Императорская Наложница.

Люди стояли в поклоне и провожали фигуру капитана взглядами. Началась торопливая суета: все вокруг куда-то заспешили, перекрикивались, а над людьми командовал какой-то говорливый мужчина, который минутами назад искал разговора с ушедшим. «Капитан… Почему он так спокоен, находясь здесь? Куда он ушёл?» — подумалось ей. Командующий мужчина столкнулся с ней взглядом и махнул в её сторону. Он был в позолоченном одеянии: в кафтане, струящемся по полу и препоясанном красной тканью. Этот человек что-то сказал — и её тотчас потянули в толпу. Все шли с боковой стороны, отдаляясь от роскошных мраморных лестниц. Через время плита под их ногами стала темнеть. Незнакомая речь и перешептывания со взглядами давили на нее, Акалия обхватила себя руками и шла, опустив глаза. Ее привели к женщине, высокой, взирающей с гордостью карих глаз. Непонятная речь витала всюду, и ей не оставалось ничего, кроме подчинятся рукам вокруг неё. Кивок женщины в сторону — Калию толкают к ней. Они бредут по коридору, за окном темнеет. Маленькие девочки и девушки взбирались на табуретки и тянулись к невиданному ранее приспособлению, что издало свечение, а потом рождало свет. Оказавшись в комнате, она разглядела лицо женщины, ведущей их, а её холодный взгляд при свете заставлял сжаться. Она говорила что-то, явно обращаясь к ней. Акалия начала на родном языке и, испугавшись углубившихся морщин вокруг глаз, помотала головой, громче прежнего промолвила: Не по-ни-ма-ю. В комнату зашёл человек, низко склонился женщине и подошёл ближе, он выслушивал всё, что она говорила, а Калия страшилась лишний раз на них посмотреть. Она вспомнила Марту, свою родную Марту, мягкую и нежную, её руки... — Как тебя зовут? В неверии она повернулась на зов родных слуху слов. На неё смотрели в ожидании оба. — Акалия.

***

Шесть дней стали новой жизнью. Женщины раздели её, осмотрели всё тело, даже раздвинули ей ноги, а их вопросы за ширмой переводил мужчина. Калии велели обмыться и выдали новую одежду, похожую на одежду всех, кого она видела: платье в пол коричневого цвета с длинными рукавами и связками на них. Волосы здесь прикрывали длинным шарфом, концы которого скрючивали и обматывали вокруг головы. В стороне прислуги, на деревянном полу, спали все женщины. День здесь начинали рано, с едва появившейся полосой света на горизонте. В первый день, провожаемая взглядами, она обходила расстеленные постели и ложилась в углу, чувствуя, что говорили о ней. Уснуть она не могла долго. На утро, окончив медленно собирать своё ложе, выходила из комнаты, слыша редкий скрип половиц под ногами — темные доски пели свои песни. В широком коридоре она видела бегающих служанок с кипами белья, кастрюлями, редко пробегали парни и взрослые мужчины со стопками дров, большими чанами. Оглянувшись в другую сторону, она узнала знакомое лицо и зарделась. — Утро доброе. Мне доложили твою работу, слушай внимательно...— Родная речь была настолько нежна, что Калии захотелось заплакать. Она тащила вёдра воды и дрова на кухню, где всегда что-то варилось, парилось и жарилось, и самые разные ароматы заставляли желудок сжаться. Акалия проходила по светлой, обтоптанной тропинке, наступала на тёмно-серую плиту двора. Отходила немного и снимала тряпичную обувь, двигая её от множества других пар, дабы не потерять, вставала на деревянные ступеньки и шла по длинному коридору. Серые стены и деревянный пол, кухня в самом конце, по бокам комнаты, где отживали свою ночь множество людей, а остальные комнаты с бельём, тарелками и другой утварью. Через окно проливался свет на тёмное дерево, а ночью зажигались домашние фонари. Работа, работа и нескончаемая работа, ничего не давалось легко. Через день её привели в девичьи покои, всю дорогу к ним она оглядывалась и восхищалась, редко задавала вопросы Денису — тому, кто знал речь Ажарии. Когда она вошла в главный зал, в её глазах запестрило, впервые в жизни она наблюдала за таким великолепием. Огромные столбы с вязью из плюща упирались в разукрашенный потолок. Большие окна, струящаяся по ветру красная полупрозрачная занавесь, женский смех и звон бубна. Всё переливалось в красках и нарядах. Проходя дальше, слышался запах благовоний, и на них стали посматривать множество женщин, самых разных и самых красивых. Девицы перешептывались, сидя на подушках или тахте, поглядывали вслед. В центре танцевали и играли музыку другие. Они шли, склонив голову, пока Денис не начал разговор со статной женщиной, облачённой в синий халат поверх коричневого платья, опоясанной в красный. Он обратился к Акалии: — Сколько лет ты изучаешь лечебное дело? — Я... Я несколько лет. Так она начала прислуживать женщинам императора. Лечила им царапины, ожоги и синяки. Акалия тихо приседала на голый камень пола, боясь испачкать ворс ковров, которые были расстелены. Здесь она восхищалась и страшилась громко вздохнуть, часами могла рассматривать работу ткачей — золотого льва на полу, работу живописцев — живые рисунки на стенах, столах и потолке. Выйдя оттуда, она не раз смотрела на своё отражение в воде и понимала, что значит статус «женщина императора». Денис пояснил: это даже не гарем, а всего лишь его низшая часть — женщины, которые ни разу не представали перед императором. Её, самоучку, туда бы ни за что не пустили. Дни сменяли друг друга, Акалия приноровилась к работе и начала понимать слова. Каждое новое слово было для неё как сокровище, и видеть на лице людей удовлетворение от её понимания было детским счастьем. И это не без помощи Дениса, который, как оказалось, жил в Ажарии. Акалия стала выполнять порученную ей работу, с ней были осторожны, но, когда узнали, что она может исцелять, без стеснения стали просить помощи. Вначале это были несколько женщин с болями в спине и шее, но потом, под их благодарности, она заслужила внимание и просьбы остальных, и в ночи помогала своим уже сослуживицам. Когда тишина накрывала всю комнату, она тихо плакала, вспоминала свою прежнюю жизнь. Здесь Акалия видела землю, такую же, как и везде, но чужую для неё. Здесь она больше не увидит своих друзей и едва ли понимает речь, тут нет тех добрых рук, которые помогали таскать тяжести или накрывали от холода — это чужбина. Воспоминания о лагере согревали ей сердце. Когда же они отступали и сон не шёл, она возвращалась мыслями к дороге: вспоминала Сиэра, где он теперь? Других солдат, с которыми успела сдружиться, капитана — явившегося внезапно и так же внезапно исчезнувшего. Всё это казалось удивительным и пугало неизвестностью. Так текли спокойные ночи — до той самой. В ту ночь все вдруг зашевелились, поднялись. Калия, с трудом разлепив слипшиеся со сна глаза, тут же ощутила тупую боль в висках: спала слишком мало. Начались разговоры, непонятные копошения, её дёрнули за рукав ночной одежды. Перед ней стоял мужчина, она отодвинулась в ужасе, прикрывая покрывалом тонкую ткань на теле. Её грубо заволокли, отдирая из рук единственную защиту. Все смотрели им вслед, а она в непонимании пыталась отодвинуть чужие руки от себя. Вся их процессия вышла в тёмный коридор, ночь была глубокая, поняла она, так как потушили все фонари внутри. Её выволокли на улицу, и на её вопросы не было ответа. Ноги окаменели от холодных плит и от бесконечной, казалось, ходьбы, ветер ночи заставил застыть всю кровь. Калия спотыкалась о преграды, едва не упала на ступеньках, ощутив холодо камня руками, и под грубые разговоры вошла во дворец. Яркий свет резал сонные глаза до слёз, прикрыв их, она позволила себя вести под руки, чувствуя мягкость под ногами, вздрогнула, увидев зелёный ковёр, хотела дёрнуться в сторону, чтобы не испачкать его, но её сдержали за предплечье. Потолки были выше, и света было так много, что не отличишь ночь от дня. Акалия прикрыла руками грудь, в надежде, что её одежда не просвечивает. Они прошли вниз по короткой лестнице, где белые стены заменились тёмно-жёлтым камнем. — Это она? — Господин, это та девушка, мы расспросили всех на той стороне. Знакомый мужчина подошёл, оглядел её и вышел, вслед он что-то проскрипел, и на его место подошла красивая женщина, мягко взглянула и улыбнулась ей. Все мужчины покинули комнату. Женщина аккуратно дотронулась до головы юницы, она оценивала её лицо и волосы, пока она тихо тряслась голыми пятками над полом. — Ты не понимаешь меня? В ответ на неё взглянули глаза цвета молодой древесной коры, переполненные слезами. Она помотала головой, крепче обняла себя. — А теперь понимаешь? Ажарийская речь привела её в успокоение. — Я... Я где-то провинилась? О-ошиблась? — Нет, ни в коем разе. Ты одарена этой ночью, и ты войдешь в покои Его Величества. — Она мягко коснулась её плеч, спуская ночное платье. Акалия придержала его на груди, не веря услышанному. — Это ошибка, я... прислуга. Я залог. Я залог с Лагеря в Ажарии. Я не имею права видеть его лик. Вы ошиблись, вам нужен кто-то другой... Вокруг них стали появляться люди и разносить вёдра с водой, женщина смотрела на неё со спокойным взглядом, мягко касаясь и незаметно притягивая идти за собой. Усмехнувшись всей триаде, услышанной из уст этого ребёнка, она невесомо стянула с неё платье и подтолкнула к глубокому тазу с водой. — Успокойся, дитя, сегодня тебя ожидает самая важная ночь в жизни женщины.

***

Лёгкая обувь была непривычной и тяготила, её походка звонко отдавалась в стенах, когда сопровождающие шли молчаливо и бесшумно. Браслеты на руках и ногах холодили кожу, но не остужали кипящую в жилах кровь. Голова полностью покрыта, но сквозь красную ткань Акалия видела отблески фонарей в белом мраморе. ... Не поднимай голову. Ходи со склоненной.... Дыхание отражалось от ткани, кисточки на концах платка бились в такт шшагам Зачем ей быть здесь? Почему она идёт в этом великолепии ночью, когда не могла удумать такое утром? Зачем..? Чужие руки потянулись к ней и стали обмывать незнакомые женщины. Впервые она показала своё тело так откровенно, и на её смущённые просьбы не было никакого внимания. Вся эта ночь была как сущая пытка предела её стыда. Руки Акалии обмазали чем-то тёплым и липким, и, когда это подсыхало, резко дёргали, вырывая волосы. Так проделали с каждым участком её тела, и от боли она могла лишь тихонько глотать слёзы. Начиная с шеи до кончиков пальцев ног её обтёрли душистым маслом, волосы старательно собрали множеством маленьких спиц. На все попытки разговора ей улыбались и трактовали свои правила. Они остановились и стали ждать, скрип отворяемых дверей, и Акалию подтолкнули вперёд. ...Сделай четыре шага внутрь, согни колени и упади на них... Сложи ладони. Сиди так до тех пор, пока к тебе не обратятся, не смей поднимать голову или глаза. Не плачь. Слышишь? Мужчинам не нравятся слёзы... Акалия сидела на коленях, чувствуя холод под ними. Может, её позвали поговорить? Расспросить об Ажарии, о её жизни? Но какое дело императору до этого? Тогда зачем? Зачем она здесь? ... Аккуратно отодвинь платок с лица.... Руки Акалии затряслись, а глаза начали наполняться слезами. Шелест вздымающейся в воздух занавеси. Холод и ветер окутывали повсюду. Приближающиеся шаги отдавались в голове звоном. Сердце бешено стучало, а ладони потели. Что её ожидает? Что будет дальше? Перед ней остановились, и вмиг знакомый голос на чужой речи прошёлся волной мурашек по спине. Акалия отвергла эту мысль. Она уже успела позабыть его, позабыть смоляную косу и глаза цвета золота. Успела ли? Понятная её слуху речь прозвучала над ней. А тело перестало дрожать. — Вот мы и встретились. Акалия в неверии подняла голову. — Ч-что.... Вы здесь? Как в-вы... — Знаешь, это должно быть оскорбительным, но меня только смешит. Девушка глубоко прерывисто вздохнула, колючий холод полов, не прекращаемый ветер — ничего не могло перенять её внимание от стоящего перед ней. Здесь, сидя перед ним на коленях, Акалия могла только несмело дышать и тихо замереть перед фигурой, вальяжно облачённой в зелёную парчу, с раскрытыми бортами на обнажённой груди. Его волосы свободно спадали вниз, лицо спокойно, с лёгкой улыбкой, и непроницаемые глаза с пляшущимся в них огнем. Эти глаза снова насмешливо смотрели на нее, заставляя сердце то бешено колотиться, то замирать. Акалия вздрогнула, опустила голову, вспомнив всё, что ей велели не делать. Как такое могло произойти? Что это всё значит? Неужели... Неужели всё это время он и был...? Это просто визит? Он тут, чтобы встретиться с императором? Тоже? Ночью? От каждого воспоминания её жизни, где она могла пройти мимо него, где в полутьме шатра могла касаться его тела, ее окутывало ужасом. Этого не может быть... От понимания, кто перед ней, с каждым стуком её сердца по телу разливался страх. Только страх. Акалия поняла, что ее привели сюда ответить за своё неуважение. Всё это время она шагала по одной дороге, смотрела в глаза и лечила владыку этой империи. Ресницы не смогли больше сдерживать слезы, они алмазами разбивались об поверхность пола. Она знала, что её скоро убьют. И, возможно, она была потехой, как дворовый щенок или воробей со сломанным крылом. Акалия заметила — на нее надет красный шелк. Она подумала, что это, наверное, самое дорогое из всего, что на ней когда-либо было. В таком можно и прожить свои последние минуты. Её подбородок подняли кончиками пальцев. — С чего льёшь слезы? — В-вы меня убьете? — Мне есть за что? — За моё н-неуважение, з-за... Послышался приглушённый смешок, который родил звонкий полноценный смех. — Хорошо, что ты понимаешь, в чьих руках твоя жизнь. Я не буду лишать тебя её сейчас. Встань, составь мне компанию. Капитан отошёл от неё и прошагал в сторону. Убранство этой комнаты было самым великолепным из всего, что она видела. Понимая это, она склонила голову, не смея лишний раз бросить взгляд. — Я... Я не умею общаться с императором, и не посмею... — Сядь. Неверие. Она не верила, что человек перед ней и есть тот самый владыка. Император, победивший войну и покоривший Ажарию, поборовший коренную власть и ставший полноправным господином. Но и видя его не верилось, что он был тем самым капитаном, который вместе со всеми жил где-то рядом и ел руками ту же еду, что и они. Заливисто разлилось вино. — Как тебе находится на этой земле? — Здесь хорошо. Очень добрые люди. Стараюсь быть полезной, не делать ошибок. Здесь много всего, чего я никогда не видела. Я помогаю, чем могу. — Чем? — У всех разные недуги. Акалия вернулась мыслями в те дни, когда также говорила с ним. Будь он капитаном или императором, она будет пытаться беседовать с ним так же, как и тогда. Ведь если бы это было неправильно, он бы отрубил ей голову ещё тогда, правда ведь? Она собрала всю смелость, оторвала взгляд от рук и посмотрела в глаза императору, улыбнувшись со всей искренностью. — Я очень стараюсь помогать людям в лечении... А как ваши раны? Доброта сквозила в каждом взмахе её ресниц, такая детская и невинная, она казалась яркой, неуместной краской на картине серого неба здесь. Император молча взирал на неё, отпивая вино. Его лицо непроницаемо, и это её уже не удивило. Акалия стала разглядывать стол и изумилась такой прелестной работе, словно это дерево не было под руками мастера, а выросло таким красивым, обвитым причудливой вязью винограда по ножкам и... — Подойди. Плечо ноет. Она несмело встала, зазвенела браслетами, потянула руку к императорскому плечу и едва коснулась чёрной нити узора на парче, как её резко прижало к чужим бедрам. Акалия не поняла, что произошло. Могла ли она случайно упасть, накрениться из-за стянувшейся мышцы? Когда мужская рука прошлась по одной стороне талии, перекочевала через спину к другой, её ошпарило огнём. Понимание того, что она находится перед императором, притупило этот пожар негодования, она шёпотом просила: — М-можно я уйду? П-пожалуйста... Чужая рука прошлась по бедру, вторая полностью обогнула талию. Она, немного повернув голову, увидела огонь в его глазах, то самое пламя, что сожгло бы всё, дай ему волю. Акалия поняла эти глаза, осознание происходящего врезалось в неё, впиваясь осколками ужаса в кожу. Она стала вырываться, секунда простоя стоила ей развязанного пояса. Чужие руки ощущались как мокрые и скользкие щупальца какого-то чудовища. Она надавила ладонью, чувствуя под ней кость ключицы, а второй пыталась пресечь властные касания, не понимая, где они и не успевая их отследить. Когда желанная свобода явила себя, она, запутавшись в складках шёлка, рухнула на пол. Её волосы, старательно собранные, стали прядями рассыпаться по спине и прикрывать лицо. Акалия дважды вздохнула и посмотрела на спокойное лицо своего мучителя. Уткнувшись в пол, стала слёзно молить прощения: — К-капи... В-ваше Вел-личество, простите меня! Простите! Я никогда не смела бы и подумать, кем вы были. Я не посмела бы проявить столько неуважения и дерзости. Простите. Извините меня. Я больше не осмелюсь проявить к вам непочтение. Извините меня, только...Только, пожалуйста...Не трогайте... Наступила тишина, долгая, томительная тишина ожидания. Голос императора, резкий, не похожий на него прежде, стал вливаться в нее. — Посмотри на меня. Её чувства заледенели, она в страхе повиновалась, не смея ослушаться. Фигура этого мужчины, казалось ей, занимала весь мир. От Востока до Запада. Он пригнулся к её лицу, волосы за его спиной пришли в движение и, как змеи, с тихим шипением спускались по плечам вниз, поблескивая чёрной чешуёй. — Твоя наивность возбуждает, но твой страх будоражит куда сильнее. Император потянул к ней руку, схватил лицо и вздернул в бок, открывая шею. Он громко втянул воздух. Его хватка усилилась, но она не сумела ничего сделать — руки были опущены и ненужным грузом висели по телу. Эта близость не давала ей дышать, расплавляя весь воздух.  Её подхватили на руки, и Акалия ощутила жар его груди своим телом. Она слышала его шаги, как бились браслеты на руках и ногах, как шелестели шёлковые складки одеяния, видела, как золотая и синяя ткань за ними вздымается в воздухе и мягко опускается. Но ничего не могла проговорить. И все её мысли исчезали, не успевая рождаться, она, словно околдованная, оказалась бессильна над собой. Когда её спиной положили на мягкое ложе, она заплакала. Внутри себя ей хотелось убежать. Толкнуть этого человека, разодрать ему лицо, сделать что угодно, лишь бы спастись. Но Акалия не могла совершить и половины того, что рождалось в голове. И только слезы остались с ней при той же власти. Император сел на неё, выпрямил спину. Борта его одеяния полностью разошлись, обнажили грудь и уже сползали по плечам. Он дёрнул ими, полностью оголив торс. Накренился над ней, как ива над водой, и аккуратно пальцами подобрал очередную слезу, выпрямился, поднес руку к своему рту. Это на миг заставило Акалию успокоиться, она поняла, что сегодня ей не стоит ожидать милости.  Император потянулся к её одежде, Акалия, как натянутая тетива, почувствовала, как грубые пальцы прошелестели в танце с шёлком. Хотела дёрнуться в сторону, повернуть голову, толкнуть его, но каждый помысел отдавал в голове болью, толстыми иглами впивались в неё. С каждым движением императора, с каждым его вздохом она просила, просто молила, чтобы её услышали. Она не верила, что это происходит с ней. Но чувствуя, как последняя ткань, хранившая тепло тела, была отнята от неё, в ней что-то раскололось. Её обнажённая грудь учащённо начала свой ход, сердце под ней сильнее билось об рёбра. В этих сквозных покоях ей стало не хватать воздуха, дыхание стало коротким, а грудь потеряла способность полностью раскрыться. Слёзы стекали по лицу, и ей казалось, что она тонет в воде. — Т-ш-ш-ш, успокойся. Правитель положил руку на её грудину, и от этой горячей ладони она хотела разрыдаться сильнее. Но её сердцу стало спокойнее, дыхание глубже, она слушалась его, не понимая, где грань её собственных мыслей и его слов, развевающихся на ветру. Он выпрямился, потянулся к волосам, собирая их позади и заматывая. Девушка под ним могла лишь наблюдать за его руками, перетекающими мышцами и редкими тонкими шрамами. Плечо. Он говорил, что оно болит? Император оказался таким молодым, таким красивым и ужасным лжецом. Он поймал её взгляд. Акалия видела: в его очах столько пламени, что в них суждено гореть заживо. А может, в этом и есть их предназначение. Он ухмыльнулся, будто читая её мысли, его тень накрыла её, и тот начал с шеи, медленно прошёл по её ключицам и опустился к груди. — Лучше расслабиться. Она закусила язык, как странно, недавно спала на деревянном полу, теперь, лежа на шелках, глотает свою кровь. Девушка попыталась двинуть рукой, пальцем и ничего не могла. Но она ощущала всё — касания, мужские ладони на своём теле: груди, животе, бёдрах. Его дыхание, его мышцы и его тепло, шелест его волос. Горькие слезы. Горькими рыданиями орошала нежную ткань покрывала. Только небосвод и холодный ветер стали немыми свидетелями этой ночи.

***

— Госпожа, госпожа, Старшая Наложница Линь! — Служанка присела на колени, пыталась успокоиться от быстрого бега. — Говори. — Из... Из императорских покоев появился слух. Вчера ночью туда ввели новую девушку. Облачённая в синее струящееся платье, изящно прикрыв светлые плечи плотной накидкой, наложница Линь слегка двинула головой в сторону служанки. Её книга тихо легла на стол, ветер едва ли касался великолепной причёски и золотых спиц, запрятанных в чёрных волосах. — Ты решила поднять пыль ногами из-за этого?

***

Утренним ветром обдувалась занавесь, тихим шёпотом напевая песнь рассвету. Сон стал медленно отступать. Размежив веки, он разглядел, как рассветные лучи отливали золотом в отражении мрамора. Император сел, расправил плечи, вокруг него лежали скомканные простыни, пропитанные потом, семенем и кровью вчерашней ночи, разводы той же крови ярче отражались на белой коже его тела, он поднял с пола одеяние — зелёная парча легла на его бёдра, и прошёл к дверям. — Приготовь купальню. Евнух, сидящий на коленях, приклонил голову. В императорских покоях шелестели одежды, и раздавались указания. — Вынеси, вынеси всё ковры! — Главный евнух, главный... — Что?! — Там женщина... лежит снаружи. Глубоко вздохнув, слуга бросил взгляд за спину помощника. Они прошли через занавеси во внутренний двор, где ветер ласкал водную гладь бассейнов. Дворцовый слуга приблизился к девушке, накрыл пальцами её шею. — Жива. Но... Лихорадит. — Евнух качнул головой, вдумчиво сощурил глаза. — Не доживёт. Отнеси её к стороне прислуги. — Господин, не в гарем? — Нет, размножит хворь, и мы не ведаем решений его величества.

***

Быстрые, громкие шаги отдавались по деревянным доскам топотом множества ног. — Что это с ней? — Из покоев. — Что?! — Не слышала?! Из императорских покоев! — Тело положили на пол. — Следите за ней — приказ старшего. Мужчина вытянул из-под тела шёлковую ткань, оставив девицу обнажённой. Обе женщины в недоумении переглянулись между собой и посмотрели на неё. — У неё жар. — Морщинистая рука коснулась лба дрожащей. — Выпроси у прачек матрас и одеяло. Старуха присела, синяки на руках и бедрах, кровь... Она много повидала и не удивилась увиденному, в отличие от её помощницы.

***

Эта сторона пропускала сквозняк как с пола, так и со окон. Толи обмачивала тряпицу и прикладывала ко лбу опекаемой, лихорадка не прекращалась до самого вечера. Она посмотрела на грудь, вздымающуюся в дыхании, укутанную тонким, пережитым местами одеялом. — Эйра, она.... Женщина взглянула потускневшими годами синими глазами и продолжила молоть в ступе травы. Ночью, зайдя проведать девицу, старуха услышала скулёж. Частое дыхание, дрожь и слова через закрытую челюсть были уже привычны. Эйра села рядом, разожгла лампу, старый ладан. Ночь будет длинной. — Эй, сколько она уже? Третий день? Она не открыла даже и глазу. Толи поставила пиалу с тёплым бульоном на пол, не сумев напоить им. Старуха молча смотрела на них. Ночью, во тьме, она зашла к ней и села рядом. Освещаемая одной луной, Эйра увидела белое запястье из-под тонкого одеяла. Женщина вспоминала серые дни, тонкую холшевку под телом и свои тихие мольбы над ним. Ничего не могло помочь в голодный год. Только в одной чашке на двоих была вода на свиной кости. Такие же тонкие, облачённые в солнечную бронзу пальцы, такая же дрожь по телу, такие же волосы, рассыпанные и пожухлые от бессилия. И холод на её, Эйры, сердце. Тогда она ничего не могла. Никто не мог. Но сегодня она вспомнила давно позабытый тихий шёпот... Эйра потянулась к остывшей чашке бульона. Девчина так похожа. Так похожа... Старуха не желала видеть ещё одну смерть, пусть она никто, говорят, даже чужачка в её стране. А может, сейчас пожинает плоды своей женской хитрости. Эйра сжала ей челюсть, просунула палец в рот и надавила на язык. — Все должны жить. И ты живи.

***

— Эйра! Эйра! Женщина пыталась через шум кастрюль, шипение еды и громкие команды поваров позвать к женщине. Старуха взглянула на удивлённое и улыбчивое лицо Толи. — Она говорит, что-то шепчет... Нерадивое бормотание и бегающие глаза под веками, шёпот, прекращаемый резким прерывистым вздохом. — Кого она зовет-то? — Наверное, мать.

***

В бесконечном бреду, таком же холодном, как зной ночной пустыни, Акалия видела хороводы лиц. Отца, мать, Главу, стражников, с которыми прошла путь, жителей городов и деревень, встречаемых на её пути в столицу. Каждое светлое лицо исчезало, уступив в силе лицу того, кого она хотела бы позабыть на всю жизнь. Становилось холодно, словно ее уложили в могилу и уже не спасти.  Она пыталась окликнуть Марту, добежать до Райли. Когда Акалия смогла коснуться руки Александра, потянуть её на себя, то разглядела сощуренные глаза и отречение в них. Почему светлые глаза её товарища, такие наставнические глаза, смотрят на неё так холодно и разочарованно? Почему...? Калия упала на колени, не в силах стоять. Как так могло случиться? Она кричала и звала всех, кого только могла, разрывая горло. Но никто не обернулся. Бежала к матери, пытаясь потянуть за руку, посмотреть в глаза, почувствовать её запах, и она пропадала, исчезала из её рук. И отец. Даже в самой глубокой тьме будет голос, который слышишь только ты. Мягкая отцовская ладонь на ее голове давала мягкое родительское тепло даже в знойный летний день. Такая широкая, такая сильная, как и подобает деревенскому мужчине, но такая нежная по отношению к ней. Отцовские руки пахли травами, материнские — тестом. Она в далеком детстве прижимала мужскую ладонь к щеке и ластилась к ней, словно котенок, улыбаясь и шепча заветное «папа». Все, кого она звала, стали покидать её, и на замену их силуэтам приходила фигура, окутанная в зеленый. Сощуренные чёрные глаза и танцы огня на безупречном лице. Теперь бежала Акалия, одним видением испуганная, бежала и везде попадала к нему. К этим рукам, под этот страшный взгляд, наполняющий её лёгкие жидким отчаянием. Как она могла всё время существовать с таким человеком? Как не смогла понять всю опасность от него? Нужно бежать. Нужно было бежать сломя голову. Уйти навсегда. Затаиться и не смотреть в его сторону. В эти позолоченные глаза зверя. Она очнулась, тяжело разлепив глаза. Одно движение головой в бок далось ей неведомой силой, а боль от него в разы заставила пожалеть. Что это за место? Почему? Воспоминания, которые в кошмарах душили ее путами, обвязывая руки в бессилии, теперь бурной рекой хлынули на неё, не теряя своих красок. Её горло схватилось в спазме, а грудь заплясала в кашле. Она перевернулась, превозмогая боль в теле, и упала лицом в подушку, не в силах держать даже свою голову. Касания по её телу, те самые руки на лодыжках тянулись вверх, мягко, но властно надавливая по всему пути. Нет.... Нет... Не надо! Ей казалось, что тишина укутала её словно снежный покров. И под ним она медленно сходила с ума. Она хотела забыть, хотела уснуть навсегда там, на холодном полу, в свете таких же холодных звезд. Забыться вечным сном. Но её тело помнило. И воспоминания вновь бросали её в ту бездну ночи, туда, где не было ни выхода, ни сил. Её грудь сжалась в попытке вздохнуть, но самое простое, что можно сделать человеку, давалось ей с небывалой силой. Акалия обняла себя, пытаясь понять, что она здесь одна. Что всё, что она чувствует: шёпот, что разлетается вокруг неё, и глаза, предстоящие перед ней... Их просто нет. Она задыхалась в страхе, в слезах и в воспоминаниях. — Эйра! Эйра! — Подхватив длинные юбки, Толи бежала по коридору, на кухню она ворвалась как ужаленная змеёй. — Эйра! — Эй, чего разоралась-то? Совсем уже... — Где Эйра? Различив знакомую спину, Толи побежала к ней, обходя всех встречных. — Эйра, она в корчах и не может раскрыть грудь...

***

— Да что с ней такое?! Девушка, несколько дней лежащая без сознания, вдруг раскрыла свои глаза в сумасшествии, трясясь и обнимая себя. Она то синела, то бледнела, её губы нашептывали непонятные речи, а глаза не прекращали свой бег. На приближение Эйры та начала плакать, непрекращающимися ручейками лить слезы по подушке и что-то шептать себе под нос с большим рвением. Эйра подошла ближе, положила руку на её спину, второй пытаясь уложить её обратно, но девица начала вырваться, пытаться отползти назад, дрожа сильнее, чем при болезни. И просить, что-то просить, поняла Толи, потому как так можно только вымаливать. Эйра присела ближе, сильнее обхватила её плечи, притянула к себе и прижала к груди. Её дыхание успокоилось, руки перестали отбиваться. Девчонка схватила дрожащими пальцами закатанные рукава старухи и стала вновь тихо плакать одинокими слезинками, прижавшись к ней. И эти слезы, поняла Толи, были слезами ребёнка, который в одну ночь стал старше на года. — Эй, Толи, скажи дворцовым, что она пришла в себя. Старуха Эйра не отпустила девчонку и не отпускала, когда пришёл евнух из гарема. Прижимала к себе, что-то шепча ей в макушку. — Она не понесла. — Скупое и холодное. Он взмахнул своими рукавами и вышел без лишнего слова. Жизнь человека здесь не стоит ничего.

***

Прошло десять дней. Акалия выздоровела, серая холодная комнатка стала для неё всем миром. Ей подносили еду и обхаживали, пока она не смогла ходить, после она стала бояться каждого шороха. Но ужасы, что она испытала в памяти, словно исчезали, растворялись на время. Акалия начала работу, чтобы получать еду. Она стремилась быть незаметной в коридорах, нередко провожаемая перешептываниями и взглядами, долгими, изучающими. Мужчин она обходила семью дорогами и едва могла увидеть, услышать рядом кого-нибудь, то прижимала голову к плечам и пыталась исчезнуть быстрее, чем запах цветов на ветру. Вскоре её сердце перестало стучать в страхе перед Денисом просто потому, что он выше и сильнее. Потому что он мужчина. Понемногу её душа находила покой, и она стала видеть свет во дворе и купание зелёной листвы в нём. Старуха Эйра обладала недюжинной силой, грубоватым лицом и высветившимися голубыми глазами, её кустистые брови делали взгляд хмурым и серьёзным. Всё время Акалия чувствовала, как её спину прожигает этот взгляд, и осознавала, о чём может думать взрослая женщина, которая увидела её в следах той злосчастной ночи. Акалия стала спать на прежней стороне. Она подходила в самый дальний угол, все разговоры замолкали, а когда укладывала голову на руку, то слышала нескончаемые тихие перешёптывания. Никто к ней не подходил, и никто с ней не разговаривал как прежде. Вся добросклонность и расположение к ней в глазах остальных превратилось в пыль. Ночами, которые стали для неё ещё холоднее, она вспоминала светлое время в своём Лагере. Солнце, нежно обогреваемое, не имперское — палящее. Людей, которых она знала и понимала, вместо тех, кто бросал на неё хмурые, косые взгляды. Лёгкий ветерок леса вместо колющего холода этого места. Она понимала: теперь ничего не будет как прежде. Днём Калия не давала себе помыслить об этом, но глубокой ночью, когда все засыпали, она тихо плакала от осознания того, что теперь никому не нужна. Если глава прознает о том, что она… Как она сможет взглянуть ему в глаза? А Хару? Мысль о нём заставляла сердце сжиматься от обиды. Теперь Хару для неё недостижим. Акалия остановилась. В ночной тишине, среди звуков сопения и ветра за окном, она слышала шёпот своего сердца. Теперь она не достойна Хару. Она уже никогда не сможет постоять с ним рядом, и да, чёрт его дери, пусть это было в её самых закоулках души, пусть это никогда бы и не стало возможным. Калия разумела, что она уже никогда не выйдет за него замуж. Возможно, этого бы никогда и не случилось. Такой добродушный, отважный, с редкой, но такой красивой улыбкой, он бы никогда не взглянул на неё. Но то, что у неё вырвали надежду, пустую, ничего не значимую ни для кого, кроме неё, ей становилось обидней вдвойне. Ей теперь не выйти замуж ни за какого. Как она будет смотреть в глаза своим родителям? Что они скажут, если узнают? Как ей дальше быть? Мысли о замужестве и родителях, вынуждали сердце замереть в ужасе и страхе, однако в голове теплилась тонкая ниточка мысли, что если никто не увидел, то и не узнает. И её честь, или остатки оной, останутся при ней. Акалия сотню раз продумывала: почему? Почему всё так вышло? Где была её вина? Это ведь она виновата? Да. Она. Все взгляды, стрелами направленные в неё, говорят об этом. Но даже в своих мыслях, под покровом ночной тишины, ей бы не подумать, что всему виной — он. Всё это время она избегала даже воспоминаний о нём. И когда перед ней всплывали золотые глаза, каскад распускаемых чёрных волос, ей казалось, будто на неё выливают расплавленное олово — везде, где её касались чужие мужские руки. Одни воспоминания о нём казались ей опасными: будто он услышит, будто почует их. «Нельзя исцелиться, притворившись, что тебе не больно. Но ведь время лечит?» — думала она. В одну из ночей, когда последние фонари были погашены, в сторону прислуги глубокой ночью шли, шелестя одеяниями, дворцовые евнухи. Створки тонких деревянных дверей раскрылись, и свет ручного фонаря отливал в добротной одежде гостей. Женщины подскакивали, под сонные бормотания, им стали светить в лица, наступая сапогами на ложа. Акалия узнала эту одежду, узнала эти движения и презрительные взгляды, бросаемые на всех. Она укрылась сильнее, старалась дойти до самого угла и затаиться, её сердце сжималось словно в предчувствии близящегося несчастья, кровь приливала к голове и отдавала в ушах, но руки холодило, как от снега зимой. Этого не должно было произойти. Это не может случиться снова. Она слышала приближающиеся шаги, женские недовольства и речи, приглушённые от страха перед главной прислугой дворца. Калию остановили, сдёрнули покрывало с лица. Путь по бескрайним коридорам был равен сражению. Она вырывалась как могла, пытаясь заговорить на нескольких выученных ею словах, просила и умоляла, но сильные руки безразлично тащили её через знакомые ковры и стены. Когда последняя дверь перед ней закрылась, она оглянулась, и ком застрял у неё в горле. Это была та самая комната, с которой началось всё. К ней стали подходить, тянуть свои руки незнакомые женщины, что-то обговаривая и наблюдая за ней, как за загнанным зверем. Акалия отошла назад, шаг за шагом пыталась уйти в понимании, что вторая ночь берёт своё рождение. Парниша быстро наматывал пояс вокруг талии, вертелись слуги, прикладывая украшения и расчесывая мокрые волосы, которые обматывали прядями вокруг головных спиц. — Она похожа на дворовую собаку в сравнении с наложницей Юлианой... — Сейчас ты оскорбил выбор его Величества? — Паренёк остановился, округлив глаза в страхе. Покрытый сединой мужчина молча следил за всей процессией, иногда кивая на подношения служанок в выборе тканей. Его глаза спокойствием речной воды глядели сквозь человека, жизнь которого могла прерваться в момент от такого заявления. — Следи за своим языком. — Он обернулся. — Эти стены успели увидеть множество женщин, среди которых были те, кто возвысился, как Феникс над горой. Никогда не угадаешь, перед кем сегодня стоишь ровно, и перед кем завтра склонишь спину. Заскрежетали широкие двери купальни, и в эту ночь вступила ещё новая девушка. Старик-евнух смотрел вслед уходящим, и ответ на вопрос родился у него в голове. — Взгляд. Евнух видел это, он — старик, через которого прошло множество женщин. Красота воду не пьёт, но имеет свойство приедаться, другим же может быть чувства, которые в глазах этой юницы плескались, как вода в кипящем котле. Ей не придётся говорить, дабы донести свою мысль, один взмах ресниц сделает всё и даже больше. Вот что привлекло его господина. Он знал императора с малых лет, и сам был мужчиной, и как любой мужчина понимал, что и эта загадка будет разгадана. За каждой ночью, укутанной тайной, под покровом страстей, наступает обычный рассвет.

***

Склоненная голова, покрытая дорогой тканью, в краях которой серебром отливал яркий свет этих покоев. Она знала, Акалия чувствовала его здесь. Как олень чувствует тигра, следящего за ним. Акалия и была этим оленем, но если охота на него кончится рано или поздно и конец известен, то её жизнь стала кутерьмой, в которой она же сама перестала иметь места. Когда так произошло? В чём её вина? Калия устала бояться, и страх этот порождает в сердцах безразличие, спокойное, как штиль. — Капитан, почему вы так поступили? Тишина медленно завладевала её разумом, долгая и томительная, минутой, что длилась годами. Калия слышала только шорох занавесей плетью, бившей по ней, и этого непрекращающегося столичного ветра. — Откинь покрывало, говори в глаза. — Похолодевшими пальцами она повиновалась. — Поступил как? Я взял то, что принадлежит мне. От наглого прямого ответа Акалия позабыла, как дышать. — Но... Но ведь... Но ведь я не должна быть здесь. Вы не говорили... Я не должна быть здесь... — уверенно завершила она невнятную речь. Его чёрные брови поднялись вверх, раскрывая удивлённый взгляд, который переменился в прежний безразличный, слегка покрытый насмешливой пеленой. Император улыбнулся, и эта улыбка никогда не была предзнаменованием чего-нибудь хорошего. — Это правда. Ты не должна быть здесь. — Он шагнул в её сторону. Так близко, что она услышала с этим шагом звон мелких монет на его поясах. — Но решать, должно или нет, мне. — Я была вверена империи залогом. — Хмм. Одежды пришли в движение, и каждый шорох ткани душил её. — Ты действительно не знаешь, что такое залог? Подбородок Акалии вздернули вверх. Впивающиеся в голову спицы сошлись по скальпу, оставляя царапины.  — Три года, на протяжении которых я могу сделать с тобой что угодно. Загонять, как дичь, стрелять в тебя из лука, как в мишень, или отдать своему услужившемуся чиновнику как временную потеху. Ты не знала, когда соглашалась на это? Это твоя вина. Ты принадлежишь мне, я могу делать с тобой всё, что захочется моей душе. Плотина терпения разрушилась под холодными словами, слезы начали растекаться по её вискам и щекам.  — Хватит рыдать!  Акалия стала трястись, пытаясь успокоиться под властным взглядом. Не помогло.  — Встань.  Её подтолкнули к огромному ложу, тонущему в шелках и легких занавесях, скрывающих его. Калия боялась, но больше она боялась неподчинения и того, что может последовать за этим. Её тело само сделало шаги, приближая к злосчастному месту. За спиной она услышала шелест одежд. Обернулась и упала ниц лбом у ног императора.  — Я буду работать от зари до зари. Не возьму больше, чем нужно для жизни. Не попадусь никогда вашим очам. Буду жить как мышь в норе, только, пожалуйста, я молю вас, император, отпустите меня. Я недостойна вас, я не должна быть здесь… Страх отуманил её, любое движение этого человека, и ей хотелось упасть и обнять себя. Никаких касаний, ничего. Его взгляд возвращал в ту ночь, разливая отвращение с головы до пят. И теперь, сидя на коленях в этих злосчастных комнатах, она, глотая слезы от обиды и страха, просила ответа. Ответа на её несправедливое несчастье.  — Со мной? – презрительно договорил он ее мысль. – Я тебе настолько противен?  — Я н-не... Тень императора нависла над ней, когда его облик был неотвратимой угрозой.  — Ты портишь всё, открыв рот. Для той ночи нужен повод? Ты ещё не поняла? Ты мой холст. Я буду рисовать на тебе то, что хочу, когда захочу и где захочу. Твои слезы, что орошают мне покои, — пустое. Думаешь умаслить меня ими? — Он рассмеялся, в чём-то зло и как-то наигранно. — Мне интересно, что из тебя выйдет в конце. Какой станешь картиной под моей кистью? Его рука коснулась ключиц и продолжила свой путь вниз сквозь слои платьев до завязок на груди. Ладонь протиснулась через них и зажала левую. Акалия дернулась вперёд, дрожа схватив его за кисть, пытаясь предотвратить непрошенные движения, на что он лишь пустил смешок, просунув другую руку под её ногами, подняв и положив на кровать. Молить нет смысла. Всё началось с шеи. Одежды стали нежно ластиться к его рукам, слушаясь его желаний. Касание чужого колена напрягло всё тело, мужчина сел между разведённых ног. Калия сгорала от стыда, её попытка привстать была пресечена властным взглядом позолотевших глаз. Он несказанно красив, завораживающей красотой пестрой змеи на траве, но насколько он красив, настолько же и ужасен, ядовит.  Она заплакала, заглушая рыдания ладонью.

***

 — Почему ты меня боишься, от чего эти слезы? Разве я над тобой измываюсь, разве я нежен сейчас? Но страх, который она чувствовала, был слаще всего, что он пробовал.  Ему это нравилось. Нравилось, что она его боится. Нравились её слезы, её невинность, которую он разрушал с каждым касанием. Он усмехнулся, подумать только, он император, перед которым преклоняются все, имеющий сотню женщин, желающих его обольстить, как злорадный юнец наслаждается девичьим плачем. Он думал о том, как она себя поведёт, когда узнает. Что изменится? Как меняется человеческая душа? И вот она, впервые в своей жизни надевшая струящиеся ткани, сидя перед ним на коленях, не смогла выдать ничего, кроме неверия. Что ты будешь делать? Извиняюще лепетать? Ласково вымаливать? Представлять, как мир стелется перед тобой? И быть может, если бы это было одним из всего перечисленного, он бы в тот же день отправил девушку работать на пост лечебницы для прислуги. Сразу бы потушил свой пыл и убедился в человеческой натуре. Но, к счастью для его интереса, он ошибся — как всегда, когда это касалось этой девчонки. — …Убить? Её? Он?   Первое чувство, его постигшее, было раздражение. То, что она с такими добрыми намерениями говорила о других, вспоминала со счастливым взглядом всех вокруг перед ним. Перед главным мужчиной империи, не посмотрев на него даже единожды больше секунды. Она? Готовая раздавать свои силы всем вокруг и полностью не видевшая его перед собой. И так было всегда. В дороге, где она мягко говорила и отвечала всем, разглядывая цветы и быстро срывая их под звук своего имени из уст Сиэра. Возле костра, сев возле него же, с благодарной улыбкой принимая еду из его, Сиэра, рук. Только перед ним эта девчонка — глухая стена. Даже здесь, во дворце дворцов империи, перед роскошью и мощью, словно она намеренно его не признаёт. Для начала было интересно, потом завлекло, но дальше глухость и немость в его сторону стали уязвляющими. Женщина, умеющая целить, — большая редкость. Стратегия: ослабить последний оплот вражеского отребья уже на его землях. Он мог бы стереть с лица земли их всех, и не раз. Но люди ценны только пока живы, нужно ли это ему? Он — Император и не имеет права тратить силы на женщин, детей и простой люд, ныне уже его. Император был молод по сравнению со всеми его предками, вступившими под венец правления. И ничто так не кружит голову, как юность, ничто не подпитывает её пожар, как власть. Властью он касался её в тех тёмных шатрах, властью повалил на своё ложе. В ту ночь он прорвался сквозь глухую стену. Это была всепоглощающая страсть, вырвавшаяся из него, когда в её голове он не нашёл ничего, кроме боязни и неверия, пока кровь в нём так и кипела, вот-вот расплавив жилы. И когда пелена похоти, вседозволенности отошла, под женскими платьями оказалось обычное тело, мгновение наслаждения не было хуже или лучше всех предыдущих. И ради чего всё это? Власть? Зачем ему в ней отстаиваться? Интерес? Нет. Удивишь или обрадуешь его девственностью? Стонами порадуешь мужское самолюбие? Когда в нём зародилось желание завладеть всем человеком, остаться в её глазах одним единственным, застолбить навсегда себя в ней. Когда такие эгоистичные цели прорвались из своей скорлупы в нём? Почему россыпь каштановых волос кажется необычайно красивой на синем? Белая спина изгибами хребта приливает кровь, а отводимый взгляд мокрых ресниц возбуждает сильнее? В той ночи сколько бы он ни пил ее, как бы ни пытался, что-то низменно-мужское принуждало насытиться, запомниться. Это началось в первую же встречу. Именно тогда. Знала ли, могла предположить она, что доброта станет тем, что приведёт её сюда? Нет. Она даже не ведает, как её слезы, стоны и мольбы распаляют его. Он хотел её на протяжении глубокой ночи. Заклеймил своими укусами в моменты самого пика, сильной хваткой оставляя синяки на нежной коже. Но он понимал, как поступил. Женщина не имеет мочи поднять голову, женщина имеет немногое. Чувство неправильности совершённого им преследовало его подкормкой ненавязчивой, но такой живучей мыслью. Ответственность, терзавшая в тихие минуты, сменилась себялюбивой надменностью. Не долго ли он ждал? Он ли виноват? Виноват ли? И ведь можно ему немного развлечения, чуточку, чтобы развеять скуку? Ведь он заслужил это — первый Император половины континента. Чего стоит жизнь одной женщины под ним? И всё-таки сделанного не вернёшь. Он облегчит ей судьбу, расплатится с этим. Будет достаточно. Но... Жаль, что всякие глупости, потехи, перерастают в наваждение. Он объявит её в гарем, где она переживёт в спокойствии свой срок и уедет с приданным, одарит подарками и успокоит раненое сердце. Но как выходит так, что он снова возвышающийся тиран и она льёт свои непрекращающиеся слезы? Ведь сейчас он просто должен возвести её в ранг в соответствии со всеми правилами, просто сказать несколько приятных слов... И её должны провести в светлые покои. Самое интересное, зачем ему это? Почему...? Вот оно. Её мольбы, просьбы. Отпустить? Работать от зари до зари? Что-нибудь и всё, только бы не он? Она? Он — правитель, его рассвет в самом пике, любая женщина ляжет под его взглядом. Но не она? Почему всегда трясется? Почему рыдает, боится, дрожит при виде него? Внешне спокойное лицо не выдавало его мыслей, но в уголках глаз расцветала злоба. Он был молод, эгоистичен, в чём-то покрытый холодностью и отстранённостью от земных низменностей. Но рядом с ней он испытывал только два чувства — любопытство или горечь от уязвленного самолюбия. Он проделает задуманное, к тому же два посещения девицы его покоев не остались незамеченными. Удивительно, как легко насыщается пламя, которое сжигало холодными ночами и солнечным днём. С ранними лучами солнца император вступил в новый день. По-утреннему хриплое «Войди». Высокие двери покоев отворились. Главный евнух в поклоне приближался к стоящему спиной мужчине. Вокруг них тихо и незаметно служанки ожидали приказа, пока младшие евнухи, торопясь, вытаскивали пояса, кафтаны и прочие одеяния. — Господин, Солнце Империи, сегодня прибудут дары и подношения из Диолинии и Ажарии. Также послы из… Служанки аккуратно придерживали чистое одеяние — опашень, обшитый языками пламени серебром на шее и рукавах. Под недовольным взглядом чёрных глаз его отложили в сторону, показывая следующее. — Купальня. Старший евнух склонился в поклоне. — Да, мой господин, готова. — Девушку введи в гарем. Евнух бросил взгляд в сторону ложа.  — Как накажите, солнце Империи.