Императорская Наложница.

Императорский дворец.

Павильон цветочного равноденствия. Покои Вдовствующей Императрицы

Красная скатерть с завитками цветков золотой нитью свисала драгоценной ношей шёлка вниз, к холодному полу. По коридору, отражаясь в белом мраморе, тихими, но быстрыми шагами сменила маленькая служанка. Склонившись в поклоне, та ждала разрешения на речь. Чашка из белого фарфора невесомо осела на блюдце. В тишине придворного зала звонко по дуге чашки прошлось золотое хучжи, украшенное самоцветами, звуком напоминая трель воробьев. Служанка, поняв жест, начала говорить. — Ваше Императорское Высочество, во дворец пришло письмо, в котором Его Императорское Величество пишет, что прибудет в столицу через три дня. Императрица вновь коснулась чашки, нежно склонила её, взяла в руки и пригубила мелким глотком, едва касаясь красными губами. Маленькая служанка, склонив голову и тело, внимательно вслушивалась в звуки, не смея пропустить каждый. — Позови Гульен. — Как прикажите, Ваше Императорское Высочество. В проходе, сев на колени, появилась взрослая женщина с собранными волосами и в парчовой одежде. Звуки соловья и шёпот пролетающих стрекоз разлетались по всему павильону. Императрица, не спеша отпивала чай. Когда птичьи песни прекратились, она обратилась к склонившей голову. — Передай премьер-министру Линь, что сбор Министерства перенесен. Этот мальчик задерживается...

***

Путь до столицы предстоял в три дня, после двух часов совместного обтаптывания дорог к Акалии потянулись со знакомствами и расспросами солдаты. Она скромно прижимала ремешок от сумки, накинутой через плечо, шла, пересчитывая камушки на дороге, беседовала, иногда улыбаясь незатейливой шутке кого-нибудь из них. Чем дальше они шли, тем сильнее в речах появлялась имперская речь. Грубая, чужая. С каждым шагом она тяжестью чувствовала в груди приближение чего-то нового, того, что кроится за деревьями этого леса, за не пройденными ими ещё землями, там, в стенах столицы. Она убаюкивала себя мыслями, что её будут ждать, будет ждать Марта, Александр, все другие и ... и Хару. Но что-то в ней понимало, и понимание это развивалось тяжестью в лёгких, уходило по спине и пóтом выступало на руках и стопах — та жизнь осталась в былом. Когда Акалии стало спокойнее, она начала озираться по сторонам. Светлое голубое небо простиралось бесконечной далью над головой, зелень леса радовала глаз, а цветы, которые росли по правую сторону, пестрели на солнце. Немного попозже, осмелев, она начала находить лечебные травы, отставать от отряда и догонять их под своё имя из уст Сиэра. На неё посматривали как на маленькую девчонку, с усмешками в глазах. Однако пребывая в возрасте большого любопытства, разнообразия, что пестрило в глазах, она не замечала их. Не обошли её и вопросы особо разговорчивых и любопытных, которые с разных сторон, подтрунивая над ней, их задавали. И она отвечала всем, описывая целебность растения, не смея лишний раз поднять глаза. Над ними опускался вечер, и командующие остановили отряд. Ржание коней, шум разливающейся воды из-под больших бутылей. Гулкий, отзывающийся об кору деревьев смех мужчин. Они поймали оленя, выпотрошили его и зажарили на вертеле. Акалия сидела в скромной кибитке, укутавшись чьим-то плащом, огромные тени толпились вокруг огня и тянулись, тянулись, тянулись.... Её позвал Сиэр, сев возле него, ей всучили деревянную тарелку с жареным мясом. Общее настроение и разговоры не притягивали её, она чувствовала себя чужой. Она ею и была. Проскальзывающие взгляды, проходящие по всему телу, приходилось чувствовать их спиной, шеей, всеми открытыми частями, быстро исчезающие нахальные улыбки. Акалия прижала к себе напиток в фляге. — Эм... Вице-капитан, как там Тин? Он обернулся с непониманием на лице, видимо вспомнив, о ком идет речь, недовольно прищурился. Блики костра танцевали на его лице, а черные тени тянулись за их спинами. — Его ждет наказание. Шум вокруг них возрастал, кто-то начал пляски под хоровую песню и хотел было протянуть руки к Акалии, но присутствие вице-капитана, точнее его красноречивый взгляд, мог угомонить пыл всех. — Вы знаете... Знаете, он не очень плохой, он... Пахло деревом, тепло просачивалось через одежду, и хотелось лечь прямо здесь. От тяжёлого дня, тяжёлой ночи. — Помолчи. Его участь решается не мной. Постепенно разговоры становились громче и откровеннее, уши девушки, как и вся она, стали краснеть от обсуждения, какой дом в Красном квартале лучше. Никогда не сталкиваясь с таким, за пять минут присутствия рядом, Акалия уже понимала примерную расстановку домов, где какую сумму берут и в каком месте самые красивые девицы. Она ушла, когда начались споры, в которых описывались женщины и подробно разбирались их умения. Взобралась в кибитку, укуталась плащом, подтянула свою сумку под голову. Её разбудили грубые шаги, дремота спадала медленно, громкий шёпот. Глаза покрылись пеленой от короткого сна. Незнакомые слова, непонятная речь становилась всё ближе, редко появлялись родные сердцу звуки. — Кажется, здесь... — Не шуми. Чужая ладонь скользнула к ней, раздвигая в сторону укрывающее от ночи покрывало, тонкая полоска лунного света осветила девичье лицо, покрытое страхом. Звонкий голос окликнул их, начались непонятные разговоры, шум и ругань. Акалия прижала к себе плащ и осторожно взглянула в щель, увидела широкую спину Сиэра, только его. Она так и не смогла заснуть, отовсюду предвидя опасность, ощущая её в каждом шорохе. Стоя за широким стволом дерева, капитан слушал брань Сиэра на солдат, которые пытались «поболтать перед сном». Во тьме ночи его глаза блеснули звериным отражением. Он знал, что такое случится. Ничего нового в этой истории нет. Вино, на которое можно сослаться. Девица из разгромленного государства, за честь которой некому будет стоять. Но Сиэр оказался таким же проворным, каким ему представлялся.  То, о чем думает мужчина, знает только мужчина. Поймав интерес, который он выражает к девчонке, тот правильно решил за ней присмотреть. И то, что желает мужчина, сможет угадать только мужчина. Капитан ухмыльнулся, вздохнул, поднял голову на небо. Тысячи звёзд светили над ним, переливаясь, словно драгоценные камни. Мог ли он подумать днями ранее, что уволочит за собой эту девицу? Шурша по траве подошвой сапог, он шёл в сторону своей обители. Что же могло привидеться в ней тому, кто может позволить тысячи женщин и сотню уже имеет? В нём взыграла простая стратегия: с её уходом силы Лагеря — пристанища остатков ажарийцев, осядут, в лучшем случае там все помрут от какой-либо быстро расползающейся болезни. Он мог их убить сразу, всех вместе, но останется ли он после этого императором, защищающим народ?  ... Главное — быть верным самому себе, так же неотступно, как вслед за днем бывает ночь. И он потребует верность от других. Жаром солнца иль холодом луны... Было в ней и то, что заставляло его наблюдать. Простота, истинная женская невинность, кажущаяся ему, видавшему виды, глупостью. Она казалась притворщицей, мягкой на руку и сладкой на язык, но в который раз заставившая его сомневаться в своих глазах. И кто она? Едва ли доходящая ему до плеча девчонка, заикающаяся при виде него и отводящая глаза в недоверии и отторжении? И что удивительно, она — несуразность, оказалась рубином среди булыжников. Не приняла его слова и не пришла вечером. Бегала от него, словно лань от тигра, но поймай он её взгляд, взгляд её оленьих глаз, и той было не спастись. Он видел её, слышал её чувства, питался ею. И они были для него слаще, чем мед, и ярче, чем звезды в ночной мгле. Чистый ручей, что в руках монеты имперской не держала. Она общалась со многими, легко и непринужденно раздавала улыбки, даже Сиэра смогла растопить, но его боится, как ястреба боится мышь. И правильно, ум ли это или предчувствие, оно ей явно помогает. Узнай она, что он — император, поглотивший её родину, каковы будут её мысли? Что она сделает? Капитан ей не верил.  Сделает ли он её наложницей? Для этого берёт во дворец? Бред. Она рычаг давления, интересная забава, за которой хочется наблюдать. Милая зверушка. Да к тому же может быть полезна. Возвышенный походный шатер встретил теплым светом фонаря и вечерней трапезой, где-то перекрикивались сторожевые псы. Капитан снял с плеч плащ, под ним расстегнул другой. Отцепил ремни, придерживающие ворот плотного одеяния к шее, расстегнул следующий ряд тонких ремешков, раздражая тишину звоном позолоченных бляшек. Снял его, стянул плотно прилегающий свитер, вытянул из волос спицу, распустив их каскадом по спине. Наконец, дотронувшись до раздражавших его целый день повязок, он вспомнил, с каким умением она ему их накладывала, не жалея ни ткани, ни лечебных мазей. От бандажа он избавился на следующее утро, но повязки решил оставить. Рычаг? Забава? Он усмехнулся. В каждой голове есть своя тайна. Её фигура, сидящая на корточках и изучающая его раны, щурящаяся сильнее в полутьме и мягко проводившая тонкими, холодными пальцами, преследовала его. Она прошлась по каждой маленькой царапинке, по каждому еле различимому синяку. Мелочи создают совершенство, и её легкая рука исцелением и осторожными касаниями это делала. Когда он коснулся её тела, ему казалось, надави ладонью чуть сильнее — и она сломается, но то, каким взглядом разъярённой бестии девчушка его одарила... Это, конечно, того стоило, чтобы ещё раз почувствовать на себе её гнев. Темные желания растут из глубин сознания. И они росли в нём, тёмной вязью цепляя мысли. В полутьме, в тепле шатров хотелось прижать её тело к себе, зажать руками девичью кожу под слоем одежды, вздохнуть запах с шеи. Дотронуться до волос, схватить в кулак копну, почувствовать власть... Разрезать тишину её стоном. Но он отдернул себя. За ним никогда не шла слава неудержимого мужчины, и это было впервые. Наверное, из-за долгого отсутствия женщин. Так он думал, но и это оказалось неверным. Рядом с этой девчонкой всё оказывалось неправильным. И это не расстраивало. Поначалу это показалось ему забавным, но теперь это его подзадорило и подталкивало соперничать с ней. И сегодня ей по большей части повезло волочиться в конце отряда, но завтра она будет ходить подле него, веселить своими причудами. 

***

Раннее утро. Рассвет только полчаса назад озарил небо. Двое солдат волокли мужчину с мешком на голове, кинули его в ноги вице-капитану, Сиэр взмахнул рукой, отпуская их. Капитан снял с мужчины мешок. На свет предстало измотанное лицо Тина. Император поднял его за волосы и увидел горящий взгляд презрения, вытянул того и посадил на колени. По-утреннему хриплый, но в то же время ласковый голос прошелестел над человеком. — Тебе было бы куда лучше сдохнуть раньше, или практика с самоубийством изживает себя на востоке? Сиэр наблюдал за этим с трепетным страхом. Зная этого человека, он понимал, что сейчас будет что-то неведомое, что заставит глаза застекленеть. Парень не говорил, а лишь бросал испепеляющие взгляды, едва ли не плевался им под ноги, если бы мог. Это позабавило Императора, что тот даже улыбнулся.  — Хах, хотя ты попался нам трусливый. Бросивший всех своих сотоварищей и бежавший по полям и лесам под их крики о помощи. — Он медленно обошел его, встал за спиной. Он со всей силы ударил ногой по спине сидящего перед ним. Послышался хруст, за ним крик. Парень упал, все его тело окаменело и судорожно затряслось. Капитан опрокинул его на спину. Тин стал глотать ртом воздух. Невыносимая боль исказила его лицо.  — Тебя будет так трясти ещё минут пять. В начале ты перестанешь чувствовать свои конечности. Потом поясницу, плечи, шею, если ты хотел справить нужду, ты это сделаешь под себя, — он презрительно усмехнулся, — если уже не сделал это. Самое последнее, на что будет способно твое тело — это пошевелить головой. Ты будешь лежать здесь со сломанным хребтом. Через треть часа по тебе будут ползать муравьи и жуки. Они заползут тебе в уши, ноздри и будут ходить по глазам. Через два часа ты захочешь пить, весна в этом году жаркая, хоть и ранняя... Он говорил это смакуя и наслаждаясь каждым сказанным словом, вселяя ужас в сердцах присутствующих. — Ближе к обеду тобой пропахнет лес. Наверное, к тому времени тебя найдет какой-нибудь медведь. А после спячки они очень голодны. Сначала он не поймет, что перед ним, но обнюхав тебя... он начнет с живота. Выпотрошит кишки, они будут чисты, ты ведь ничего не ел? Потом примется за печень и далее по аппетиту. Ты будешь это всё чувствовать, но ничего с этим не сделаешь, не пошевелишь и пальцем ноги не сможешь. И это будет бесконечно, ведь, — правитель выпустил смешок изо рта, — они предпочитают тухлое мясо. Когда медведь закончит свою трапезу, к тебе подойдут остальные обитатели леса, твои кости утащат грызуны, глаза выклюют вороны, от тебя не останется ничего. Тин смотрел на него с предсмертным ужасом. Он просил губами, что-то шепча, что-то, что слышал только склонившимся над ним Император. Но тот улыбнулся улыбкой жнеца смерти. Встал, расправил, размял плечи и ушёл, следом за ним последовал Сиэр. Тин лежал без движения, выпятив грудь, и смотрел на уходящие фигуры в зеленом, над ним синело бескрайнее небо. Звук колес телег, редкое ржание лошадей и топот ног. Акалия уже, как обычно, пыталась отстать от возглавляющих отряд, медленно, шаг за шагом, невзначай. Потому как ей ужасно докучал капитан своими взглядами, глупыми, не при нем будет сказано, вопросами и ехидными шутками. С самого начала, как ей сказали держаться верха отряда, она, увидев его, захотела просто ослушаться и идти назад. В своё место, и это не осталось незамеченным. — Акалия! Девушка побежала вперёд. На зов Сиэра слишком опасно не явиться. Поравнявшись с ними, на неё взглянул через плечо капитан. Облаченный в имперскую форму с высоким хвостом черных волос, он восседал на лошади словно император. Один его случайно брошенный взгляд нервировал и заставлял живот скрутиться. Хоть он и едва оборачивался в её сторону. — Опять? —Брякнул тот. Она сделала вид, что деревья, растущие с боку, стали ей невероятно интересны, лишь бы не отвечать даже взглядом в его сторону. Пока Сиэр с другого бока не решил задать интересующий его вопрос: — Акалия, расскажи о своих родителях. Образы родителей грели её душу. Всегда, когда она о них думала, то возвращалась из деревни во двор, открывала тяжёлую деревянную дверь и видела за столом отца, читающего книгу, и мать, готовящую обед. Папу она любила очень сильно, его лёгкая ладонь нежно проходилась по волосам, заправляя их назад. Мать часто её журила и заставляла работать в поте лица, а вечерами сама подносила чай. — Мои родители были обычными людьми, только папа был знахарем. Он научил меня всему, что я умею. Мама... не очень любила это... Мы продавали овощи и фрукты в деревню, если у нас их росло много. Папа мог лечить людей, собирал травы и делал лекарства. Мать говорила, что на жизнь хватало. Когда началась война и солдаты пришли в деревню, подле которой мы жили, отец решил меня отправить с главой в лагерь. Они... очень меня любили. — Грусть начала окутывать глаза мокрой пеленой, но она словно развеяла её, улыбнувшись. — Когда я закончу работу в Империи, то вернусь к ним, а оттуда, может быть, пойду опять в лагерь. Капитан молчал. Молчал Сиэр тоже. В его глазах она нерадивое дитя, и это нерадивое дитя ещё слишком мало, чтобы знать всех обыденностей войны. Не стоило верить, что тебе поможет тот, чью землю ты принялся завоёвывать. А отравить полдюжины твоих солдат он вполне мог. Поэтому знахарей и всех, кто имел дело к целительству, убивали первыми. Без промедления. Она спокойно шагала рядом, и в её взгляде он видел океан наивности, море доброты и надежды. Сиэр не хотел бы быть рядом, когда этот океан иссохнет солнцем под названием жизнь.

***

Холод ночи окутывал повсюду, казалось, самая маленькая складка пропускала северный сквозняк. Эта весна была днем жаркой, вечерами прохладной, и чем ближе столица, тем сильнее дули холодные ветра. Девушка сидела, прикрыв ноги и попивая горячий чай. К костру она решила не подходить, пока Сиэр не позовёт её сам. Этот день её измотал. Долгая дорога ли или глаза золотого перелива? Однажды в деревне она увидела, как щенок играючи трепал какую-то тряпичную куклу, этой куклой она себя и чувствовала сейчас. На её глазах катилась в бездну её собственная жизнь и она ничего не могла с этим поделать. И почему чья-то свобода должна быть её тюрьмой…? Она надела плащ, подтянула к себе ноги и попыталась уснуть. — Ей, ей!... Акалия разомкнула глаза, увидела незнакомого парня и отпрянула от него. Тот сквозь ломаный язык проговорил: — Тебя… зовёт... капитан... Она встала, отряхнула плащ. Резкие просыпания и поздний сон не дадут здоровья. Что от нее может понадобиться сейчас? Низкая лунная ночь, и где-то далеко в бескрайнем небе бледные звезды, да прикрывающие их редкие облака. Удача ей не помешает хотя и не поможет в отношении этого человека. Калия вошла в хорошо обустроенный шатёр. Капитан сидел и точил меч, услышав её, он отложил оружие. — Ты пришла? Она кивнула, подошла поближе, спустила сумку. — Чем могу быть полезна, капитан? — Подойди и присядь. Он стал разливать вино. Его пальцы подвинули к ней основание кубка. На столе, в тарелке лежало сушеное и вяленое мясо тонкими кусками, хлеб и сегодняшний ужин с костра. — Капитан, я... не пью... Он ответил дразнящим шёпотом: — Да? Совсем? Девушка положила руки на колени и склонила голову. Взгляд этого человека не давал ей спокойно мыслить. — Мне дурнеет от хмеля. Почему она не спит сейчас, как все нормальные женщины, а сидит здесь? Почему он не отводит взгляд, а смотрит словно в душу так долго? Капитан улыбнулся уголком губ, потянулся к другому графину и плеснул в её кубок воды, разбавляя багрянец напитка. — Теперь можешь пить. Она видела, что спорить с ним бесполезно, потянулась тонкими пальцами к вину, понюхала и сморщилась от едкого запаха, вздохнула и разом опрокинула в себя весь кубок. Акалия долго не могла осилить себя, чтобы проглотить последний глоток, застывший во рту. Капитан наблюдал за этим с улыбкой. И подлил ей ещё. Акалия уже открыла рот, дабы возмутиться, тогда он резко встал. — Нужно сменить повязки. Ей пришлось расставить всё на столе. — У него есть стол даже в походе. — Эта мысль её удивила, потом до неё дошло понимание статуса «капитан», и стало ясно... Мысли становились тягучими, как смола. Когда он снял с себя нижнюю кофту, Акалия даже не смутилась — что она там не видела?.. А уже эта мысль заставила её глупо хихикнуть. Он присел рядом, размял шею и слегка откинулся назад. Девушка смотрела на него и понимала, что все-таки он красив. И мало света. Потому как ей опять придется присесть слишком близко и щурить глаза. Круговорот странных мыслей окутал голову. Она вспоминала родителей: отца, который сажал на колени и учил грамоте; мать, которая хотела поскорее выдать её замуж. Мать была строга с ней. Не очень-то и любила, наверное — так она думала в детстве. Но когда прощались, было понятно: мать отрывала от себя часть души. А может, она и не так была неправа? Как бы сложилась её жизнь, будь она уже замужней женщиной? Ну уж точно не сидя на коленях и не леча раны чужого мужчины ночью. Акалия присела между расставленных мужских ног и начала убирать старые повязки, аккуратно, силясь не причинять боль. Она старалась не касаться его голой кожи, как бы её мысли ни плавали, а чувство страха сильно закрепилось в ней. Она искренне была рада, что все раны зарубцевались, и мягко улыбнулась этому маленькому чуду человеческого тела. Капитан лишь наблюдал, ничего не выдавая в глазах, хотя его руки уже искрились от желания. Она резко вскинула голову, словно не ожидая увидеть его так близко, остановилась на мгновение и проговорила: — Раны почти зажили, можно ещё раз намазать мазью и всё. В тусклом свете его глаза ей опять казались золотыми. Она уже устала гадать, какого они у него цвета. Но сейчас они точно были для неё золотые, словно... — Намажь. Акалия поднялась, слегка не устояла на ногах, но выпрямилась, подошла к столу за мазью из меда, тысячелистника, ромашки и пихты. Капитан откинулся назад, предоставив ей полный обзор на своё тело. Она обмазала каждую впадинку, каждую царапинку и каждую раненую мышцу. — Вам нужно на час оставить её просыхать, потом можете её вытереть. Я рада, что ваши раны быстро зажили, капитан. Она улыбнулась искренней улыбкой. Сегодняшний день бросает её в омут родительского тепла, и она вспомнила, как отец обучал её ради помощи нуждающимся. Было хорошо. Акалия стала собирать свои вещи в сумку. Капитан медленно встал, прошагал в сторону мимо нее, а по её спине побежали мурашки. Его присутствие было для нее сродни присутствию зверя, тихо меряющего свои владения.  — Ты куда-то собралась? — Он присел за стол, взял двумя пальцами тонкий кусочек мяса и отправил его в рот. — Ещё целый час. — Откинулся об спинку стула и посмотрел на нее с примесью смеха в прищуренных глазах. Она устало опустила глаза, присела напротив, сложила руки в замок и стала ждать. Император усмехнулся, который раз за этот день, и потянул к ней полный бокал. — Простите, но я больше... — Выпей, и будешь крепче спать. Ей не захотелось спорить, и только побыстрее укрыться плащом, поджать ноги и уснуть. Сон и так обещал быть крепким. Акалия подняла кубок, задержала дыхание и залпом его опустошила. Горечь быстро попала в живот и неприятно стало пощипывать во рту. Девушка задалась лишь одним вопросом: почему это горькое пойло так нравится мужчинам? Капитан опустил тарелку с мясом перед ней, и она принялась мелкими кусочками отрывать его и есть. — Сколько тебе лет? — Не знаю. Но... Мать как-то говорила, что я родилась, когда начинается посев. В год солнечного затмения. Капитан спокойно покручивал длинными пальцами кубок и смотрел, как плещется вино по его стенкам. — Как давно ты была в Лагере? — Две весны, считая эту. Их редкие вопросы разбавлялись уханьем сов, тишина уже накрыла шумный отряд солдат имперской армии. Акалия подперла подбородок рукой и начала засыпать. Она в самом деле опьянела. И, естественно, не забыла, что капитан сидел напротив, просто скрестив руки. Его голос её разбудил до падения лицом в тарелку с мясом. — У тебя был возлюбленный в Лагере? — А? Умм... Мне нравился кое-кто... Он подвинулся вперёд, начал игривым голосом в полутьме шатра: — И кто же это был? Она заправила прядь волос за ухо, вздохнула полной грудью и улыбнулась, закрыв глаза. — Не скажу! Капитана явно начало это забавлять, как и всегда. — Как же так, и ни словечка? Он слегка склонил голову вбок, блеснул золотом глаз. — Не-а, мне так хочется спать... Можно я пойду, м? — Ты была с ним? — М? Кхм, с кем? — Со своим возлюбленным, как там его звали... — С Хару? Ха-ха, конечно, нет. — Она опустила подбородок на деревянную поверхность и с печалью прошептала: — Я даже не смогла с ним поговорить... Как только капитан хотел ещё спросить, она вскочила, подбив коленями стол. — Но! Он сказал, что будет ждать меня. Хи-хи, и я вернусь. — Калия зевнула, прикрыв рот, и уже устроилась спать на столе. — Обязательно вернусь. Император стал наблюдать за новой открытой стороной этой девушки. Что ни день, то веселье. Её вид толкал его на несвойственные ему действия. Было ли это хорошо? Для него точно интересно. В тишине и редких звуках лесов, под холодом ночного неба, сегодня он разделил своё вино с ней. Капитан покрутил кубок и усмехнулся её виду. — Всё-таки истина в нём. Потихоньку склоняя голову к деревянной поверхности, девушка окончательно приложилась к ней, погружаясь в сон. Волосы коричневого цвета рассыпались по спине, словно ветви сандала, и лента, придерживающая их, покоилась на полу всеми забытой вещью. В бедном свете лампы вино напомнило вязкую кровь. Император думал о предстоящем возвращении, о министрах, которые будут ждать его прямо у порога. О поползновениях семьи императрицы, которые запустили свои щупальца во все щели. И одно упоминание о них выводило его к раздражению. Представлял, как будет часами сидеть в тронном зале и принимать послов с их приторными речами и лицемерными улыбками. Бессмысленная потеря времени, но хоть казна пополнится. Он посмотрел на спящую перед ним фигуру. Сама безмятежность. Ударил носком ботинка дно стола с её стороны. Зазвенела об стенки вода в графине, звякнула тарелка, и она испуганно проснулась, увидев его, испугалась сильнее. Его стальной голос вынудил её вмиг протрезветь. — Убери с меня это. Акалия вытащила небольшую ветошь, смочила её в воде и начала смывать засохшую мазь с его тела, едва ли не дрожа. Как обычно, присела на корточки перед ним, иногда привставая. Её голова резко закружилась, а глаза закрылись отяжелевшими веками, сознание в миг потерялось и быстро вернулось, не возвращая видение в глаза. Капитан вцепился ей в шею. Резко и без промедления, ладонью обхватывая её всю и чувствуя указательным пальцем ленту её пульса. Годы, проведенные во дворце, оставили хорошие следы в его памяти. И помирать в походе, на обратном пути к столице, от руки женщины он не собирался. Акалия почувствовала нехватку воздуха вдобавок к еле видящим глазам, схватилась обеими руками за его кисть и промычала. Тот отпустил её. «Хотя какое убийство можно ожидать от этого?» — вопрошал в сердцах император. Она оперлась о его колени, глотая воздух и прокашливаясь, — невиданная наглость. Видимо, это её окончательно пробудило. — Извините меня. Акалия опустилась на пол, сдерживая кашель. Капитан вздохнул и спросил себя: — Что она здесь вообще делает? С телом справился бы сам, повязки разорвал, мазь необязательна, но... Но... Скука ли? Может, любопытство? Хотя в чём? Он взглянул на неё и изумился её взгляду, всего-то на миг. Но этот миг прошёлся по его позвонку вверх, к плечам. — Знаете, ваши глаза... Иногда будто отлиты из золота. Капитан пригнулся к ней, сидящей на полу и так смело взирающей на него. Только сейчас, только в эту ночь он увидел отблески огня в её карих глазах, её прямой взгляд без жеманного стеснения или страха. Вздернутый подбородок, внимание, прикованное только к нему. Пусть легкая дымка опьянения и сквозила вокруг неё, и в другом случае она уже бежала стремглав, сейчас — только миг. Опьяняющий хлеще любого вина. Он приблизился к её лицу, вблизи разглядел её длинные ресницы, легкие крапинки в глазах, редкие пряди волос, отдающие рыжиной. Император почувствовал на своём лице её теплое дыхание, его голос прошелестел между их лицами, а воздух загустел. — Это смелость в тебе говорит или глупость? Он резво встал, вновь испугав её, схватил за локоть и поднял. Ей было плохо, и от резкого подъёма стало ещё хуже. Голова, кружившая словно в вихре, стала кружиться еще сильнее, ноги перестали держать. Последней её мыслью было упасть, и она хотела упасть. Шаг назад — это последняя вольность, данная ей на эту ночь. Капитан потянул её к себе, и она опустилась лицом ему в грудь. Он оперся об стол, зажав ее между своим телом и деревом, что впивалось ей в поясницу, и начал проходиться ладонью по ней, и ощущения были сродни прошлым, но в разы ярче и в разы чувственней. Было ли это вино? Нет, он не пьянел от такого, но желание и вседозволенность охмеляли сегодня всю эту ночь. Балахон, что носила девушка, скрывал нежные женские изгибы, холщовая ткань раздражала ладони, которые не могли дотронуться до кожи. Любое движение руки отдавало на кончиках пальцев искрами. Она беспорядочно дёрнула руками в попытке отодвинуть непонятное препятствие, оперлась об его предплечья с намерением оттолкнуться, но капитан не позволил. Сзади жалобно звякнула посуда, что-то упало, что-то пролилось. Он схватил женские кисти одной рукой, ладонью второй накрыл грудь. Склонился над её шеей, прошептал голосом порочного обольстителя: — Скажи. Разреши... Парень полностью сжал её грудь. И почувствовал, как она бьётся у него словно пойманная бабочка в ладонях. Слышал трепыхания сердца, её сбивчивое дыхание, прижался сильнее, нависая над ней, не оставляя выхода. Акалия замотала головой и стала хныкать. — Плохо... Мне плохо... Отпустите меня... Она бессвязно бормотала и пыталась отодвинуться, отдавая последние силы сопротивлению. Её понурый вид и отталкивание опять смогли резво потушить такое же быстро возгораемое пламя в нём. Император выпрямился, отрезвел от флера, посмотрел на неё с разочарованной раздосадованностью и отпустил её кисти, не ожидая этого и предприняв очередную попытку вырвать руки, она, уже сидевшая на столе, почти рухнула назад, однако быстро пришла в равновесие. Голова нещадно болела, желудок бурлил, и горло горело от настигаемой желчи. Откуда в ней появились силы, она не знала, но из шатра она вылетела за ближайшее дерево и вырвала всё, что могла. Слёзы затмили и так ничего не видящие глаза, горло жгло, она оперлась об дерево и поднялась. Приложилась лбом к коре, приходя в себя, знобило — ночная мгла колола со всех сторон. Ей нужно вернуться, нужно собрать все лекарства... Шаг за шагом она подкрадывалась к единственному шатру, где горел свет. Акалия обняла себя руками, пытаясь сохранить тепло своего тела и остатки своего достоинства, если у нее оно осталось или было вообще. У входа её ждал капитан собственной персоной. Скрестив руки, перекинув хвост длинных волос на плечо, наблюдая за ней своими черными, как это небо, глазами. Подходить к нему совершенно не хотелось, говорить и подавно. Рядом с этим человеком её желания имели свойство не сбываться. Он для неё как предвестник плохого. — Разрешите, я хочу забрать вещи. Капитан также стоял недвинувшись. Акалия прошла внутрь, собрала вещи, быстро обойдя его, вышла. Холод покрыл её тело мурашками. Нескончаемые ветра, если и грелись днем солнцем, то теперь отдавали отдушину. Чем ближе к столице, тем холоднее — ещё один плохой знак. Ни одно из её путешествий не было настолько ей чуждым. Она подошла к своему месту, накинула плащ и попыталась согреться. Сон её был неспокойным. Акалия просыпалась в ночи от скрутившегося живота, от каких-то непонятных сновидений: золотых глаз в прищуре темных ресниц, от ветров, отражающихся в мраморе, она видела женскую ладонь, утопающую в красном шелке и пестрый аксамит под ней, какие-то прикосновения, которые были ей отвратительны, и снова падала в сон. Утро было для неё болезненным, если не уничтожительным. Про то, что у неё раскалывалась голова, словно от удара молнии, и урчал желудок, переваривая сам себя, знали, наверное, все солдаты вокруг, может, из-за этого с ней поделились редкой утренней трапезой. По началу дня она уже поняла, что впереди будет только сложнее.  Они начали проходить горы. Густая растительность и ярко-зеленые деревья были далеко позади. Сначала стала темнеть трава, потом бурьяны, доходившие до живота, стали редки, трава перестала щекотать колени, и чем ближе приближение столицы, тем жестче она становилась. Теперь виднелись лишь огромные сосны, колами стоящие посреди серых глыб, камней и редких кустов.  Акалия шла во главе отряда, там, где она считала, что ей совершенно не место. Слева верхом на лошади скакала статная фигура капитана, справа — Сиэр. Они о чем-то переговаривались на имперском языке. Акалия вышагивала рядом и думала о том, что она совершенно не разумеет, как можно так быстро говорить на этом языке. Как она три года будет жить в империи, где не знает и вряд ли сможет выучить даже слова? — Эй, Акалия. Как ты к этому относишься? — А? К чему? Сиэр, вспомнив, что она не знает имперского языка, повторил вопрос. — К тому, что твоя родина потеряла суверенитет? Девушка задумалась. — Суверенитет? Что это? Сиэр посмотрел на неё, понял по взгляду, с кем имеет дело, и пояснил. — Свобода. Она склонила голову на бок, задумалась. Было ли что-то хорошее тогда, когда эти земли носили имя Ажарийской Империи? — Я не знаю. Но когда мы проходили по деревням, мы видели, что жизнь обычных людей стала легче. — Да-а, императору пришлось провести немалый труд.—Довольно озвучил тот. Акалия кивнула, начала заламывать пальцы в задумчивости. — Наверное, он хороший человек. Мудрый… Капитан бросил ей резкий вопрос, впервые заговорив после отвратной ночи: — Какой он может быть ещё? Акалия про себя издала вздох отчаяния. С капитаном она не хотела говорить совершенно, так как любое её слово может быть направлено против неё же. Затравленно она все же постаралась подобрать слова в голове так, чтобы не оскорбить никого из мужчин, служивших императору, также не подлащиваться и не казаться полностью глупой. Пока этот человек едва ли косо кидал на нее снисходительный взгляд. — Н-наверно, он взрослый, очень статный. — Взрослый насколько? — Я думаю, у него есть седина и уже дети. Может быть. Мудрость приходит с годами. Сиэр внимательно наблюдал за происходящим, за праздным настроением капитана, за простодушными умозаключениями Акалии. — Говорят, что он, очень красив, необычайно красив. — Наверное, это правда. Он ведь император... Акалия нашла для себя развлечение — она будет рассматривать небо, голые глыбы, редких птиц. Что угодно, лишь бы не встречаться с ним взглядом и не тянуть этот разговор. Сиэр отвернулся. У него уже не оставалось сил скрывать вырывающуюся улыбку. — Если бы ты увидела его перед собой, чтобы ты сделала? — Я бы склонилась в поклоне. Он ведь взрослый человек, а взрослые люди не терпят неуважения. — Он поглотил твою страну, у тебя не бьется душа за неё? Да и к тому же ты будешь служить в его дворце... Она задумалась. Слишком тяжело, чтобы ответить, и слишком легко одновременно. — Я мало прожила в Ажарии и не вижу различий между новой империей и прошлой. Хоть была война и были солдаты, но это не продлилось долго. Я слышала, что простой люд стал жить лучше. Из них не делают рабов, не продают на рынках, но и то, что многих высокородных казнили. Не знаю, заслужили они этого, но... Не знаю. — Она смиренно пнула мелкую гальку под ногами, с серьезностью принимая свои размышления. — Служба? — Она призадумалась, нахмурив брови, взглядом перебирая скалистую дорогу под ногами. — Я знаю, что дворцы правителей огромны и целого дня не хватит, чтобы пройти их. Поэтому о такой невзрачной девице, как я, не знающей языка и не умеющей много, быстро забудут. Три года — слишком большой срок, думаю, в течение одного меня быстренько отпустят за ненадобностью. — Она ребячески улыбнулась, будто выдавая тайком смелый план, скрестила сзади руки и шутливо склонилась вперед. — Все потому, что император очень умен, выдвигает точные стратегии и имеет меч на поясе. — Сиэр с хвастливым видом нахваливал своего правителя, стараясь не оставлять неловкого, задумчивого молчания среди них, дабы не обречь девушку на проблемы. Она на минуту задумалась: какая, какая была Ажария? Что она видела в своей деревне, в лесах и редких путешествиях? Её мысли прервал неожиданный и странный вопрос, заданный с холодным спокойствием. — А может, я и есть император? Она осмотрела его впервые за день, взглянула в глаза, долго пыталась разглядеть шутку, и сама искренне рассмеялась, хотя он смотрел на нее цепко и затягивающее. — Не бросайтесь такими громкими словами, капитан. Теперь рассмеялся в голос Сиэр, а бровь капитана вздернулась вверх. Вместе с возникшей улыбкой он уставился вперед.

Императорский дворец.

Сад ожил в весенних красках. Благоухающие сливы и развивающиеся на ветру цветы вишни розовыми лепестками оседали у подножья деревьев, напоминая россыпь снега. Водная гладь была спокойна, но навевала тоску. Силуэт женщины в красном цеплял глаз. Она стояла отрешенно, яркая для этого места, главное его украшение. Платье красиво подчёркивало изгибы её тела; красный шёлк с вышитыми золотой нитью цветами айвы. Чёрные волосы, собранные заколкой, мягко струились по спине. Она прикрыла глаза, вдыхая запах весны цветущей императорском саду. Он был словно луна — одинок и безразличен. Каждый его взгляд, каждое движение неторопливо и пропитано себялюбивой надменности. Холодные глаза впивались в сердце и в память как острое жало. Он словно луна — холоден и безразличен к людям, но это не отталкивает. Девушка распахнула глаза, услышав шаги, её служанка склонила голову. — Госпожа. — Говори.  — Его императорское Величество прибудет через два дня, может быть, и раньше, если Всевышний благословит его путь... — Достаточно.  Хотела бы я знать, как светятся звезды над твоей головой...  

***

Чем ближе столица, тем сильнее пестрит в глазах. Кричат петухи и лают собаки при заезде в деревни, они сменяются маленькими городками и торговыми пересечениями. Золотой сеновал рыночной площадью, пёстрыми юбками, стуком каблуков мужских сапог и редко мелькающей городской стражей. Каждый новый город, деревня, посёлок были для неё столицей. Глаза Акалии светились ярче изумрудных камней на украшениях городских красавиц. Дома становились выше, дороги шире, а наряды людей богаче, и благоухание, стоящее за проходящими мимо, притягивало обернуться вслед весело смеющемуся юноше или красивой девице. Они вызывали в ней трепет и восхищение равносильно тому неверию и почему-то страху. Как только люди начали разговаривать на чужой ей речи, и её словно ошпаривало, и она вспоминала, что она находится уже в чужой стране. Спустя один день пути, к обеду следующего, они шли под величественными проходными воротами столицы. Акалия подняла взгляд вверх. Рисунки и узоры, встречаемые во всех городах Империи, — это их особенность, поняла она. Широкая арка из светлого камня с ветвистыми завитками, перетекающими в письмена. Смелые и резвые штрихи, резко прекращаемые и тонкие линии, следуемые от одного конца к другому, становились шире, ярче, как ручей тонкой струйкой, превращаемый в бурную реку. Неожиданно вся прелесть невиданных ранее рисунков прерывается. В глаза ударяет солнечный свет, скрываемый ветвями деревьев. Шум, свойственный любому городу, при их появлении немного стихает, она открыла глаза и увидела белые дороги столицы. Величие и великолепие ударили в лицо первым порывом столичного воздуха. Звуки торговых рядов и палаток, запах благовоний вперемешку с едой, крики торговцев и споры людей. Шум и гам этого района — привычная будность этих дней, но внимание каждого здесь находящегося привлекают солдаты имперской армии. Это нередкость, но и не каждодневное событие. Солдаты с края торгового ряда рассекали толпу, стать мужчин на лошадях и крой их одежды выдают благородную кровь, и в конце процессии сидела, за спиной одного из них, с блеском в глазах и непосредственной детской улыбкой, непохожая на них девчушка.  

***

Нынешний Императорский дворец отличался от предыдущего отсутствием золота и ручной роскоши. Первый год, когда взошёл на престол новый молодой Император, прозвали годом Смуты и братоубийства. Отголоски жёсткой борьбы за трон не могли скрываться дворцом и в тихих шёпотах аристократов дошли до обычного люда. Вся позолоченная утварь, от лепнины на колоннах до занавесей, украшенных золотой и серебрённой нитями, были проданы. Великий дворец стал похож на разграбленную гробницу. Спустя время, за которое новый император укрепил своё положение на троне, когда все неверные и несогласные были выпотрошены на Центральной площади, жизнь стала течь в новом времени и в новой череде. В Эрианстан начали растекаться иностранные послы с дарами, купцы и торговцы. Золото, деньги, украшения, драгоценные камни, шикарные ткани сундуками и телегами начали привозиться и бросаться под ноги Императору. Дворец разбогател, дворец озолотился. Всё, что было продано для укрепления власти, теперь вдвое больше приносилось со всех концов каждого уголка мира. Привозились и красавицы, лучшие девушки, талантливые во всём. По приказу молодого Императора был построен Центральный павильон — Главные Покои Императора, и постепенно обновлённый дворец стал обхаживаться. Сначала тихие шаги прислуги, потом первые отголоски смеха в палатах гарема, гнувшие спины в поклоне евнухи, солнечный и лунный свет через пёстрые витражи. Было самое разное: утварь, достойная быть во дворце императора, шкуры невиданных зверей, кости, клыки и бивни огромных животных, множество книг на разных языках. Но в новом дворце не было былой пошлой роскоши. Нравы молодого императора были аскетичны и скромны. Его больше сравнивали с отстранённым монахом, этим он отличался от своего отца и всех предыдущих императоров. Отряд, с которым она шла на протяжении трёх дней, постепенно рассеивался под разрешение глав. Солдаты стали расходиться по разным сторонам, весело переговариваясь между собой или же между встречными людьми. Им кланялись и сладко улыбались, их имена выкрикивали мальчики и скромно щебетали девочки. Чем ближе Императорский дворец, тем чаще люди останавливались и преклонялись им, и тем тише и малолюднее становилось вокруг. Акалия смотрела на то, как отлитые из чёрного золота, с неизведанными ей письменами той же вязи, что она видела до этого, ворота медленно открывались. Огромные и широкие, они демонстрировали всю крепкость и томно, с тягучим скрипом, раскрывали перед ней всё величие. Она сделала один шаг, и ее пронзило дрожью, здесь ей казалось другим. Будто земля — это невиданный зверь, тихо дремлющий, камень под ногой — мягкая глина, и она сейчас упадёт. Луч солнца разорвал облако и осветил всё вокруг, первый порыв дворцового воздуха ударил в лицо холодным потоком, как волна, бьющая об скалы. Медленно подковы отбивали звон об светлые плиты. Зелёные кроны висячих деревьев шептались друг с другом. В их сторону бежали люди, двое мужчин в золотой одежде, преклонив спину и сложив руки. Дойдя до капитана, они упали в ноги к его лошади и стали лепетать что-то на своём языке, он лишь медленно проскакал мимо. Акалия шла, и каждый её шаг ей казался преступлением. Ей стало трудно дышать. Хороводы разных лиц, знакомых и нет, весь её путь, всё, что она видела перед глазами: травы, лошади, говор мужчин, обтоптанные каменные дороги городов, запах ладана, улыбчивые лица деревенских людей. Всё завертелось перед глазами, её повело в сторону, но она удержалась на ногах, тяжело дыша и придерживая сердце. Её взгляд упёрся в спину капитана, в его спину, которая, кажется, стала ещё ровнее. Акалия видела, что, переступив эти ворота, он стал другим человеком. Но вот она, прямая спина, смола волос, рассыпанная по ней, почему же? Что же?... Она обернулась, огромные створки ворот толкали люди, Акалия пыталась разглядеть ту сторону за ними, почему-то как в последний раз. Непонятное чувство волнения наполнило её всю. Они шли по огромной территории, лишь звук копыт наполнял их. Калия склонила голову, пребывая не здесь, а на поле, в лесу, в деревне. Её пальцы охладели, но миг, и все звуки прекращаются, она остановилась, увидев длинную слившуюся тень. Подняла взгляд и ужаснулась, сотня людей склонились в поясном поклоне. Мужчины и женщины. Все они одним хором произнесли непонятную ей речь, громогласно раскрыв во всю свою грудь.

***

— Ваше Величество, мой Император, свет этого дворца. Мы покорно вас ожидали всё это время! Главный дворцовый евнух порхал перед ним и выражал полное преклонение счастливой улыбкой на лице, он склонился в поклоне. — Мы горячо молились за ваше здоровье. Никакая эмоция не промелькнула в лице правителя. — Ваше Величество, наложница Линь опять вступила в конфликт с наложницей Юлианой. Ваши покорные слуги применили бы всю строгость законов дворца, но по отношению к ней... Под говор о дворцовых склоках гарема он передал поводья конюху. Император ушёл в сторону широких мраморных лестниц, поднимаясь наверх, за ним шагала прислуга, он остановился. — Девчонку переслать на женскую половину.