкое давление поверхности».       Тело в капсуле, до этого слегка покачивавшееся в такт виртуальному шагу, замерло.       — Вводим протокол «переход Альфа-Тета». Начинаем генерацию синхронизированных тета-волн. Цель — искусственно углубить состояние до первой стадии естественного сна на три минуты. Даём мозгу консолидировать данные сеанса.       На энцефалограмме беспорядочные всплески стали выравниваться в медленные, ритмичные волны. Глаза под веками перестали метаться.       — Пока он «спит», плавно снижаем концентрацию нейромедиаторного коктейля в дыхательной смеси. Заменяем на базовый, обогащённый кислородом. Готовим лёгкие к автономному режиму.       Тихое шипение в системе воздуховодов сменило тональность.       — Пробуждение. Поэтапно. Первый шаг — прекращаем генерацию тета-ритма. Включаем мягкую альфа-стимуляцию. Имитация состояния расслабленного бодрствования с закрытыми глазами.       Волны на экране снова участились, стали более упорядоченными.       — Второй шаг. Восстанавливаем базовую тактильную чувствительность. Подаём серию микроимпульсов на ладони и стопы — тактильный паттерн «твёрдая, тёплая поверхность». Даём опору.       Пальцы Пакстона едва заметно дрогнули.       — Третий шаг. Аудиостимуляция. Подаём фоновый белый шум, плавно замещаем его на запись тихих, неструктурированных звуков больницы — далёкий гул, шаги, скрип колёс. Семьдесят децибел. Помогаем локализоваться в реальном пространстве.       — Финальный шаг. Отключаем проекцию «рассеянного света». Плавно повышаем реальное освещение в капсуле до уровня сумерек. Открываем внешний световой затвор. Сигнал к открытию глаз — готовность среды.       Стекло капсулы над головой Пакстона из матового стало полупрозрачным, пропуская мягкий, рассеянный свет палаты.       — Физиология стабильна. Вегетатика в норме, — симулянолог обернулся к главному врачу. — Он в переходной зоне. Сознание загружено, среда подготовлена. Ожидаем самостоятельного выхода. Любая секунда.       В воздухе повисло напряжение, густое и звонкое. Все смотрели на лицо в капсуле. Ринальди, стоя в тени, забыл дышать. Его руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Это был не конец пути. Это был первый, самый страшный шаг в новую реальность — для них обоих.       Миновала долгая минута. Веко Пакстона снова задрожало, поплыло вверх, открываясь на восемьдесят процентов. Это было пробуждение, но не в обычном понимании.       Взгляд пустой и скользящий, как если бы человек находился на выставке с неинтересными для него вещами. Он взглянул на свет, на потолок, на лица врачей. На Ринальди, слегка скривив голову набок. Но он видел не людей, а формы и источники звука. Пакстон пытался определить, угрожает ли его жизни что-то или это безопасная территория.       Его тело заёрзало — несильно, а просто от дискомфорта. Мышцы, долго лежавшие под наркозом и в симуляции, сработали некоординированно: дёрнулась рука, голова слегка наклонилась набок.       — Мистер Хоуп, не нужно, лежите, — спокойно проговорил главный врач, фиксируя движение в отчёте.       У Ринальди желудок превратился в сплошной спазм. Это было не сознательное движение, а просто импульс, как если бы корабль без капитана дрейфовал в космосе и у него скрипели его механизмы. Пакстон не попытался сесть. Он просто невольно дёрнулся.       — Фонарь, — проговорил врач.       Медбрат медленно достал маленький фонарик из кармана, показал его Пакстону. Для него это был странный, чёрный объект в руке. Затем мужчина нажал на кнопку и провёл лучом по лицу Иберры, как если бы здесь было окно и луч солнца мог пробиться через шторы. Пакстон отвернул голову с хриплым, почти мычащим звуком из горла. Первым звуком с его голосовых связок за месяцы.       — Базовый, животный рефлекс избегания дискомфорта, — проговаривал свои слова врач, пока печатал. — Это доказывает, что он не овощ. Он уже чувствует.       Пакстон продолжал блуждать взглядом по комнате и остановился на себе. Он увидел странную, присосавшуюся прямоугольную штуковину у себя на груди. Для мира — это датчик. Для него — неопознанный, холодный объект. Он замер, его единственный глаз широко открылся, дыхание сбилось на секунду — реакция испуга. Но тут же сменилась пассивностью, когда мозг понял ощущение как «неопасное, но неприятное».       — Мистер Хоуп, — Пакстон перевёл взгляд на симулянолога. Он понял, что зовут его, хотя откликнулся с задержкой. — Сожмите мою руку.       Симулянолог протянул ладонь к Иберре. Он смотрел на неё, немного склонив голову вбок, оценивая не укусит ли «оно». Протянув руку, Пакстон медленно, с видимым внутренним усилием, поднял руку. Движение было не плавным, а составным — сначала плечо, потом локоть, потом кисть. Он обвил пальцы симулянолога, не сжимая, а скорее прикасаясь, будто проверяя, не исчезнет ли рука или не станет ли горячей. Боялся боли. Но под его рукой было только тепло кожи этого человека. Пальцы сжались.       — Сжатие равносильно ладони подростка. Пока слаб.       Ринальди на секунду закрыл глаза. Сколько силы было в этом человеке. Сколько жизни… А сейчас «ладонь подростка». Он этими руками мог объять весь мир. А сейчас с трудом обнимает руку хлипкого врача. Встав позади врачей, чтобы быть не в поле зрения Пакстона, Ринальди потёр глаза. Всё ещё было больно. Это не его наглый, по-умному глупый, неугомонный Пакстон. Биологическая оболочка, в которую вдохнула жизнь программа, чёртов компьютер. И это Ринальди хотел исправить всей своей сущностью.       — Хорошо, мистер Хоуп. Зрачок реагирует. Рефлексы в норме, — перечислял симулянолог. — Дыхание самостоятельное, глубокое, но ровное. Начнём процедуры. Затем снова симуляция. Повторение послезавтра.       Врачи начали рутинные процедуры, обычный рабочий момент, но для Рина это был процесс экзорцизма. «Изгнание» болезни и попытка вернуть душу.       Игла вошла в вену Пакстона и он даже не поморщился. Раньше он не любил уколы. Да, делал, но всегда прокалывание кожи сопровождалось гримасой отвращения. Он ворчал, отворачивался. А сейчас ничего.       Пока врачи поправляли капельницы и датчики, Ринальди вышел вперёд, так, чтобы Пакстон мог его увидеть. Но его взгляд блуждал по врача, пытаясь понять, что они делают. Судорожный выдох заставил Ринальди вздрогнуть. И тогда Иберра посмотрел на него. Две секунды. Ни внимания, ни понимания. Но странная гримаса на его лице проскользнула. Он замычал.       — Св… ет… Хо… лодно.       Врачи все подняли на него взгляд. Симулянолог даже улыбнулся.       — Речевой центр работает. Прекрасно.       Для Ринальди ничего прекрасного не было. Это был не голос Пакстона. Это был голос взрослого, охрипшего ребёнка. Последний раз бросив взгляд на Пакстона, Ринальди направился к выходу, где тихо вышел из отделения. Он даже не думал, что Пакстон проводил его взглядом.       А врачи, довольные результатами, начинают расходиться. В палате остался только расшифровщик, оператор и симулянолог. Они начали обратный процесс вхождения в симуляцию. И кто знает, какие воспоминания и какой прогресс для Пакстона она принесёт.

***

Мистер Хоуп…

Меня так зовут? Нет. Внутри не отозвалось. У «Хоупа» нет истории.

Неправильный звук. Не подходит.

— Мистер Хоуп, сожмите мою руку.

Это ярлык. Как на табличке у кровати. Или двери.

Странное ощущение… Где-то есть другой ярлык. Мой.

Но где-то… глубоко. Под этим слоем ваты и тишины. Шевелится что-то другое. Не слово. Тень слова. Обрывок.

Не могу вспомнить. Ненавижу «Хоупа». Чужое слово. Стирает всё. Пустое место…

А я ещё есть.

Человек произнёс это слово третий раз. Всё сжалось. Я отрицаю. Не моё.

«Он» звал меня не так.

***

      Прошла неделя с того первого, пустого пробуждения. Пакстон уже мог сидеть, опираясь на подушки. Его движения были медленными, осторожными, как у человека, заново изучающего гравитацию. Он мало говорил. Отвечал односложно или кивком. Слово «Хоуп», которое врачи и медсёстры вкладывали в его уши по десять раз на дню, повисало в воздухе мёртвым грузом. Он не поправлял их. Он просто... замирал на секунду, когда слышал его, будто внутренне отстраняясь.       Ринальди приходил каждый день. Особенно после того, как узнал из отчёта, что Пакстон посмотрел на него, когда он уходил. Не секунду, а шесть.       «Он смотрел, а я отвернулся и ушёл». Ринальди с трудом переварил этот небольшой шажок к прогрессу, к его узнаванию. Его разрывало от чувства «потери» этого шажка. Он не увидел. Отвернулся. Потерял надежду… А Пакс мог бы эту надежду вернуть.       Поэтому после того раза он приходил каждый день, чтобы постоянно ловить его взгляд даже на неосознанную секунду. Сидел в том же кресле в углу, не приближаясь без надобности. Он не лез с расспросами. Он просто был. Иногда читал вслух что-то нейтральное — инструкцию к прибору, сводку погоды. Его голос был ровным, лишённым нажима.       В тот день Пакстон сидел, глядя в окно на серое небо. Рин молча налил ему воды из кувшина, протянул стакан. Пальцы Пакстона неуверенно сомкнулись вокруг прохладного стекла.       — Спасибо, — выдавил он хрипло. Голос был чужим даже для него самого.       Ринальди кивнул, возвращаясь на своё место. В палате стояла тишина, нарушаемая лишь равномерным пиканьем монитора. Затем дверь приоткрылась, вошла медсестра с планшетом.       — Мистер Хоуп, пора измерить давление, — сказала она бодро, направляясь к кровати.       Пакстон не шелохнулся. Но Рин, наблюдавший за ним из угла, увидел едва заметное напряжение в его плечах. Ту самую, знакомую ему по прошлой жизни, мгновенную реакцию отторжения, которую Пакстон всегда пытался скрыть вежливой улыбкой. Только сейчас улыбки не было. Была лишь отстранённость.       Медсестра надела манжету. Пакстон смотрел в окно, отрешённый, как будто всё происходило не с ним. Тонометр тихо гудел, пока не вывел показатели: сто тридцать четыре на восемьдесят девять. Медсестра сделала пометку в медицинской мемокарте.       — Вполне, мистер Хоуп, отдыхайте, — женщина мельком взглянула на Ринальди. — Не грузите его сильно.       Шредер не кивнул и не посмотрел на неё. Он внимательно изучал лицо Пакстона. Снова «мистер Хоуп» вызвало в нём пустоту. В глазу никакого отклика на имя.       Ринальди отложил свою книгу. Он не планировал этого. Слова сорвались с губ тихо, почти невольно, естественно, как дыхание. Просто констатация факта, обращённая в пространство, но точно в цель.       — Пакстон. Пакс. Иберра.       Тело в кровати вздрогнуло. Не резко, не как от испуга. Глубоко, как будто отозвалась какая-то струна, натянутая от самого сердца до кончиков пальцев. Пакстон медленно, очень медленно повернул голову от окна.       Его единственный зелёный глаз нашёл Рина. Не скользнул, не упёрся в силуэт. Нашёл. Взгляд был не пустым. В нём было недоумение, смутная тревога и... что-то ещё. Что-то, пробивающееся сквозь туман.       Он не сказал «да». Не спросил «почему». Он просто смотрел. И в этой тишине, под аккомпанемент писка аппаратуры и шума в вентиляции, происходила безмолвная работа. Мозг сканировал звук: Пак-стон. Не гладкий, холодный «Хоуп». Два слога, твёрдый «к», мягкое окончание. Звук, который... ложился. Как ключ, подобранный к забытому, но родному замку. Он не открывал дверь в память. Но он подходил. Он ощущался правильным там, где «Хоуп» было грубым инородным телом.       В палату заглянул врач. Окинул взглядом Ринальди и пациента.       — Мистер Хоуп, скоро сеанс терапии в симуляции. Будьте готовы.       Слово «Хоуп» снова повисло в воздухе, и на этот раз Пакстон даже не напрягся. Он его будто не услышал. Его всё ещё держал тот другой звук. Тот, что прозвучал от «него».       Ринальди не стал ничего добавлять. Не стал улыбаться. Он просто выдержал его взгляд, а потом слегка, почти незаметно склонил голову. Да. Это ты. Даже если ты сам этого ещё не знаешь.       Пакстон медленно отвел взгляд, снова уставившись в окно. Но что-то изменилось. Его поза была менее отстранённой. Пальцы, лежавшие на одеяле, слегка пошевелились, будто пытаясь выложить в складках это новое-старое имя.       Он не вспомнил. Но он принял. Впервые с момента пробуждения что-то извне — не еда, не лекарство, не команда — не вызвало у него внутреннего отторжения. Что-то прозвучало как... правда. Пусть пока немым эхом в пустом зале памяти.       А Ринальди, сидя в своём кресле, впервые за многие месяцы почувствовал не ледяную пустоту, а тихий, осторожный толчок в груди. Как будто сдвинулась с мёртвой точки гигантская, заржавевшая шестерня. Он назвал его по имени. И тот откликнулся. Не словом. Не улыбкой. Всем своим существом. Этого было более чем достаточно для начала. Для первой, хрупкой нити, протянутой через пропасть забвения.

***

      

Сон. Он лечит. Но иногда… в нём становится страшно.

Правая часть тела горела. Огнём. Настоящим. Больно. Неприятно. Страшно.

Агония поглощает. Не могу понять, что это?

Нарастающий гул. Затем тишина. Потом резкий хлопок. Взрыв.

      Взрыв писка аппаратов заставил Ринальди вскочить с места и подойти к кровати Пакстона. Он дёргался и пытался проснуться, но у него не получалось. Рин согрел свои руки о батарею, чтобы не напугать Пакса холодом. Положил обе руки на его здоровую ладонь и притянул к губам.       — Пакс. Я здесь.       Он говорил не громко, но так, чтобы слова достигли сознания Иберры. Его пальцы сами сжались вокруг ладони Ринальди, достаточно сильно, не как раньше. Показатели стали возвращаться к повышенной норме. Пакстон открыл один глаз, посмотрел на Ринальди в сумраке. Он полностью повернул голову. Обратил внимание. Был поглощён присутствием Рина.       — Я… сгорел?.. — голос был охрипшим, как будто радио с помехами. — Я помню… взрыв…       Ринальди тяжело выдохнул. Он надеялся, что мозг не вспомнит травму так быстро. Не сейчас. Шредер приложил руку Пакстона ко лбу.       — Тебя задело взрывом.       — И… я тут?       — Да. Я тебя привёз. Сейчас всё… — он не мог сказать «в порядке», это была ложь. — Всё стабилизировано. Рана заживает. Ты в безопасности.       Пакстон кивнул. Он слегка повернулся к Ринальди боком.       — Твоё имя… Кай… Ты не Кай…       Рин замер на секунду, сердце пропустило удар. Он боялся этого вопроса.       — Ринальди Шредер. Рин.       Глаз Пакстона на миг озарился осознанием. Тело слегка расслабилось, а губы разжались.       — Да. Оно… Ты… Рин.       Ринальди почувствовал, как от сердца отваливается лёд. Как глаза жжёт от облегчения, что он принял и вспомнил. Как «Рин» из его уст обретает смысл. Снова.       — Ринальди, — повторил Пакстон. — Звучит… Холодно. Приятно и безопасно. По-твоему.       Шредер лишь кивнул. Он не смог ничего сказать. Любое слово сейчас вызовет в нём волну слёз. Вместо этого он лёг головой на кушетку, возле его груди, и положил его руку себе на плечо. А он сжал. Крепко. Почти так, как раньше он его обнимал. Наконец-то.       

***

Девятнадцать дней спустя

      Ускоренная симуляционная терапия сделала своё дело. За две недели после того, как в сознании Пакстона щелкнуло и сложилось «Пакстон Иберра» и «мы — номады», он уже стоял на ногах. Ходил неуверенно, как по палубе корабля во время слабой качки, но уже не шатался. Он стал отдалённо, как сквозь толстое стекло, напоминать того человека, которого знал Ринальди.       Пакстон вспомнил главное: Рин — не просто «безопасный объект» из первых дней пробуждения. Это — его партнёр. Самое близкое, что у него есть в этом мире. Ближе даже Николаса, чей образ всплыл позже, по цепочке ассоциаций: завод, взрыв… Джеймс… Марко… и вот он, Ник.       Но было одно, в чём Пакстон не признавался даже себе. Его память выдавала образ другого Рина. Тот парень из «Зова» был зажатым, да, но живым. Он откликался на подколки, ворчал, но в его глазах горел огонёк — интерес к миру, ярость, усталость, что угодно. Нынешний же Ринальди стал чем-то вроде ледяного истукана. Он скупился на слова, движения, эмоции. Его лицо было непроницаемой маской, за которой таилось что-то… острое. Опасное. Пакстон видел это однажды, когда молодой врач слишком небрежно отнёсся к смене повязки. Ринальди не повысил голос. Он просто подошёл, встал между врачом и кроватью, и его тихий, ровный голос прозвучал чётче любого крика: «Если из-за вашей небрежности у него разовьётся сепсис, я найду вас. И мы обсудим, как правильно накладывать повязки. Если вы выдержите мой разговор». Врач побледнел. Рин развернулся и ушёл. На его лице не дрогнул ни один мускул. Пакстон пытался совместить в голове образ того, живого парня, и этого холодного стража у своей постели. Не получалось. Казалось, это два разных человека.       И если Ринальди погрузился в ледяную статику, то Пакстон, наоборот, сорвался с тормозов. Его накрыла та самая гиперактивность, о которой предупреждали врачи. Это не была здоровая энергия. Это была навязчивая, маниакальная потребность в действии — неврологическая «ломка» по тому самому фоновому драйву, который закладывала симуляционная капсула. Тот самый паттерн «ожидание дела — действие — удовлетворение», который должен был стать для его мозга новой опорой, теперь работал вхолостую, как двигатель без нагрузки. Его мозг, прокачанный нейротропным биогелем (коктейлем из наноботов и факторов роста, которые в капсуле не просто заживляли синапсы, а формировали новые, усиленные нейронные пути для моторных навыков и базовой логики), требовал свою «дозу». Ему физически не сиделось: он то приставал к физиотерапевту с просьбами о дополнительных упражнениях, то бесцельно шагал по палате, то выспрашивал у Рина, когда же они, наконец, сорвутся с этого места и снова уйдут в номадство.       Ринальди, как мог, напоминал ему о прошлом. Дозированно, как сильнодействующее лекарство, чтобы не сломать хрупкий каркас новой памяти. К его облегчению, основные вехи — их Степь, их кодекс, их связь — Пакстон схватывал быстро. Сработала когнитивная часть терапии: мозг научился не просто двигать телом, но и выстраивать причинно-следственные цепочки.       Но это же стало и проклятием. Потому что Пакстон, помня кто они, теперь отчаянно хотел быть ими снова. Он жаждал действия, риска, дороги. А Ринальди смотрел на это с холодным, безжалостным сожалением. Он видел не горящие глаза партнёра, а шаткую походку, бледность после пяти минут ходьбы, дрожь в руках от удержания кружки. До самого примитивного задания на выживание им было ещё как до другой звезды. Не говоря о чём-то серьёзном, где нужно бежать, стрелять, думать на ходу.       Пакстон же не мог оценивать риски. Эта функция в его новом мозгу ещё не загрузилась. Отсюда и возникал этот разрыв — титаническое, маниакальное желание свернуть горы при организме, который с трудом мог свернуть на второй этаж по пологой больничной лестнице. Он рвался в бой, а его тело и его единственный союзник были ещё в глубоком тылу, зализывая раны. И это непонимание висело между ними тяжёлым, неозвученным напряжением.       Сейчас Ринальди выступал в роли сиделки. Привыкал к этому, потому что после выписки из больницы он ею будет официально и надолго. Они гуляли в парковой зоне около больницы. Пакстон облокачивался на Ринальди забинтованной рукой, а здоровой поддерживал себя костылём. Он слегка улыбался от ощущения ветра в своих уже чуть отросших волосах, от тёплого солнца и от свежего, не палатного воздуха. Шёл он более чем уверенно, но Ринальди ни на секунду не отпускал его, вцепившись в предплечье руками-тисками. Больно не было, но сила Пакстона была ещё мала, чтобы вырваться от Ринальди.       — На следующей неделе терапия усиливается, — сухо начал Ринальди. — Тренировки с физиотерапевтом будут проходить чаще. Уклон на силовые и кардио упражнения.       Иберра кивнул и хмыкнул.       — Наконец-то. А то эта растяжка меня выматывает сильнее, чем попытки преодолеть лестницу на мой этаж за две секунды.       Ринальди закатил глаза и цокнул.       — Начал шутить уже? — задал риторический вопрос Рин. — Пакс, ты пролежал в капсуле и на больничной кушетке уже почти полгода. Тебе необходима была растяжка. Мягкая и под присмотром. Если бы ты её делал один, ты бы порвал себе бы сухожилие в первые секунды.       Фыркнув в подобие смеха, Пакстон остановился и опустился на скамью перед искусственным озером. Слегка поморщился и затаил дыхание от сковывающих движения шрамов. Кивнул на место рядом. Ринальди сел вплотную, но не облокотился на спинку.       — Да понял я, — шепнул Пакстон. — Просто уже невероятно скучно и тошно сидеть в палате. Я хочу забыть… обо всём этом.       Лёгкая белая рука опустилась на его колено и слегка сжала. Пакстон положил руку рядом, пальцы слегка дрожали. Перед ними пробежала местная больничная собака с бейджиком врача, но карточкой, нарисованной от руки, возможно, самими врачами. Иберра улыбнулся этому милому существу.       — Понимаю, Пакс. Но давай всё постепенно, чтобы ты сюда не вернулся от нервного срыва, инфаркта или новых травм из-за того, что не так поставил ногу, — Рин повернулся к нему. — Я не меньше тебя хочу всё это забыть, но мне важнее твоё выздоровление.       — Оно уже идёт в полной мере благодаря тебе, Рин, — Пакстон отклеился от спинки и поравнялся с другом, чтобы видеть его лицо. — Я вспомнил себя исключительно из-за твоих усилий. Не симуляции. Она научила меня дышать, есть, пить, чесаться и ходить в туалет.       Шредер тихо усмехнулся.       — Но ты дал мне полное осознание себя и мира. Ты позволил мне всё вспомнить. Ты не скрывал от меня себя же, как это делали врачи. Просто преподнёс информацию поэтапно.       — Тебе было страшно, когда я всё рассказывал? — тихо спросил Ринальди, прислоняясь к плечу Пакстона.       — Ох, Рин, ещё как. Но не так панически, как раньше. Я просто вспомнил, кто я и зачем существую. И почему я тут. Остальное… просто детали, — Иберра приложил руку к тёплому затылку друга. — Не будь тебя тут, чёрт знает сколько я бы себя вспоминал и вспомнил ли вообще… Может, я бы стал совсем другим человеком.       — Ты и так уже… — голос Рина стал тише, — другой.       — Я не другой, я выздоравливающий, а это разные вещи! — скорректировал Пакс. — Я всё ещё помню, что моя роль — влезть в задницу, а твоя — вытащить оттуда. А потом пошутить.       Шредер снова закатил глаза и выдохнул.       — Боже, придурок, ты невыносим.       Пакстон тихо рассмеялся и обнял своего друга. Крепко и по-медвежьи, как Рин это любил и любит до сих пор. От этого его душа окончательно распустилась, но не стала теплее. Просто разрешила пропустить его свет в свою холодную тьму.       Они около часа просидели на скамье, уже молча, впитывая в себя обыденность больничной жизни. Разноцветные гуси плавали в озере, но с неодобрительным криком кидались в стороны, когда больничная собака вбегала в воду и распугивала их. Робот-уборщик собирал скошенную траву по периметру парка, другой как раз эту траву косил. Другие пациенты ходили со своими родственниками или сиделками по тропинкам, разговаривали, улыбались. Дышали и были живыми.       Ринальди посмотрел на Пакстона. Он тоже дышал и был живым. И старался быть собой, даже если ему было больно. Даже если на деле он всё ещё чувствовал страх от ощущений и жжение в ожогах. Он держался лучше, чем Ринальди в первые дни одиночества. Тут Шредер осознал, что произошло бы, если бы врачи не успели образумить Рина. Если бы он смог свести счёты с жизнью. Этот человек перед ним не был бы таким… Пакстоном. И вряд ли его — Ринальди — он вообще вспомнил бы.       Мирное созерцание и мысли Шредера прервал подошедший медбрат Фулакс. Он всегда был рядом, хотя свою цель — содержание Рина — выполнил. Он кивнул в сторону больницы, помог Пакстону встать, и вся троица направилась обратно. Обратно восстанавливать прежнюю жизнь.

***

Двадцать дней спустя

      Умеренные нагрузки и упражнения заметно привели тело Пакстона в тонус. Его мышцы стали плотнее и больше, растяжка лучше и безболезненной, перестали болеть колени от постоянного лежания или сидения, дыхание стало стабильным даже при подъёме или беге. Пока что максимальная продолжительность бега при средней скорости (как выстраивал у себя в голове Пакстон, «чтобы оторваться от противника или добежать до точки») около тринадцати-шестнадцати минут. И каждый раз он бил свой рекорд, а для этого у начала беговой дорожки он ставил Ринальди, который смотрел на Пакстона своими жгучими сиреневыми глазами. Симуляции стали осознаннее из-за того, что Пакстон научился понимать и воспринимать своё тело. Теперь любой сеанс — это не просто попытка разжать или сжать руку образно. Это целая прогулка, разговор или взаимодействие с вещью, как наяву. Шрамы давили и тянули, но умеренно, больше всего надоедал зуд. Бинты сняли, оставили только мягкие мази и специальное бельё. Сеансы в зале стали проходить и без физиотерапевта, но под присмотром Рина, когда у Иберры всё чесалось от того, чтобы выплеснуть накопившуюся энергию в теле.       С этим ему ещё помогала новая программа симуляции. Ринальди получил доступ к капсуле через серверную (незаконно, он её попросту взломал) и теперь вместо обычных активностей, Рин прививал ему ощущение прошлого. Номадства. Он бы этого не делал, если бы сам Пакстон не сел ему на уши и не начал свою тираду:       — Я буду обузой. Я должен вспомнить хотя бы базу!       И Шредер начал не то, чтобы с базовых умений. А с примитивов. Что Пакстона и разозлило, и потом втянуло, потому что он забыл даже это.       Сначала он начал с ощущения безопасности и принадлежности, чтобы показать, какая была его среда. Симуляция превратилась в маленькую комнатку в гостинице на отшибе Степи. В окне — её искусственно созданные пейзажи. Запах пыли, плесени и старой мебели. Снаружи шум людей. Военных, номадов, гражданских. На кровати — вещи Пакстона. На тумбе — кофеварка.       — Твоя первая задача сделать кофе.       Голос Ринальди был электронным и из-за этого ещё более холодным и безжизненным. Он подключился со своего Пульса. В его реальности перед ним плавали графики показаний Пакстона: частота дыхания, пульс, тремор, давление. А рядом параметры симуляции, где он мог включить дождь, туман, бурю, сбивающий с толку бубнёж соседа.       — Рин, мы… этим не занимались.       — Пакс, мы часто утром пили кофе или чай. Ты должен вспомнить сначала это.       Иберра выдохнул и подошёл к кофеварке. И действительно он не помнил, что надо делать. Он поднял руку и направил палец на кнопку с дымом и сосудом.       — Кружка, кэп. Ты же не будешь пить кофе из лотка?       — Вы посмотрите, он ещё и шутит… — фыркнул Пакстон. — Тут нет кружки, кэп.       Рядом сформировались из пикселей предметы: настоящая, но грязная изнутри кружка, бумажные стаканчики, маленький горшочек и часть разбитой бутылки.       — Выбирай, — буркнул Рин.       На графике пульса — всплеск, затем резкое затухание. Мозг просканировал варианты, оценил риски, принял решение. Логика работает.       Пакстон закатил глаза и выдохнул. Он знал, что Ринальди сможет распознать этот жест неудовлетворения и упрёка. Иберра не настолько позабыл всё, чтобы не отличить разбитую бутылку от горшка для цветка и от кружки. Он потянулся к ней и остановился. В голове выстроилась цепочка: подвох, кружка грязная, бактерии, непонятно, чья, опасно. Пальцы сразу схватились за бумажный стаканчик и поставили его под краники для подачи кофе. Нажал кнопку с дымом и сосудом. Но кофеварка молчала.       — Что такое? — впервые Ринальди заговорил слегка ехидно.       — Не работает…       — Почему же? Пакс, проснись и включись в сеть.       Иберра машинально посмотрел на шнур из кофеварки. Он мотался внизу. Не включён в сеть. Пакс взял штекер, присоединил к розетке и снова нажал на кнопку. Кофе медленно начало наполнять стаканчик.       — Я надеюсь, ты не будешь заставлять меня делать кофе со сливками или, не знаю, ванильный горячий шоколад? — заёрничал Пакстон. — Или, может, пенку сделать, найти клубничку в огороде и положить её на пенку?       — Интересный поток мыслей, Пакс. Значит, твоё сознание просыпается и вспоминает, — что-то щёлкнуло, симуляция медленно, по пикселям исчезла. — Но нет. У нас такого не было. Продолжим симуляцию в машине.       Пакстон ощутил под спиной и бёдрами нечто упругое. Затем запахло пылью и бензином. Послышалось мурчание двигателя. Стало тепло, даже душновато, но слева, из открытого, как заметил уже Пакс, окна веяло запахом пустошей. В лобовом стекле — оранжевое поле, дальше на горизонте синие горы. Оплонид на треть неба и солнце в зените. Их старый вездеход.       — О, я так скучал по тебе, — прошептал Пакстон.       — Он ждёт тебя у больницы, — с улыбкой сказал Ринальди. — Но сосредоточься. Твоё второе задание — понять почему он не едет.       — Как-то после приготовления кофе сразу в машину с такими проблемами…       — Уверен, что с проблемой ты справишься быстрее. Тебе не надо двигаться. Тебе надо понять, почему он не двигается.       Пакстон начал осматривать приборную панель — ни единого красного или оранжевого огонёчка. Внутреннее состояние в норме. Он вылез в окна — шины на месте, ям нет, он на ровной дороге. Сама машина урчит плавно, без захлёбываний.       — Рин...       — Будь внимательнее.       Голос Ринальди был странно весёлым. Проблема ближе и снаружи. Пакстон осмотрел коробку передач — пока что нейтральная. Педали газа, тормоза, сцепления. А затем…       — Ручник?! — воскликнул Иберра. — Ринальди, ты серьёзно?       Когда Шредер тихо хихикнул, злость Пакстона смягчилась.       «Боже. Этот звук. Я и не вспомнил, как по нему скучал». Он первый раз за долгое время услышал, как Рин смеётся. Даже если над ним.       — Молодец, кэп. Но бывают проблемы похуже. Грузить тебя ими не буду, научишься по факту, — симуляция быстро выстроилась обратно в комнату. — Последнее на сегодня — собери рюкзак на вылазку в каньон. Не забудь, что в каньоне маска для дайвинга не нужна.       — Ты беспощаден ко мне… — взмолился Пакстон с улыбкой.       Ринальди промолчал, настроил параметры. На кровати перед Пакстоном образовались вещи для сбора, на полу — рюкзаки: обычный, будто школьный (Иберра выпнул его в сторону), походный, но тряпочный, хотя вместительный, и большой, из твёрдой ткани, с каркасом для распределения веса на спину, а не плечи. И Пакс взял его. Инструментов было много: от молотка до мультитула, от верёвки из ворса до троса из крепких полимерных волокон, от аптечки домашней до аптечки будто в машине скорой помощи, еда от печенья и конфет до специальных энергетических гелей.       — Я не жду от тебя идеального набора, но приемлемого. Чтобы ты не умер от гидратации, потому что взял сок, а не воду. Или от открытого перелома, потому что вместо аптечки у тебя ноутбук для взлома замков.       — А где ноутбук? — озадачился Пакстон.       Ринальди вздохнул, буркнув «начинай уже».       Пакстон сразу отыскал круглый чип с небольшой антенной — GPS-трекер, приклеил его к боку каркаса рюкзака. Нашёл два компаса: один был обычный, второй электронный, с показателями времени, погоды и положением солнца, вместе с арретиром. Взял второй, укрепив на ремне рюкзака. Воду Пакстон хотел взять в спортивной бутылке, однако остановился. Слишком маленькая. Среди инструментов нашёл гидратор и алюминиевую флягу к нему на два литра с функцией очищения, кипячения и быстрого охлаждения. Из провианта: энергетические гели, батончики, смесь орехов (срок вылазки не установлен, поэтому он взял то, чего хватит примерно на три-четыре дня). Просмотрел все фонари, нашёл самый мощный и удобно лежащий в руке. Открыл каждую аптечку, выбрал ту, где был набор жгутов-турникетов, кровоостанавливающих гемостатиков, бинтов эластичных, пластырей рулонных, антисептиков в геле, обезболивающих, антигистаминных, соли для регидратации, ножниц трахеотомических (на всякий случай, они же режут ремни и ткань). Свисток (голос может сорваться), небольшое сигнальное зеркало (солнечный зайчик виден за километры), химический светлячок. Банка ярко-оранжевой аэрозольной краски с шариком внутри. Многофункциональный инструмент с плоскогубцами и крепким лезвием. Верёвка динамическая, сорок метров для страховки на крутых спусках, организации переправы или эвакуации. Дрон с камерой и дальним радиусом действия и пауэрбанк на сто тысяч миллиампер в час.       — Вроде… закончил, — неуверенно сказал Пакстон, и только сейчас заметил, что лоб покрылся лёгкой испариной, а пальцы слегка дрожат. Не от усилия — от концентрации.       — Не буду придираться, потому что условия не были сказаны. Главное собрать базу. Как я погляжу, она у тебя есть. Однако…       В воздухе закрутилась голограмма дрона и пауэрбанка. А затем испарились с красным цветом и отрицательным щелчком.       — Дрон хрупок и зависим от связи. Также по нему тебя могут вычислить, — Ринальди откашлялся. — Пауэрбанк такой ёмкости весит более двух кило, Пакс. Это лишняя ноша. Он необходим для работы на месте и с электроникой. Из электроники у тебя только фонарь и Пульс. Пульс не требует подзарядки, у фонаря чаще всего солнечная батарея. Кстати, о фонаре…       Мощный фонарь с тремя вариантами свечения выплыл перед Иберрой. И тоже исчез.       — Выбор хороший, однако как ты будешь спускаться, держа его в руке? — Рин не дал ответить Пакстону. — Лучше взять налобный фонарь.       Затем появилась банка с краской и молчание Ринальди выдавало его вопрос.       — Если карту порвёт, электронику убьёт EMP от старого ретранслятора, а компас сдует в пропасть? Мы будем бродить по кругу. А эта штука… Она оставляет метку, которую видно за триста метров. Ярче, чем тряпка на кусте. Не сотрётся дождём. Можно стрелку на скале нарисовать — «выход там». Это не балласт. Это… запасной язык. На котором говорит тот, кто хочет, чтобы его нашли. А мы всегда хотим, чтобы нас нашли.       «...чтобы его нашли». Фраза повисла в тишине симуляции. У Рина в груди ёкнуло. Он услышал не аргумент номада, а крик того, кто до сих пор блуждает в темноте и боится, что его снова бросят. Молча, почти грубо, он стёр банку с поля. Не потому, что она бесполезна. Потому что он не позволит Пакстону и дальше носить с собой этот страх быть потерянным. Он сам будет его компасом.       — Я хотя бы что-то правильное взял?.. — обречённо спросил Иберра.       — Теперь да. Могу лишь добавить для полного набора: плазменная зажигалка, тактические перчатки с защитой костяшек, складная карта — она лежала в той тубе, — голограмма предмета подсветилась на краю кровати, — далее компактное тактическое радио, прочный фиксированный клинок, карабины и спусковое устройство «восьмёрка». В качестве дополнения для холодных ночей термоодеяло. Оценка: «не умрёшь в первые сутки». Дальше — смотря по обстоятельствам.       Пакстон хмыкнул.       — Честно говоря, мы будто бы и никогда не спускались в каньоны. А если такое было, то на машине.       — Спускались пару раз, у нас было специальное снаряжение, более профессиональное, чем то, что я предложил, — инструменты исчезли с кровати. — Просто тогда бы ты точно не разобрался, что к чему.       — Ну, конечно… А банка, вообще-то, могла бы и остаться.       — Пакс… Мы берём не всё, что может пригодиться. Мы берём минимум, без чего не выживешь, и один инструмент для запланированной задачи. Остальное — балласт. Балласт делает тебя медленным, уставшим, уязвимым. А каньон ошибок не прощает, — впервые в симуляции задребезжала голограмма лица Ринальди. — Он либо пропускает быстрых и лёгких, либо хоронит тех, кто взвалил на себя слишком много, пытаясь предусмотреть всё. Мы — не предусматриваем всё. Мы — предусматриваем самое вероятное. А на случай невероятного у нас есть голова и ноги, чтобы убежать. И они должны быть свободны от лишнего груза.       Пакстон молча выслушал. Суть философии пронзила его глубже любой инструкции. Он понял: его желание взять лишнее — не осторожность, а паралич. Страх застыть, зацепиться, утонуть в собственных предосторожностях. Лёгкость — это не безрассудство, а высшая форма контроля над обстоятельствами.       — Я тебя понял, Рин. В следующий раз постараюсь собрать весь минимум, а не всю необходимость.       — Отлично, — голограмма Ринальди улыбнулась. — Возможно, подумаю о сборах под воду, а ты к тому времени вспомни, что может понадобиться там. Я тебя отключаю и перевожу в сон. Зайду через час.       — Спасибо за… терпение, — уже без шуток сказал Пакстон. — И за то, что не поправлял в самом процессе.       — Ты должен учиться сам. С этого и начиналось номадство.       

***

      Пакстон находился в симуляции бега с разными условиями. С врачебной стороны симуляции были обычные: догнать уезжающий общественный транспорт, добежать до знакомого человека, который быстро скрывался в толпе (и минимально затронуть эту толпу), быстро спуститься или подняться по лестнице многоэтажки, запомнив маршрут. Ринальди же ставил иные и напряжённые условия для номадов: убежать от преследователя (для начала это была дикая собака, затем разъярённый бармен, которому Пакс по «сюжету» симуляции не заплатил), затем побег от медленно двигающейся по узким улочкам машины. Другой раз был просто затруднён погодой: сильный ливень, грязь под ногами, сапоги увязали по лодыжку, или бег по подъёму и мягкому песку, где Пакстон не то, чтобы увязал, а скатывался вниз, или бег против ветра с песком, камнями и листьями. Один сеанс был с весом на здоровое плечо: Иберра выступал за спасителя раненого «союзника», также у него был выбор — рискованно сократить или бежать дольше с вероятностью потерять «союзника». Он не только убегал, спасал и взбирался, он ещё и думал, как лучше сделать и с какими рисками — минимальными или максимальными.       При этом Ринальди мониторил его биометрику. Не только пульс и давление, но и отклик на опасность, время задержки или реакции, скорость решения. Следил за длиной его шага, помогал контролировать нажатие на стопу так, чтобы не болело в боку и в ногах. Инструктировал по технике дыхания как во время бега, так и после для восстановления. Во втором случае он мог быстро сгенерировать новую погоню, и Пакстон до этого времени должен был восстановить хотя бы часть дыхания, либо симуляция проигрывалась с самого начала.       Сборы на вылазки продолжались недолго. С каждым разом мозг Пакстона открывал воспоминания, образы инструментария, названия и их назначение. С дайвингом вышло на «выплывешь живым, если уплывёшь от акулы, которая была привлечена твоим рыбьим кормом». Но всё это было лишь малой частью жизни номада. Очень большую часть занимало оружие. Инструменты защиты себя и союзников, как летальные, так и нелетальные. Однако Ринальди не хотел с самого начала знакомить Пакстона заново с плазменным дробовиком или автоматом. Он снова начал с малого. Ножа. Причём не в действии защиты. А в бытовухе.       Комната была иная, но также пропахшая пылью и плесенью. На столе перед Иберрой лежал номадский нож: одна сторона лезвия плавная, с лёгким изгибом на кончике, вторая зазубренная, из тонкого и крепкого сплава в двадцать два сантиметра, удобная длинная рукоять и металлический оголовок. А рядом клубок проводов, консервы, хлеб и целый треугольник сыра.       — Мы будем делать гирлянду из еды? — хмыкнул Пакстон, осматривая себя в лезвии ножа. Его лицо было размыто пикселями. Пальцы сами легли в выемки на рукояти, будто рукопожатие со старым врагом, который стал союзником. Хват был уверенным, даже если сила кисти ещё подводила. Это движение он не забыл.       — Лучше. Ты будешь делать гипотетическому мне бутерброд. Но сначала провода. Возьми один кончик.       Пакстон послушно вытянул красный провод и уткнулся в него взглядом.       — Сними изоляцию.       Пакстон замер. Не от непонимания. Лезвие в его руке было холодным и невероятно лёгким. Оно ждало. А его мозг, уже научившийся бегать от машин и взбираться по лестницам, теперь должен был вспомнить самую первую заповедь: остриё всегда направлено от себя, движение — точное и короткое. Он медленно повернул руку, приставил лезвие к пластиковой оплётке... и вдохнул.       Первый разрез. Он прижал провод к столу и провёл лезвием. Пластик смялся, но не прорезался, а под лезвием мелькнул блеск меди — слишком глубоко. Повреждение жилы. Грубо. Неловко. Сила была, но не было контроля.       — Чёрт, — пробормотал он.       — Не дави. Вес ножа уже режет. Ты им не пилишь, — голос Рина был ровным, без упрёка. — Давай ещё раз.       Второй разрез. Пакстон попытался сделать тоньше, аккуратнее, но пальцы, помнящие только слабость последних месяцев, не удержали упругую рукоять. Лезвие скользнуло, соскочило с провода и царапнуло по столу с противным скрипом. Нож едва не выпал.       — Расслабь кисть. Ты не держишь, а направляешь. Опоры две: провод и твой большой палец на обухе. Сосредоточься на них.       Третий раз. Он сосредоточился. Слишком сильно. Всё внимание ушло на кисть, и лезвие пошло не по проводу, а под углом, срезав лишь тонкую стружку и оставив основную изоляцию нетронутой. Бесполезное движение. Пустая трата усилия. Раздражение закипело где-то под рёбрами.       — Дыши, Пакс. Это не гонка.       Иберра закрыл глаза на секунду. Вдох. Выдох. Он не вспоминал, как это делал. Он заставил себя не думать. Просто поднёс лезвие к пластику. Не давил. Не водил. Положил остриё под углом. И потянул — не рукой, а всем телом, от плеча, плавным движением, которое само родилось из уставших мышц.       Тонкая, ровная полоска пластика мягко отъехала, обнажая чистый, блестящий медный сердечник. Идеально.       В груди что-то щёлкнуло. Не память. Мышечное воспоминание. Тело само нашло забытый путь.       — Четвёртый — в яблочко, — прозвучал в ухе голос Рина, и в нём едва уловимо звучало удовлетворение. — Теперь можешь делать бутерброд. Хлеб режется легче. Но не расслабляйся.       Пакстон выдохнул. Он смотрел на аккуратно зачищенный провод, а потом на нож в своей руке.       — А в чём сложность, собственно, нарезать бутерброд? — недоверчиво буркнул Пакстон. — Это уж точно не сложнее зачистки провода.       — А мы сейчас и посмотрим.       Провода исчезли со стола. Остались только продукты. Иберра потянулся к хлебу и положил его перед собой, изучая как неопознанный объект. Он отмерил сантиметр, приставил лезвие и начал водить им туда-сюда. Хлеб сжимался к столу под давлением, резался неровно, крошки разлетались по столу. В финале у Пакстона лежала неровная горбушка с дыркой посередине и горками крошек на столе и его коленях.       — Вот и сложность, Пакс, — хлеб снова стал целым, пиксели крошек исчезли. — Много давления и… Я напомню, что обычно хлеб режут волнообразным ножом. Таким мы не располагаем, но… Подумай ещё раз.       Пакстон сжал губы, глядя на пустое место, где только что лежала его неудача. Он был готов к погоне, к взлому, к стрельбе. Но его победил кусок хлеба. Это било по самолюбию сильнее любой виртуальной собаки.       Хмыкнув, Иберра снова приставил нож к хлебу и обратил внимание на зазубрины. Он перевернул лезвие лёгким движением (вызвав одобрение Ринальди), приставил к горбушке. Не давя, просто проводя линии он начал резать. Сначала медленно, потом быстрее и увереннее. На стол упала ровная часть хлеба, практически без крошек. Молча взял сыр, перевернул снова нож и сделал первый надрез. Однако лезвие соскользнуло и отрезало только полосочку сыра толщиной в миллиметра два. Второй раз дал результат получше — практически идеальный квадратный кусок, слегка асимметричный, но не толстый, как подошва, и не тонкий как роговица.       — Съедобно, — удовлетворительно пробормотал Рин. — Я бы потоньше сделал. Напомню, что продукты надо экономить.       — Такого условия не было, куратор, — с упрёком сказал Пакстон.       — Ты не должен думать об условиях. Ты всегда должен предполагать, что у тебя в какой-то момент может и не быть еды. Ты должен быть предусмотрительным, — Ринальди выдохнул. — Поэтому ты не должен обращать внимания на отсутствие условий. Создай их сам. Вспомни, как мы не экономили грёбаный батон колбасы, а потом голодали в дороге, потому что нарезали его толщиной с фалангу большого пальца ноги.       Пакстон нахмурился и промычал что-то несознательное.       — Хоть убей — не помню. Но хорошо, буду резать в толщину футболку, — Ринальди вымученно цокнул. — Да тихо ты, я шучу. Что с консервами?       — Открой их, — сказал Ринальди так, будто говорил вселенскую истину: «вода мокрая».       Пакстон не думая засунул в резьбу консервов кончик ножа, причём с такой силой, что мог его повредить. Затем сделал несколько движений, как открывашкой. Края были неровными и опасно острыми.       — Повреждение, грязь, неровности, — консервы исчезли, появилась новая банка. — Поделикатнее, Пакс. Нож тебе ещё нужен. Свою кровь в консервах ты есть не хочешь.       — Рин, это банка…       — Делай.       И снова Пакстон взял нож. На этот раз закруглённый кончик он положил под ключ-кольцо, аккуратно его приподнял и слегка надавил. Металл прогнулся, слегка потянув за ключ, Пакс раскрыл банку так, как предполагал Ринальди.       — Молодец. Аккуратность даже в таком деле тоже важна, Пакстон. Она уменьшает вероятность повреждений как твоему оружию, так и тебе. К тому же номадский нож может срезать тонкий металл банки, и осколок останется в консервах, а затем попадёт тебе в желудок, — Рин огорчённо выдохнул. — И тогда не миновать внутренних кровоизлияний.       — Это уже крайности, Рин, — Пакстон смотрел, как снова со стола пропадают продукты и появляется точильный брусок, подложка и бутылочка масла.       — Логичное завершение. Заточи нож.       Пакстон взял в руки небольшой, почти карманный, двусторонний брусок — алмазное напыление с одной стороны (серо-стальной, шершавый, как наждачка), керамика с другой (гладкая, белая, холодная). Его положил на стол на резиновую противоскользящую подложку. Рядом — маленькая бутылочка с маслом, но Рин сказал пока не трогать.       — Сначала почувствуй сухую. Услышишь разницу.       Нож лежал перед ним. Первое правило — угол. Ринальди «поставил» ему рядом с бруском металлический уголок-ограничитель на двадцать два градуса.       — Для реза, а не для рубки. Забудь про сорок пять. Твоё лезвие — не топор.       Иберра взял нож за рукоять, положил обух (тупой верхний край) на уголок, чтобы лезвие встало точно. Потом убрал уголок. Его задача теперь — держать эти двадцать два градуса рукой, на мышечной памяти. Сначала казалось, что это невозможно. Лезвие гуляло, то задиралось, то ложилось плашмя.       — Не дави. Вес руки достаточный. Ведущая рука толкает, контролирующая — только держит плоскость. Представь, что ты не точишь, а снимаешь с лезвия тончайшую плёнку. Одну. За один проход.       Первый проход по алмазной стороне. Сухой, скрипучий звук, похожий на шипение. Лезвие дрогнуло, угол поплыл. Рин молчал.       Десятый проход. Звук стал ровнее, монотоннее. В пальцах и запястье начало рождаться чувство — не угол в градусах, а сопротивление материала. Брусок цеплялся за сталь, сталь сдавалась ему, отдавая микроскопические частицы.       — Переверни. Другой бок. Всегда одинаковое количество движений с каждой стороны. Иначе сведёшь лезвие вбок, оно станет кривым.       Пакстон перевернул нож, стараясь зеркально повторить хват. Теперь движение было не от себя, а к себе. Странно и непривычно. Мозг протестовал, но тело понемногу подчинялось. На тридцатом проходе он начал слышать разницу. Глухое, грубое шипение сменилось более чистым, звенящим скрежетом. Это значит, что грубые заусенцы и выбоины сошли, и теперь идёт работа с самой режущей кромкой.       — Стоп. Теперь — керамика для доводки. Алмаз рвёт сталь, керамика — полирует.       Керамика встретила лезвие почти беззвучно, лишь лёгким, шелковистым шёпотом. Давления нужно было ещё меньше. Теперь это было похоже не на работу, а на ласкающее, повторяющееся движение. Раз за разом. Левая сторона. Правая сторона. Дыхание подстроилось под ритм. Вдох — проход. Выдох — возврат. Мир сузился до полоски стали и белого камня.       — Проверь.       Ринальди сгенерировал ему лист обычной бумаги, держа его на весу. Пакстон, не задумываясь, поднёс нож к краю и провёл вниз. Лезвие вошло в бумагу не с резким звуком разреза, а с тихим, едва слышным шуршанием. Бумага расступилась сама собой, как будто её не резали, а раздвигали по молекулам. Разрез был идеально ровным, без заминов и рваных краёв.       Он замер, глядя на две безупречные половинки.       — Теперь он твой, — тихо сказал Рин. — Не потому, что ты им владеешь. Потому что ты его понял. Он будет резать для тебя. Потому что ты потратил время, чтобы поговорить с ним на одном языке.       Пакстон положил заточенный нож на стол. Он блестел иным, глубоким, не поверхностным блеском. И в этом блеске отражалось уже не размытое пикселями лицо, а ясное, сосредоточенное выражение человека, который только что совершил маленькое, но абсолютное чудо — вернул миру его законную остроту.       — А теперь скажи, что ты понял? — спросил Рин задумчиво.       Пакстон ещё секунду смотрел на ровный разрез на бумаге, а потом перевёл взгляд на блестящее лезвие.       — Понял, что он… не для того, чтобы отнимать, — голос его был тихим, но твёрдым. — Он — чтобы чинить, готовить, зачищать. Чтобы делать, а не ломать. Чтобы мы с ним шли дальше. Это… инструмент пути. Вот что он такое.       — Верно, Пакстон, — симуляция медленно схлопывалась в белую пелену перед глазами. — Завтра вспомним с тобой защитные и боевые движения на мишенях. Хочу посмотреть, насколько ты помнишь боевую стойку и удары.       — Настолько, насколько помнил, как резать ебучий хлеб.       

***

      От врачей прошла молва, что Пакстона готовят к выписке, однако возвращаться к работе инженера в шахте (к фальшивой деятельности) ему было рано. Этот факт он пропустил мимо ушей, потому что он никогда не был инженером, это была фальсификация, чтобы его вылечили в больнице. Однако Ринальди ему сказал, что рекомендации применимы и к номаду. Пока у них было время — примерно около десяти дней, — оба занимали капсулу симуляции и восстанавливали навыки Пакстона.       Боевая стойка и удары ножом по геометрическим мишеням в симуляции пошли с ошеломляющей скоростью — быстрее, чем зачистка проводов или нарезка сыра. Дело было не в сознании. Память жила в мышцах, в сухожилиях, в костях. Тело Иберры откликалось на команды Рина с дремучей, подкорковой узнаваемостью. Он двигался ещё неуклюже — как медведь, пытающийся повторить грацию пантеры, — но базовые связки, тот самый скелет движений, всплывали сами. Он мог провести серию тычковых ударов, которые в протоколе значились как: «нейтрализация небронированной цели, создание дистанции для отхода». Не идеально, но достаточно, чтобы условный враг «оставался на полу, держась за голову».       В реальном зале ЛФК, под присмотром Ринальди, он отрабатывал эти удары на воображаемой груше. Рин стоял в тени, его взгляд был сканером, считывающим каждую микроошибку.       — Бей не от плеча. От бедра, всей массой. Ты не машешь рукой, ты бросаешь в цель своё тело.       — Кулак под сорок пять. Иначе собьёшь суставы или сломаешь пальцы о воображаемый череп.       — Локоть! Не опускай локоть, если бьёшь снизу. Ты открываешь рёбра.       Затем перешли к уклонениям. Ринальди сам выступил в роли агрессора. Даже в лучшие времена Пакстон проигрывал ему в спаррингах — не из-за слабости, а из-за разницы в стиле. Рин был юрким, резким, непредсказуемым. Худое тело таило стальную пружину. Сейчас, на фоне ослабления Пакстона, это преимущество стало подавляющим. И Шредер не давал спуску. Он не бил по-настоящему, но его ладони — то открытый шлепок по плечу («потенциальное рассечение ключицы»), то резкий тычок пальцами в солнечное сплетение («выход из строя на пять-десять секунд») — жалили безжалостно, заставляя Пакстона ёрзать, пятиться, терять баланс.       — Я тебе… фух… отбивное мясо, что ли… эх-х… Шредер? — слова вырывались у Пакстона обрывками между хриплыми вдохами. Пот заливал глаза, солёный и едкий.       — Дыши ровнее. Ты дышишь как паровоз, а должен — как насос. Короткий вдох, резкий выдох на движении, — Рин сделал молниеносный выпад, и по залу звонко шлёпнула его ладонь, припечатавшаяся к щеке Пакстона. — Предположительное рассечение щеки. Ты мёртв или обезображен. Не важно. Ты вышел из игры.       Пакстон, отплёвываясь, утёрся полотенцем. Его дыхание гудело, как неисправный вентилятор, заглушая все звуки. Рин снова атаковал — короткий, колющий удар в корпус. На этот раз тело Пакстона среагировало раньше мозга. Предплечье встало на пути, приняв удар на мышечный массив, а не на рёбра. И тут же, на остатке инерции, Пакстон совершил давно забытое, но не потерянное движение — захват, рывок на себя, бросок.       Ринальди ахнул от неожиданности, его лёгкое тело описало короткую дугу, и он оказался на полу, прижатый коленом между лопаток. Давление было чётким, профессиональным — не калечащим, но полностью контролирующим.       — Довыпендривался, малыш… — прозвучал сверху довольный, запыхавшийся голос. — Я хотя и умер, а… фух… потом воскрес, но твои… к-хм… манёвры помню. И помню, что ты слишком лёгкий… чтобы противостоять моей силе. Ты можешь… тыкать в меня сколько угодно, но… одного чистого попадания мне хватит.       Ринальди выдохнул, сбросив со лба мокрую прядь.       — Слезь с меня. Ты всем весом давишь.       Когда они поднялись, Шредер отряхнулся, его взгляд, привычно оценивающий, скользнул по фигуре Пакстона.       — Крайне неплохо для трупа, — он фыркнул, но в углу его глаз мелькнула та самая, редкая искра. — Но в следующий раз аккуратнее. У тебя швы ещё свежие.       — О, ты только сейчас забеспокоился? Мы уже сорок минут друг с другом воюем, — Пакстон мельком осмотрел себя. Нигде не стреляло острой болью, только ожоги ныли глухой, тянущей усталостью, как перетренированные мышцы.       — Я всегда беспокоился, — Рин поправил напульсник. — Я отслеживал твоё лицо. Когда тебе по-настоящему больно, у тебя появляется особая гримаса — маленькая, в уголке рта и глаз. Сегодня ты гримасничал только потому, что я тебя бесил. Это лучше. Это значит, тело держит удар. И голова — тоже.       Пакстон беззлобно закатил глаза, но внутри что-то ёкнуло от этой ледяной, скрупулёзной заботы. Он хлопнул друга и потянулся к полотенцу.       Сегодня их ждала ещё одна симуляция — надевание брони. Не для боя. Для того, чтобы кожа и мышцы вспомнили вес и ограничения второй кожи. Чтобы ощущение защиты вернулось не как абстракция, а как физический факт, даже когда в виртуальном мире на него будут наведены прицелы.                     Пакстон стоял около багажника их старого вездехода, посреди симулированной Степи. Ринальди решил сгенерировать красивый пейзаж, который они когда-то увидели. С холма, где стояла машина, была видна долина природных арочных мостов, соединяющихся между друг другом более мелкими, минеральными мостиками. Отчасти долина напоминала одну часть грудной клетки, слегка раздробленную и мутированную. Под мостами были неровные дыры — дорога под ними была неустойчивой, с полостями под основным слоем земли. Из них шёл пар, под пластами камня, глины и песка был термальный источник.       — Почему ты выбрал именно… это место? — с добрым недоумением спросил Пакстон. — Для созерцания прекрасного?       — Нет, Пакс. Возможно, ты забыл, но в этом месте мы отдыхали после дерьмового задания, где нас пытались обмануть на деньги, а потом обвинили в неисполнении поручения, — Ринальди немного помолчал. — Ещё самому процессу нужен контекст. Сценарий. Твоя цель — пройти через эту долину. Или над ней, по природным мостам. Одеться надо соответственно, исходя из пути до цели. А ещё…       Рин вдруг замолчал. Не захотел продолжать мысль, что… общая раздробленность, но соединенность мостами — есть общая картина состояния Пакстона. Пар — его жизненная сила, исходящая из недр его души. Неустойчивая почва — нынешнее состояние Пакса: вроде стоит на ногах, а вроде эти ноги пока слабо чувствуют опору, любое движение — и обвал.       — Нет, всё. Больше ничего, — Ринальди вывел свою голограмму рядом, в полный рост, и теперь Пакстон был будто бы и не один. — Открывай багажник, изучай. Потом подумай, что подойдёт. Там есть твой старый комплект брони…       Рука Иберры потянулась к кнопке багажника, но застыла. Сейчас он напрямую, хотя в симуляции, встретиться с тем, что раньше его защищало все его миссии. Это может его заставить остановиться. Испугаться. Вспомнить что-то, что мозг специально забыл. Или, наоборот, воспрять духом. Он с дрожащей рукой открыл багажник и уставился на аккуратно разложенную броню в мягких углублениях ящиков, рядом лежало его пальто и шарф.       — Они целы и в машине. Ты был в экзо-комбинезоне Джеймса, — напомнил Ринальди.       Пакстон слегка улыбнулся, увидев знакомую вещь. Пальто вызвало тёплое чувство ностальгии, когда в холодные ветра Степи он прятался в его воротник.       Сама броня Пакстона была прагматичным хаосом. Не цельный костюм, а собранный по кускам модульный доспех, где каждая деталь решала конкретную проблему.       Её основой была грудная пластина цвета грозовой тучи — тяжёлый, матовый поликерамид, повторявший рельеф его торса. Она крепилась прямо на обычную одежду системой умных лент, которые сами затягивались по плечам и под рёбрами, стягивая броню в внешний скелет. В центре светились голубые точки — индикаторы систем.       Всё остальное цеплялось на пальто из особой ткани — невидимая магнитная сеть в его ферро-волокнах удерживала остальные детали с силой стальных тисков.       Наплечники, массивные и угловатые, внутри таили инфразвуковые резонаторы. Они не создавали щит, а дробили и отклоняли снаряды невидимым барьером из турбулентности. По спине шёл гибкий хребет-стабилизатор с «стрекозиными крыльями» у шеи — он гасил удары и сотрясения. На лопатках лежали светлые пластины-бумеранги — слепящие отражатели для вражеской оптики.       Защита ног была выверена до мелочей. Наколенники представляли собой умный шарнир — в движении он гнулся, а при ударе мгновенно превращался в жёсткую скобу. Голени прикрывали ромбовидная пластина над костью и вертикальные ламели-амортизаторы по бокам икр.       Сапоги венчали шипы-ромбы из чёрного карбида на носках — не для нападения, а для удара, сцепления с грунтом и жёсткой опоры при стрельбе.       Всё вместе это не было красиво, а было функционально. Каждый щелчок магнита, каждый уверенный зацеп пластины превращал человека в ходячую, дышащую крепость, готовую принять удар и ответить тем же. Это была броня не для парада, а для выживания. И Пакстон заново учился быть её ядром.       Он провёл указательным пальцем по своему нагруднику и охнул. С облегчением и радостью, будто увидел фотографию, которую давно искал.       — Ты не будешь просто одеваться в неё, как будто в примерочной, — начал Ринальди, голограммой расхаживая сзади. — Будешь действовать на скорость и идеальную последовательность. Затем подвигаешься в ней, попривыкаешь к весу. А потом ещё одно испытание.       Пакстон стоял перед разложенным «панцирем». Компоненты лежали не вразнобой, а в строгой последовательности — так, чтобы рука, двигаясь по маршруту, тратила минимум времени и усилий. Ринальди запустил в углу его зрения полупрозрачный таймер с зелёными цифрами. Старт.       Первым делом — пальто-основа. Оно не просто надевалось, а стягивалось на теле, как вторая кожа. Пакстон втянул воздух, чувствуя, как ткань с ферро-волокнами облегает торс и конечности, а её магнитная матрица активируется тихим, едва слышным гулом. Фундамент заложен. Восемнадцать секунд.       Грудная пластина, тёмная и тяжёлая. Нельзя было просто притянуть её к груди. Следовало поднести к верхней части торса, найти точку контакта, дать магнитам на пальто схватить её верхний край, а затем провести руками сверху вниз, продавливая пластину на место. Холодный поликерамид лёг на грудь, повторяя её рельеф. Ленты-крепления сами поползли по плечам и под рёбра, затягиваясь с мягким шипением пневматики. Сорок две секунды.       Поясной блок — не просто ремень, а основа для крепления набедренных пластин и стабилизатор всей конструкции. Пакстон обхватил его вокруг талии, вставил штырь-фиксатор — резкий, уверенный щелчок отозвался в тишине симуляции. Одна минута, пять секунд.       Ноги. Здесь была своя хореография. Сначала — кольцевая манжета «шарнира» на правое бедро. Притянуть к ткани пальто, дать щёлкнуть. Затем — левое. Потом, в почти балетном приседе, он наложил трапециевидные боковины и центральную пластину на каждое колено. Магниты срабатывали с сухими поцелуями металла. Ромбовидные щитки на голени потребовали наибольшей концентрации — нужно было точно позиционировать их над костью, не задев сухожилий. Ламели на икры защёлкнулись почти сами, словно змеиная чешуя, смыкаясь в единую стену. Одна минута, сорок восемь секунд.       Спина. Хребет-стабилизатор. Он взял гибкую цепь за верхний сегмент, заведя «стрекозиные крылья» за шею, и опустил вдоль позвоночника. Сегменты один за другим, с тихим жужжанием, втянулись в магнитные гнёзда на спине пальто, выстроившись в прочную, но гибкую ось. Две минуты, пятнадцать секунд.       Плечи. Наплечники были самыми тяжёлыми. Каждый нужно было поднять, ввести в пазы на грудной пластине и хребте, а затем провернуть на несколько градусов, чтобы активировать финальный замок. Глухое «бзз-з-з-з» резонаторов внутри них дало знать, что системы встали на боевое дежурство. Две минуты, сорок секунд.       Последние штрихи. Лопаточные пластины цвета слоновой кости. Он шлёпнул их ладонями на места над лопатками. Магниты пальто схватили их с таким звуком, словно захлопнулась массивная дверь. Две минуты пятьдесят пять секунд.       Пакстон выпрямился. Полное облачение. Воздух вокруг него изменился. Он стал плотнее, наполненным тихим гулом работающих систем, щелчками охлаждения и едва уловимым запахом озона от активных контуров. Вес, распределённый по всему телу, не давил, а защищал. Он сделал шаг вперёд. Пластины на коленях и бёдрах мягко поскрипели, отзываясь на движение. Он повернул голову — «стрекозиные крылья» на шее не мешали обзору. Поднял руки — наплечники не врезались в челюсть, грудная пластина не душила. Он был внутри машины. И машина была готова.       — Две минуты пятьдесят пять секунд, — голос Рина прозвучал без эмоций. — Приемлемо для первого раза без сбоев. Но неидеально. Ты трижды поправил голень, теряя время. И забыл проверить индикаторы на грудине. Мёртвый щит бесполезен. Сбрось. И повтори. Сначала. Пока не сделаешь за две-сорок пять, не двигаясь к следующему этапу.       Таймер обнулился. Компоненты брони вновь разложились на ящиках. Пакстон выдохнул, сбросил напряжение в плечах и приготовился сделать первый шаг к грудной пластине. Снова. Точнее. Быстрее. Это была уже не просто сборка. Это был ритуал превращения из человека в крепость. И каждый щелчок магнита, каждый точный жест приближал его к тому, чтобы это превращение стало неотъемлемой частью себя.                     В идеальное время Пакстон уложился только с пятого раза, и то Ринальди сделал поблажку, потому что на экране застыли не две-сорок пять, а две-сорок-шесть. Сейчас Иберра выполнял движения, увороты и удары, что они тренировали в спортзале.       Когда Пакстон двигался, пластины слегка поскрипывали и постукивали друг о друга, словно переговариваясь на своём, металлическом языке. Это был звук не скованности, а готовности. Звук тела, которое, помня каждую полученную травму, научилось обрастать сталью в самых уязвимых местах, не теряя при этом способности бежать, прыгать и бить. Это была броня не параноика, а профессионала, который слишком хорошо знает цену одной незащищённой точки на теле.       — Как ощущения? — спросил Ринальди, следя за ним издалека.       Иберра сделал несколько широких шагов, затем разбежался, резко развернулся, словно от удара, присел, перекатился и снова встал.       — Пока что чувствую вес… Непривычно.       — Скованность в движениях чувствуешь?       Подвигав руками верх-вниз и сделав ещё приседания, Пакс пожал плечами.       — Не слишком. Но если придётся делать что-то слишком быстрое — броня только помешает.       — Это подводит тебя к третьему испытанию. Сброс брони в критической ситуации, — Рин остановился перед Паксом и задумался. — К примеру, меня ранили и тебе нужно оказать мне первую помощь. Не зевай.       Секундомер сдвинулся с нуля. Пакстон начал судорожно скидывать сначала наплечники, затем ремни и портупею, после отщёлкнул «хребет» и скинул пальто, оставшись из брони только в нагруднике.       — Тридцать одна секунда. Довольно долго. Плюс ко всему у тебя было паническое скидывание элементов, — голос стал чуть тише. — А я жду быстроту и спокойствие. Заново.       На теле снова появилась броня. Руки Пакстона дрожали меньше, но от этого быстрее не получалось. Он скинул всё в той же последовательности. По лицу Ринальди он понял: неудовлетворительно.       — Двадцать семь секунд, Пакс. Подумай, как ещё мы можем снять броню.       Пакстон осмотрел своё тело, руки, высматривая невидимые детали, которые могли бы помочь сделать это быстрее. На левой руке чувствовалось небольшое круговое давление. Пульс. Иберра задрал рукав. Секундомер снова отмер. Он нашёл вкладку с защитной системой, отыскал соединённую к ней броню и нажал кнопку «размагничивания». Пластины бумеранги, «хребет», наплечники упали в песок. Пакс быстро скинул пальто. Секундомер остановился.       — Девятнадцать секунд. Хорошо, с учётом, что ты искал вкладку.       Ринальди подошёл вплотную к Пакстону.       — Броня — это вторая кожа, психологический щит. Её освоение даёт ощущение «я под защитой», что снижает фоновую тревогу, которая будет мешать на следующем этапе, — он слегка приподнял указательный палец. — Но она так же может мешать бегству, оказанию первой помощи или возвышению на вертикальных поверхностях. Иногда что-то нужно сбросить, чтобы было легче. Не бездумно. Иначе можешь лишиться защиты важных органов.       Беловолосый положил голографическую руку на плечо друга.       — На сегодня хватит, — Рин слегка отвёл взгляд. — Ты хорошо справляешься. Молодец. Завтра повторение всего пройденного, послезавтра заключительный и важный этап — огнестрельное оружие. Будем возвращать тебе чувство дистанции и меткости.

***

      Последняя симуляция вызывала в Ринальди некий мандраж от неизвестности. Он не мог предвидеть, как Пакстон отреагирует на оружие, на звук выстрела. Это может быть триггером для воспоминания о том дне. А что он будет ощущать при выстреле в мишень? Будет ли воспринимать просто геометрическую фигуру как врага-человека? Или она останется для него просто мишенью в виде круга?       Чтобы облегчить процесс себе и ему, Ринальди выбрал из оружия обычный, самый базовый пистолет. Он требует больше контроля, а отдача меньше и управляемее. Начать с одиночных выстрелов, чтобы выстроить последовательность «выстрел — отдача — коррекция — следующий выстрел», проверить меткость Пакстона, особенно учитывая, что у него теперь один глаз. Рин не хотел, чтобы Пакс чувствовал «очередь» или сильную отдачу дробовика. Цель была восстановить ощущение огнестрела в руках, чувство дистанции и контроля над угрозой на расстоянии. Мишени исключительно геометрические (круги, квадраты, прямоугольники), никаких человекоподобных мишеней. Это должно оставаться чистой механикой, а не триггером для возможных панических ассоциаций.       Сейчас Ринальди был серьёзен и молчалив. Пакстон это чувствовал и не пытался шутить. Ему самому было слегка страшно от новых-старых ощущений. Шредер настраивал симуляционный полигон — плато на вершине горы, условные баррикады из грубого камня, в десяти метрах — первые голограммы: четыре красных силуэта, два зелёных. На столике перед ним лежал чёрный пистолет, матовый и холодный.       — Для начала вспомни, как извлекается магазин. Проверь наличие патрон. Затем прицелься, — голограмма Ринальди снова появилась рядом. — Твоя цель — красные мишени. Зелёные задействуем позже, когда привыкнешь к оружию. Пока что посмотрим, что помнит тело. Меткость отредактируем в процессе.       Пакстон взял пистолет. Вес был знакомым, почти родным, но от этого не менее отталкивающим. Он нашёл большим пальцем кнопку магазинной защёлки у основания рукояти, нажал. Магазин не выпал сам — в симуляции всё было реалистично до деталей. Пришлось потянуть его свободной рукой. Он выскользнул с лёгким, сухим звуком. Пустой. Наполовину прозрачный, чтобы видеть патроны, которых пока не было.       — Заряди.       На столике материализовалась коробка с патронами. Пакстон взял один — холодный, скользкий цилиндрик с острым носом. Он вставил его в магазин, придавил большим пальцем до щелчка, потом — второй, третий… Десятый. Каждый щелчок отдавался в пальцах короткой, отчётливой вибрацией. Десять маленьких условных смертей в ладони. Он вставил магазин обратно в рукоять, пока не раздался твёрдый, удовлетворяющий щелчок фиксатора.       Теперь — заряжание. Левой рукой он оттянул затворную раму до упора и отпустил. Сталь с резким, металлическим звоном рванулась вперёд, досылая патрон в патронник. Пистолет был готов.       Прицеливание с одним глазом — это не просто «навести и выстрелить». Это перестроение восприятия. Глубина пропадает, мир становится плоским, как картинка. Мозг компенсирует это усилением других данных: тень от мушки на целике, чувство параллельности предплечья и ствола, ощущение центра тяжести в груди, который должен стать осью для всего тела.       Пакстон принял стойку. Ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, вес вперёд. Он поднял пистолет, вытянув руку, но не до конца — локоть остался мягким, пружинящим. Левый глаз (единственный) совместил прорезь целика и мушку. Красная мишень была не «там, вдалеке». Она была ровно на вершине мушки, закрывая её собой. Метод «ровная мушка»: мушка — посередине прорези, верхний срез мушки — на одном уровне с краями целика. И всё это — под яблочко мишени.       Дыхание. Он выдохнул половину воздуха и замер. Всё тело превратилось в треногу: две ноги и рука со стволом. Мир сузился до трёх точек: глаз, мушка, мишень.       Палец лёг на спуск. Не на сам крючок, а на его середину. Плавное, равномерное давление, пока сопротивление не стало твёрдым. Предупреждающий ход.       И затем — выстрел. Не щелчок, не пшик. В симуляции это был оглушительный, резкий хлопок, от которого вздрогнул воздух. Отдача вбила руку вверх и чуть вправо — знакомый, резкий толчок, который тело уже начало вспоминать. В ушах зазвенело.       На мишени, чуть левее и ниже центра, возникла чёрная, дымящаяся метка. Попадание. Не идеальное. Но попадание.       — Смещение влево и вниз, — тут же прозвучал голос Рина. — Ты кренишь корпус в момент выстрела, ожидая отдачи. И давишь на спуск, а не плавно жмёшь. Сбрось магазин, страви патрон из патронника. Проверь оружие. И снова. До тех пор, пока все четыре красные мишени не будут пробиты в круг диаметром пять сантиметров. Потом добавим зелёные. И движение.       Пакстон молча выполнил команду, чувствуя, как адреналин от первого выстрела смешивается с горьким привкусом неудачи. Он снова вставил магазин. Снова оттянул затвор. Мир снова сжался до трёх точек. Это была уже не игра. Это был разговор на языке, который он ненавидел, но забыть который не имел права.       Он стрелял. Снова и снова. Хлопок. Отдача. Разбор пистолета по команде «Проверь оружие». Снова заряжание. Снова стойка.       Ринальди не хвалил и не ругал. Он называл ошибки.       — Завал кисти.       — Слишком резкий спуск.       — Ты задерживаешь дыхание до головокружения. Дыши.       Пять выстрелов. Десять. Двадцать. Мышцы плеча начали гудеть знакомой, почти приятной усталостью. Чёрные метки на красных мишенях стали сбиваться в кучку ближе к центру. Рин молчал. Но в какой-то момент, между перезарядками, Пакстон заметил: мишени отъехали. Не сразу. Метра на полтора. Потом ещё. Он не видел движения — просто поднял пистолет, а привычная точка прицеливания оказалась чуть дальше, ниже. Он скорректировал и выстрелил. Попал. Так, незаметно, шаг за шагом, Ринальди отодвигал голограммы на пятнадцать, на двадцать пять метров. Теперь выстрел требовал не только точности, но и учёта падения пули, лёгкого выноса мушки выше цели. Тело вспоминало и это.       Когда дистанция перевалила за сорок метров, а четыре красные мишени были прошиты почти идеальной группой, Рин наконец заговорил.       — Теперь зелёные.       На полигоне ожили две зелёные голограммы. Они не стояли на месте. Они двигались. Медленно, предсказуемо, пересекая поле зрения слева направо и обратно. А затем в движение пришли и красные. Не хаотично. Они двигались вместе с зелёными, иногда скрываясь за ними, иногда отставая на полкорпуса.       — Красные — условный враг. Зелёные — условный заложник или свой. Цель — не попасть в зелёные. Ни разу, — голос Рина был ледяным. — Промах по красному — двойка. Попадание в зелёное — провал. Сеанс начнётся заново.       Первая серия была катастрофой. Мозг Пакстона, только что настроенный на статичную цель, взбесился. Он ловил красный силуэт, вёл его, но в последний момент на линии огня возникала зелёная тень. Палец рефлекторно замирал на спуске. Он пропускал выстрел, терял цель, начинал всё сначала — и снова сбой. Раздражение клокотало внутри.       — Ты не выбираешь цель. Ты выбираешь момент, — сказал Рин после десятого промаха. — Не цель веди. Веди взгляд. Смотри сквозь мишени, как сквозь грязное стекло. Красный — это пятно на стекле, которое нужно стереть. Зелёный — часть самого стекла. Ты не стреляешь в стекло.       Пакстон закрыл на секунду глаз, пересиливая панику. Он снова поднял пистолет. На этот раз он не травил красный силуэт. Он смотрел между мишенями, на каменную баррикаду за ними. Его периферийное зрение уловило движение красного. Не думая, почти не целясь, он довернул корпус, поймал мимолётный просвет между зелёным и красным — и нажал на спуск.       Хлопок. Красная мишень погасла, распавшись на пиксели. Зелёная продолжала свой путь, нетронутая.       В груди что-то щёлкнуло. Принцип. Не цель. Окно. Окно в долю секунды, в сантиметр пространства, где есть только враг и чистая траектория.       Он выдохнул и перевёл пистолет на следующую цель. Мир снова сузился, но иначе. Теперь это был не тир, а танец, где он должен был угадывать ритм и врываться в паузу. Выстрел. Ещё один красный силуэт рассыпался. Он промахнулся по третьему — слишком поторопился, зелёный был слишком близко. Но он не стал ругаться. Он сбросил магазин, зарядил новый и снова вошёл в поток движения, в этот беззвучный метроном из шагающих голограмм, выискивая свои мгновения, свои узкие, чистые окна. Он уже не просто стрелял. Он фильтровал пространство, отсекая всё лишнее. И с каждым выстрелом этот фильтр становился тоньше, а палец на спуске — умнее.       Рин сменил сценарий. Теперь движение было хаотичным. Мишени не ходили строем, они носились по всему полигону: зигзагами, петлями, отбегая к баррикадам и выскакивая из-за них. Глубина снова ожила, и с ней вернулся предательский параллакс — на бегущей цели мушка плясала, как на раскалённой сковороде.       А потом случилось первое набегание. Одна из красных голограмм, до этого метавшаяся у дальних валунов, резко развернулась и рванула прямо на Пакстона. Не иносказательно, а с цифровой яростью, наращивая виртуальную скорость, увеличиваясь в размерах. Инстинкт кричал: отпрыгнуть, уклониться, бежать! Но ноги были вколочены в пол. Правила игры изменились. Теперь враг мог атаковать.       Первый выстрел в набегающую цель пролетел мимо, ударив в камень где-то сзади. Второй — чиркнул по краю, когда красный силуэт был уже в пяти метрах. Отдача, шум в ушах, слепящий размер мишени в прицеле. Пакстон вжал спуск почти инстинктивно. Красная голограмма взорвалась в метре от него, осыпав пиксельным пеплом. Сердце билось где-то в горле.       — Не жди, пока заполнит весь прицел, — прозвучал голос Ринальди, будто из другого измерения. — Стреляй, когда он ещё размером с яблоко. В центр массы. Грудь, таз.       Но следующий урок был ещё жёстче. Зелёные мишени перестали быть статистами. Они стали убегать. Одна из зелёных голограмм, до этого мирно бродившая у скал, вдруг рванула в панике, её траекторию тут же начал резать красный силуэт. Это была не просто движущаяся цель. Это была ситуация: преследование.       — Цель: прекратить преследование. Освободить зелёного, — скомандовал Шредер, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме инструктажа. Напряжение. — Красный — угроза. Зелёный — приоритет. Попадание в зелёного — крах.       Пакстон повёл пистолет, пытаясь поймать красный силуэт, но тот петлял, используя зелёного как живой щит. Мушка скакала с одной мишени на другую. Выстрелить было невозможно — слишком велик риск промаха или, что страшнее, попадания в того, кого нужно спасти. В горле встал ком.       — Не лови цель! Лови момент отрыва! — крикнул Рин. — Он не может вечно прятаться. Он будет отставать или забегать вперёд. Жди этот зазор. Доли секунды.       Пакстон заставил себя перестать гоняться. Он опустил пистолет на долю мгновения, сделал короткий, шумный вдох. Его взгляд расфокусировался, охватывая всю картину: зелёный, мечущийся вперёд, красный, прилипший к нему сбоку. И тогда он увидел: красный на мгновение обогнал зелёного, выскочив на полкорпуса вперёд, открыв свой фланг. Это был не идеальный выстрел. Это был единственный выстрел.       Пистолет взметнулся, мушка на миг зависла на красном силуэте. Спуск. Хлопок. Красная голограмма дёрнулась и рассыпалась, не успев завершить манёвр. Зелёная, не замедляя хода, умчалась в безопасную зону за баррикадой.       В тишине, наступившей после выстрела, слышалось только тяжёлое дыхание Пакстона.       — Приемлемо, — наконец сказал Рин, и в этом одном слове был весь его холодный, скупой на похвалу мир. — Но ты ждал слишком долго. Зелёный был в шаге от среза угла. За ним — мнимая смерть. В следующий раз решай быстрее. Или не решай вовсе. Сбрось магазин. Страви патрон. Повторим сценарий. С тремя парами.       Пакстон молча кивнул, пальцы уже привычным движением находили кнопку защёлки. Усталость была сладкой и тяжёлой, как свинец. Но где-то под ней, в самом нутре, шевелилось понимание того, что пистолет в его руке — это не просто метатель пуль. Это инструмент принятия решений под давлением. Инструмент выбора. Самого страшного выбора из всех. И ему предстояло научиться делать этот выбор снова. С холодной головой и чёрствым сердцем.                     Они тренировались ещё час. Хаос на полигоне нарастал: мишени бежали, набегали, прятались, преследовали друг друга. Пакстон стрелял, перезаряжался, снова стрелял. Пот заливал единственный глаз, солёная капля повисала на ресницах и мешала прицеливанию. Рука от локтя до запястья горела тупой болью, но эта боль была уже знакомой, почти родной — болью работающей машины, а не разваливающегося тела.       Ринальди не давал ни секунды передышки. Он менял сценарии на лету: то добавлял туман, режущий видимость, то имитировал EMP-импульс, на пять секунд отключавший голограмму прицела на пистолете, заставляя стрелять «по старинке». Пакстон ошибался. Промахивался. Дважды виртуальная пуля задевала зелёный силуэт, и симуляция немедленно обнулялась, начинаясь заново с первого, простейшего упражнения. Каждый раз после такого сбоя его челюсть сжималась до хруста, но он молча заряжал пистолет и снова входил в строй.       И вот, после очередной, безупречно отстрелянной серии, когда последний красный силуэт рассыпался, а зелёный благополучно скрылся за укрытием, Рин не запустил новый раунд. Тишина полигона, нарушаемая лишь свистом горного ветра в симуляции, повисла в воздухе густой и тяжёлой.       — Достаточно, — сказал Ринальди. Его голограмма погасла, а голос зазвучал прямо в ухе, снова живой и человеческий, без электронных искажений.       Пакстон опустил пистолет. Сустав большого пальца ныл. Он медленно выполнил последнюю разрядку оружия, стравил патрон из патронника и положил его на столик. Пистолет лежал там, уже не инструмент, а просто кусок металла.       Силуэты мишеней погасли. Плато, баррикады, даже горный воздух — всё растворилось в мягком, нейтральном свечении пустой симуляционной капсулы.       — Капсула разблокирована. Выходи, — сказал Ринальди, уже стоя за стеклом в реальной комнате.       Пакстон снял сенсорные перчатки и вышел, его ноги были ватными, но походка — твёрдой. Он встретился с Рином взглядом.       — И? — спросил он просто, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.       Ринальди смотрел на него несколько секунд, его лицо было уставшим, но в глазах горел холодный, ясный свет анализа.       — Ты не готов к войне. Ты, возможно, никогда снова не будешь готов к войне в её чистом виде, — сказал он безжалостно прямо. — Но ты готов к выживанию. Тело помнит достаточно. Мозг научился фильтровать информацию и принимать решения под стрессом. Ты можешь защитить себя и отличить угрозу от того, кого нужно защитить. Большего от этих симуляций ждать нечего. Всё остальное… Всё остальное придётся вспоминать по-настоящему. Или учиться заново. Настоящими пулями.       Пакстон кивнул. Он не ждал похвалы. Эти слова были для него дороже любой похвалы. Это был прогноз его выживаемости, и он звучал положительно.       — А ты? — не удержался Пакстон. — А ты… готов?       Ринальди отвернулся, поправляя что-то на панели управления.       — Я был готов с того момента, как тебя привезли сюда, — сказал он глухо. — Просто не знал, к чему именно. Теперь знаю. К выписке. Врачи подписали бумаги. Через три дня мы отсюда уезжаем.       Он выключил главную консоль. Гул систем стих. В комнате воцарилась тишина, в которой отчётливо слышалось их дыхание — учащённое у одного, ровное и усталое у другого.       Симуляции закончились. Детская площадка виртуальных кошмаров и воспоминаний закрылась. Впереди был только реальный мир, с его настоящим ветром, настоящей пылью и настоящими опасностями. И они оба, каждый по-своему, были к этому готовы. Или, по крайней мере, готовы попытаться.

***

Выписка

      Номады сидели на холодной скамье у стойки регистратуры, зажатые в тисках между прошлым (стерильные коридоры, писк аппаратов) и будущим (пыль, ветер, неопределённость). Они ждали главного врача, и это ожидание было последним рубежом.       Пакстон был в состоянии внутреннего напряжения. Не нервного, а скорее энергетического. Каждая мышца его тела была напряжена, как пружина, готовая распрямиться в любой момент. Он слышал отдалённые звуки города: не гудение моторов, а сам их ритм, обещающий движение и расстояние. Он уже представлял себя в кабине вездехода, вдыхающим запах масла и пыли, ощущающим вибрацию руля. Ему не терпелось начать действовать, пусть даже это будет что-то незначительное, лишь бы ощутить цель и драйв.       Ринальди, сидевший рядом, чувствовал это напряжение. Он попытался его успокоить, сказав тихо и решительно: «Даже не думай». Его план был другим. Он не хотел ввязываться в бой или погоню. Он планировал мягкую посадку. Он нашёл на карте небольшой городок в тени древних хребтов. Это было место, куда не дотягивались спутники крупных корпораций и редко заглядывал закон. Там их никто не мог найти. Фулакс перед отъездом передал ему контакт местного врача — компетентного, серьёзного и, самое главное, профессионала, которого выгнали из Таммуза и который теперь был изгоем. Их путь лежал туда не за деньгами. Они хотели, чтобы Пакстон постепенно привык к старому окружению: к шуму чужих голосов, запахам чужих комнат и постоянной тревоге, сопровождающей номадов.       Ринальди видел в Пакстоне готовность к действию. Это радовало его. Это означало, что мозг и тело снова синхронизировались. Но этот же тонус пугал его. Он был хрупким. Достаточно было одной искры — предложения о лёгких деньгах или намёка на авантюру — и гиперактивность могла превратиться в маниакальный шторм. В арсенале Рина были методы переключения: монотонные задачи, подробные инструкции по обустройству быта и физическая нагрузка до изнеможения. Он надеялся, что шрамы, которые всё ещё ныли и тянулись при каждом движении, станут его союзниками. Они будут шептать Пакстону то, что не мог донести сам Рин: «Ещё не время. Тело слабо».       Главный врач приблизился бесшумно, словно боясь спугнуть хрупкое равновесие в воздухе. В его руках была не стопка бумаг, а одна-единственная, ламинированная карточка — цифровой эпикриз. Он вручил её Ринальди, и его пальцы на миг задержались, передавая не документ, а бремя. Затем врач отступил на шаг, встав так, чтобы видеть обоих: того, кто уходил, и того, кто уводил.       Его взгляд, профессиональный и усталый, скользил по ним с тихой врачебной тревогой. Это был не скепсис. Это было понимание того, что его пациент покидает стены не вылеченным, а стабилизированным. Что самые страшные раны — те, что нанесены психике и связи между нейронами, — ещё не затянулись, а лишь прикрыты хрупким рубцом из симуляций и терапии. Он видел в Пакстоне готовность к подвигу и слепоту к риску. В Ринальди он замечал решимость и немую усталость сиделки, которая сменила маску на тюремщика. Врач понимал, что держать их здесь дольше — значит калечить по-новому, лишая их среды, ради которой они и выживали. Но отпускать — всё равно что выписывать солдата на поле боя с незажившим переломом. Он молчал, и в его молчании звучал весь этот невысказанный, тяжёлый вердикт медицины, которая признаёт своё бессилие перед волей к жизни.       — Что же, Грейс, в этой карточке ваша стратегия эксплуатации организма в полевых условиях. Вы проходите как инженер-механик, работающий в шахтах. Что вы там делаете на самом деле — не моя забота. Но рекомендации даю, исходя из вашего профиля: тяжёлый физический труд, нестабильный график, работа в агрессивной среде.       Пакстон кивал. Да, он не инженер-механик в шахтах, но сама суть была той же. Особенно в графике и агрессивной среде: они могли работать все тридцать дней подряд, а агрессивная среда включала в себя не только погоду Степи и её нестабильную почву, но и людей.       — Скажем так, на техническом языке. Ваш организм-машина сейчас с низким КПД. Тратит много, выдаёт мало. Вам нужен строгий график техобслуживания, говоря по-обычному: диета. Не три приёма пищи, а шесть, — врач выставил палец вверх. — Не крупные порции на великана, а средние. Представьте вашу порцию до всего и разбейте на две. Вот получится шесть приёмов пищи. Каждый раз, когда делаете перекур или пьёте кофе у аппарата — съедайте протеиновый батончик. Вы не едите. Вы заправляете свой организм топливом. Без этого — сбой, перегрев, аварийное отключение.       Лицо врача стало серьёзнее, он сложил руки в замок за спиной.       — Боль — это сигнал. Научитесь её классифицировать. Жёлтый сигнал: фоновая, тупая боль, «вибрация». На работу не влияет, но ощущения приносит. Меры: мазь, лёгкая разминка, короткий отдых, — врач показал на пальцах цифру два. — Оранжевый сигнал: боль становится активнее, мешает думать, затормаживает движения. Остановиться в деятельности, провести диагностику. Ни в коем случае не глушите боль обезболивающим, но и не нагружайтесь дальше, — голос стал жёстче и предупредительнее. — Красный сигнал: резкая боль, тошнота, головокружение, красные или тёмные пятна в глазах. Это не минутная или часовая слабость, это предвестник краха всей системы организма. Немедленно прекращаете работу, даже умственную. Желательно вызвать медпомощь. Ваш напарник, — врач бросил взгляд на Ринальди, — должен знать эти сигналы как свои пять пальцев. Его задача — понимать эти сигналы, когда вы сами их игнорируете и в этом случае вас остановить или оказать первую помощь.       Ринальди незаметно кивнул и положил руку на плечо Пакстона.       — Я их знаю получше него, — слегка с упрёком ответил Рин. Врач слегка улыбнулся.       — Прекрасно. Следующее: ваша гиперактивность. Её выплёскиваете в монотонную работу: починка генератора, машины, та же готовка на друга или персонал. Не ждите, когда «ломка» накроет вас. Когда вы только чувствуете волну — садитесь и выполняйте, до скуки или сна. Либо нагрузите свой организм, но не стресс-трестом, — врач прокашлялся от долгого монолога. — Вам нельзя истощатся до опасной границы, но в пассиве ваш организм затвердеет. Поэтому раз в несколько дней — короткая, но интенсивная проверка: бег, подъём тяжести, разминка. До оранжевого сигнала. Потом — стоп. Первый выезд на объект — не на смену, а на осмотр. На пару часов. Оценить обстановку, проверить реакцию на внешние факторы (ветер, высота, шум). Если в норме — в следующий раз добавить лёгкие монтажные работы. Это не безделье. Это поэтапный ввод в эксплуатацию сложного оборудования после капитального ремонта.       Ринальди переводил это на язык номадов: сначала просто присутствие в номадском окружении, подслушивание, анализ спроса и заказчиков. Затем лёгкая работа: перевоз груза, информации, уговоры клиентов. И только потом нечто посложнее, но не кровавое: слежка, контрабанда, преследование.       — Кай, вы официальный опекун и внешний мониторинг Грейса, даже если он сопротивляется. Грейс, вы даёте безоговорочное право в любой момент сказать Каю вам: «Стоп. Ты изнеможден, идут ошибки и сбои. Отдых». И вы обязаны остановиться, как бы вам не хотелось работать.       Врач выдохнул и прижал ладони друг к другу у груди, посмотрел на номадов, кивнул.       — Вот, собственно, и все рекомендации. С медицинской точки зрения, вы стабилизированы, но нездоровы. С вашей — ещё месяц-два нахождения здесь, и вы с трудом вернётесь к работе. Но помните, — врач нагнулся к Пакстону на скамье. — Ваше тело не терпит халатности и накапливает износ. Каждая неосторожность, каждое превышение нагрузки — это не «ой, заболит». Это риск снова оказаться здесь, но уже с последствиями, которые мы не сможем полностью обратить. Следующая серьёзная травма может сделать вас хроническим пациентом, инвалидом, который физически не сможет делать то, ради чего вы сейчас так рвётесь отсюда.       Он посмотрел прямо на Пакстона, а потом на Ринальди.       — А если говорить как человек, который видел, через что вы прошли… Берегите это. Берегите друг друга. Вы получили второй шанс, но тело не резиновое, и нервная система — не железная. Не спешите доказывать миру, что вы вернулись. Сначала докажите это самим себе — медленно, аккуратно, день за днём. Удачи. И постарайтесь, чтобы в следующий раз мы увиделись не на больничной койке, а где-нибудь за чашкой кофе, просто так.       Он развернулся и ушёл, оставив их с документом, который был не списком запретов, а техническим паспортом и регламентом на единственную, капризную, но жизненно важную машину в их парке — тело Пакстона. Теперь им предстояло научиться работать с ней, не выводя из строя.       Ринальди взял сумки со своими и Пакстона вещами и медленно поплёлся к вездеходу на парковке, в отличие от Пакса, который почти что бежал к машине вприпрыжку. Он остановился у внедорожника и положил руку на крышу — горячая от солнца, пыльная. На торпедо он увидел свои старые очки, на подголовнике — шарф Ринальди. Всё оставалось на тех местах, что он помнил… До всего.       — Сядь и перестань дёргаться. Ты похож на ребёнка, — без злобы сказал Ринальди, отталкивая его от пассажирского сидения. — Ты ведёшь машину, бывший пациент. Вспомнишь, какого держать руль.       Иберра на миг остолбенел от неожиданности и доверия ему, ещё полгода назад полутрупу, такой важной части их жизни — дороги.       — Не боишься, что я врежусь? — Пакстон обошёл машину и плюхнулся на водительское сиденье. Машинально потянулся вниз, нажал на рычаг и максимально отодвинулся назад, чтобы вмещались ноги.       — Руль я могу выхватить, твоё дело перестать давить на газ и вовремя затормозить, если понимаешь, что едешь на препятствие. Машину я переключил на автомат. Механику мы с тобой позже вспомним, — Ринальди в нетерпении зажестикулировал руками. — Давай-давай, поехали отсюда.       Пакстон судорожно и восторженно выдохнул. Он чувствовал необъяснимый комфорт от сквозняка из окна и запаха бензина и их ароматизатора в салоне.       Он вставил ключ зажигания, повернул. Вездеход тихо рыкнул, а затем заурчал. Включив задний ход, Пакс вырулил с парковки и медленно поехал к воротам из больницы. Пока что он ощущал лёгкую неуверенность и дрожь в пальцах, но рука Ринальди на его предплечье медленно его успокаивала. Машина выехала на дорогу, навигатор показывал целые четыреста семьдесят восемь километров пути до тихого города.       Пакстон оторвал взгляд от дороги, повернул голову. И улыбнулся. Не той вымученной попыткой улыбки, что появлялась в больнице. А своей — старой, широкой, чуть асимметричной, от которой лучиками расходились морщинки у единственного зелёного глаза. Ринальди, глядя на это, не сдержался. Он улыбнулся в ответ. Не скупо, не уголком губ. Во все зубы. Так, как не улыбался, кажется, с того самого дня, когда всё началось. Это была улыбка не радости, а выстраданного облегчения. В ней было всё: и боль, и страх, и усталость, и эта дикая, невероятная надежда. Наконец-то.       

Наконец-то он вернулся.