Императорская Наложница.

Она бы никогда больше не повторила этого. Никогда бы не стала, закрыв лицо, крадучись, рассекать ночью центральную площадь Среднего дворца. И Калия, простая прислуга низшего ранга, не подумала бы залезть одной ногой на ступень деревянной беседки Сада Тихих Вод. Чужая ходьба под тенями, неслышимая и невидимая никем на белом снеге, кроме неё. И не знай она, что он крадучись рядом, не осмелилась бы и подумать о таком. Безмятежный голос велел ей: — Поднимайся наверх. — Я не посмею. — Давай. Когда последняя ступень была пройдена, она в страхе замерла около перил. — Ну вот, а ты боялась. Акалия задыхалась в тихом ужасе и пыталась спрятаться за перилами, если вдруг явится малейший шорох. — Ваше... Величество, если кто-то увидит эту служанку здесь, ей несдобровать. Земля была безлюдна, тени необычны, сам средний дворец, виднеющийся до горизонта, словно не должен быть виден, и тишина. Не шелохнётся и ветка, покрытая снегом, слышна даль. А у Акалии же тревожилось сердце, предчувствуя что-то иное, чем красоту. Словно не слыша её, император продолжал восхвалять ночь. — Посмотри, отсюда хорошо видна площадь и торцовые стены, а звёзды к зиме становятся ярче. Акалия быстро прошлась глазами, ничего не различая в темноте. — Здесь высоко. — Это не высоко. Высоко там. Он подошёл сзади, расставил руки по бокам от неё, захватывая плен, спину девушки прожгло словно огнём. — Посмотри вправо, там за персиковыми деревьями главный дворец. — Император опалил её горячим дыханием. — Помнишь? Оттуда виден каждый ручеёк и каждое деревце, небеса над тобой, звёзды ближе, ты ближе к ним, а все императорские владения будто на ладони. Акалия молилась небу, дабы никто и ничто её не увидело и никаких ушей не коснулись эти речи. — Эта... Служанка помнит все прелести, даруемые ей вашим величеством, но, пожалуйста, господин, позвольте мне уйти, я не имею права стоять здесь. Император сдержал разочарованный вздох, оперев об женское плечо подбородок, он рассматривал тонкую Луну, согревая своим телом девушку. — Может ли эта женщина спросить у вашего величества? Господин слегка кивнул на её плече. — Каков срок моего отбывания здесь? Шесть лет. Должно быть, это три обещанных года и три... три, — Акалия не могла осилить словами жизнь, дарованную ей в гареме и теперь, — ещё три года? Два года уже прошло, и осталось четыре. Он задумчиво смотрел в даль, рассматривая тускнеющие фонари. — Четыре. Пусть будет четыре.   Из-под тени деревьев на них смотрели две женщины: одна из которых, одетая в меховую накидку с пышным лисьим хвостом на вороте, — наложница Хати. Служанка дёрнула её за рукав, шёпотом рассекая воздух. — Госпожа, госпожа, та служанка не врала, и это оказалось правдой! Что же делать? Что же...

***

— Акали! Акали! Где эта девочка? Акали! — Тебя зовёт госпожа! — Что? — Почему нашу Акали? Мужчина с весёлым радостным возгласом отдернул женщину: — Радуйся, дура! О её умениях прознали во дворце Полнолуния.   Нервное ожидание иголочками кололо всё тело, тяжёлые шаги смешивались в темноте дворцовой комнаты. Сквозь тусклый свет окон, покрытых тёмной бумагой с загадочными письменами, прокладывалась дымка тлеющей палочки благовоний. Акалия сидела на коленях долгий час, пригнув спину, волнение томило её тяжестью в животе, от которого хотелось вырвать. Послышался звук вороха одежд, лёгкое позвякивание, и деревянные створки распахнулись двумя прислужницами. Перед ней предстала самая младшая Верховная наложница Императорского Дворца. — Эта служанка несказанно рада, что будет прислуживать Вам сегодня. На приветствие госпожа сдвинула брови и опустила на лицо раздраженную усмешку, мотнула головой и буркнула рядом стоящей девице что-то на другом языке. Пустая и огромная входная комната казалась сейчас Акалии маленькой норкой с тяжёлым и томным воздухом. Госпожа вытянула ногу, которая оказалась натертой от обуви мозолью. — Эта служанка поняла. Умелыми руками она намазала мазь и под предводительством служанок дворца озвучивала ингредиенты, обмазывая сначала себя, ожидая несколько минут, и переходила к лечению наложницы. Калия собирала свои лекарства на полу и не заметила, как в комнате остались только она и наложница. Неожиданно госпожа прервала сумрачное молчание и вздернула её за лицо, прошлась ногтем по подбородку. — Значит, ты смеешь ублажать его величество, пока мы заняты? — Что? Эта... Эта служанка... Акалия почувствовала, как чужой мизинец впивается ей в нижнее веко. — Тебе никто, никто не давал права говорить. Слушай меня, такая грязь, как ты, — пустое развлечение, сущий миг для его Величества. И впредь, если я увижу тебя ещё хоть единственный раз вместе с ним, выколю твои глазки, поняла? Акалия испуганно закивала и обомлела. Она в ужасе смотрела на возвышающуюся фигуру: в длинной струящейся юбке синего цвета, приталенной на тазу и обрамляющей груди, через шею такая же ткань — на величественную наложницу императора. Калия задыхалась в страхе и немощности. Она хотела извиниться, хотела рассказать свою долю и попросить помощи, но у кого? Глаза госпожи источали презрение; будет ли она верить ей? Дверные створки соседней комнаты открылись, и госпожа продолжила свой путь, давая указание служанкам: — Вышвырнуть её.

***

— Ну как? Одарила ли госпожа чем-нибудь? Акали, ты бела как снег. — Акали, нам принесли на стирку марлю с королевской кухни, через неё процеживали, несколько раз, наверное, уж точно, ромашку, можно ли её вскипятить? Отдаст ли она ромашкой? Хоть чуть-чуть? Гаррим заболел... — Нет... Нет... Всё хорошо... Хорошо. Д-да, она может... Может... Акалия тряслась как осиновый лист, казалось, грудь заледенела от страха, а холод вокруг был летним зноем. Что делать? Что делать? Что же делать?.. Она всё время думала, что же сказать господину? Как бы отвадить от себя такую стихию? И она готовилась к этому, собиралась мыслями с утра до кромешной тьмы, когда ложилась спать. День за днём, ночь за ночью, и уже позабыв об этом, пока, прикрыв дверь, не увидела мужскую спину за своим столом. — Ваше величество... Господин. — Здесь всегда так прохладно? — Да, Ваше Величество. Почему-то он зло усмехнулся своим мыслям.  — Согреемся чаем. Акалия тихо набирала старый чугунный чайник, растопила печь на кухне мелкими щепками и корой от дров, согрелась и ждала, придумывая, что она сможет сказать ему, а глубоко в сердце надеясь, что он и вовсе ушёл. Стоило ей увидеть пустой стол, как расплывшаяся радость в груди затопила её, а увидев императора лежавшим на её тахте с книгой в руках, также затопило её разочарование.  — Извините за ожидание, господин. Император аккуратно встал, надел сапоги, не прекращая читать, вытянул стул и сел. Акалия стала расставлять старые глиняные кружки. Он бросил мимолётный взгляд, который перевёл опять на страницы. — Ты не умеешь заваривать чаи. — Перевернув книгу, он потянул руку к чайнику, который Акалия еле удерживала. — Для начала дай заварке нормально взяться. Проследи, чтобы человеку было на что смотреть и чем восхищаться. — Он встал, размял плечи и вытянулся над ней. — Твои пальцы не настолько огрубели, поэтому не сжимай ручку, раскрывай их, как бабочка раскрывает свои крылья... Не стой над душой гостя и не смотри на него в упор, выровняй спину, придержи кисть ладонью в знак уважения и разливай: медленной струёй, тихо и невесомо. Акалия заворожённо слушала тихий баритон, смотрела на умелые движения рук императора. Не дело делало человека, а человек дело, здесь и сейчас она это поняла. Император разливал чай в старые глиняные кружки в маленькой комнатушке, в тусклом свете от фонаря, а ей казалось, что она стоит перед ним во дворце и всё это действо было заполнено умелыми движениями, в которых она терялась. И, сделав глоток, ей показался напиток в разы вкуснее.  — Вам нравится? — Если метлу заварить в кипятке, получится схоже. — Простите, но у нас есть только это, может заварить вам травяной сбор? — Знаешь, что такое горная сокровищница? Это сбор множества трав, собранных в предгорьях, его заваривают и бедняки, и богатые. Основное растение там — это жасмин. Он отдаёт нежным вкусом, но я его не понимаю.... В тишине они распивали чай, согревавший их тела. Под внутренние думы Акалии император встал, расправился под тяжестью меховой накидки. И она не сдержалась перед мыслями, топящими грудь и беспокоящими сердце. Всё это неправильно. Всё это невозможно. Акалия резво встала своенравно, коснулась его ног и упала на колени.  — Эта слуга, эта раба молит Ваше Величество — своего господина — о снисхождении...  — И, о чем же она молит?  — Пожалуйста, прошу Вас, забудьте эту женщину. Она недостойна Вас и оскверняет Ваше Величество. Пожалуйста... Правитель преподнёс кружку к губам, тихим взглядом рассматривая говорящую.  — Почему мне могут указывать, что делать? Ты не подумала об этом?  — Эта раба боится за свою жизнь, она искренне счастлива видеть Вас и искренне рада, но... Кто она? Сев и закинув ногу на ногу, император расслабленно смотрел на нее, выдавая из своих уст легкий ответ, который ввёл ту в оцепенение.  — Я дарую тебе ранг. Согласна?  — Молю вас, не надо! Молю, господин, только не это. — Тихо захныкала девушка, сильнее сжимая в руках ткань мужских штанин. Правитель резво наклонился, глядя прямо в глаза собеседницы.  — Что же в тебя вселило ужас? Акалия опустила взгляд, пряча его от всезнающих императорских глаз. Но глаза мужчины уже блистали в догадке.  — Кто это был? М? — Он приблизился к ее лицу. — Не скажешь? Она с серьёзностью вскинула взгляд в сопровождении растерзавших её дум.  — Ваше Величество понимает, что это неправильно. Что... Но янтарно-переливающиеся глаза остановили её. — Я могу заслонить одной ладонью небеса. — Он наигранно склонил голову в бок. — И разве я не даю тебе то, что сделает... — он провёл по её лицу пальцем, задумчиво обводя нежную кожу, — это правильным, чтобы в жару было прохладно, а в холод тепло? Я не хочу! Я не хочу всего этого. Не хочу! — Вспомни совет, который я тебе дал. «Не верь, не бойся, не проси». Она не просила, она не верила в его слова, но она боялась.

***

— ...А деньги, которые были собраны, между делом, всеми нами на милостыню, он воровал... И у кого? У немощных сирот и стариков без присмотра. «Отбирал лучших девок нашей деревни и даже тех, кто был в преддверии свадьбы... Несколько покончили жизнь самоубийством, да простит их Бог...» — Мальчик-прислужник прекратил свою речь, император приложил листы к губам. — У моих уважаемых чиновников и советов министров остались вопросы: почему человека из вашего лона казнили ранним утром? — Ваше величество, солнце Эрианстана, согласно законам, мы должны были провести суд над ним здесь, в стенах дворца... — О каком законе вы всё сейчас лепечете? Он полчаса озвучивал то, что не дошло до ваших ушей? — указал листами в сторону слуги правитель. — Господин, разве пристало нам отменять правила, не нами составленные? И к тому же чиновника первого ранга могли злостно оклеветать... В сущем раздражении император швырнул листы доклада. — Да? То есть, если бы в одном из таких подвалов нашлась ваша дочь, чиновник Ахли, обезвоженная и прикованная цепями, только потому, что она понравилась глазу... — Император указал на другого несогласного, чиновника Дали, — я должен был подумать о том, сколько времени понадобится ему для того, чтобы доказать, что то, что я вижу, не заговор и клевета? Чиновник побледнел и возмутился: — Господин, дело ведь в другом... — Нет, Ахли, дело в справедливости. Если бы там оказалась одна из ваших женщин: — император обвёл взглядом всех присутствующих, — мать, тётя, сестра, дочь, племянница, вы бы потребовали живьём его закопать, но нет, в ваших глазах его жизнь не одно сплошное преступление, а сущий заговор. — Господин, сравнивать жизнь прислуги и жизни высокородных женщин неразумно, это были его рабыни... — Иней, ты что это, — насмешливо уточнил император, опершись подбородком о кулак и закинув ногу на ногу, сидя на возвышении трона, — со мной торгуешься? За жизни? Хм? — Пожелтевшие глаза грозили всю жестокость мира нижестоящему, и лишь одно нерадивое слово дало бы этой жестокости выход. Слово император ждал, но слов не было у чиновников. Была только тишина, тяжёлая и угнетающая, накрывшая, словно железный купол всё. Император безразлично бросил взгляд вбок, незаинтересованно продолжая: — Справедливость заключается в том, чтобы не отличать лицо высшей женщины от лица низшей. А по поводу денег вы всё молчите, понимаю ли я правильно, что вам не жалко ни своих денег, ни детей и стариков, не получивших свою долю? Высокие двери тяжело скрипнули, в зал влетел запыхавшийся евнух, быстро склонившись в поклоне, он побежал к старшему евнуху, стоящему сбоку от императора. Тот нашептал ему на ухо что-то, свободно размахивая руками с веселеющей улыбкой на лице. Старший евнух покрылся бледностью и выглядел удивленно, что привлекло внимание его Величества, уже перечитывающего отчёты о границах. Когда переговоры между ними кончались, Амир протер рукавом вспотевший лоб и склонился над господином. — Ваше величество, есть новость, которая вас удивит. — Говори. — Одна из ваших наложниц понесла. Этот мир, возможно, увидит ребёнка Его Величества. Очередь настала за императором шокировано взглянуть и переспросить.

***

С раннего утра начался переполох в тихих задворках низшей прислуги. Эйра и Акалия разбирали веточки арака, когда увидели процессию, идущую к ним. Прислуга главного дворца отличалась не только красотой лица, но и плотностью казённых одежд, и если Акалия, одетая в тысячу тонких платьев и обмотанная с головы по пояс плотным платком и обносившимся кожухом, то её сверстница-служанка накинула на плечи одну плотную дублёнку из бараней шкуры. Эйра согнула спину в приветствии, поддерживаемая за руку Калией. — Встаньте, встаньте, мы с великими дарами от господина. Вот, позовите Фелиана. На крыльце оказалось три мешка с сушеным мясом и один пшена. — Каков повод для таких подношений? — Как же, старуха, не знаешь, когда весь дворец гудит как улей? Женщина императора беременна, намечается счастливый год. Акалию новость пронзила стрелой удивления, она шокировано взирала на подношения, на мужчин, которые затаскивали мешки с шумом, звенящим в ушах. — Ты не рада? — А? Евнух подошёл к ней, сощурено взирая. — Ты не рада тому, что у императора появится ребёнок? Пока все воздают хвалу Богу, ты стоишь как вкопанная. Она посмотрела на него большими глазами, а в голове родилась мысль, от которой натянулась улыбка на лице. — Я очень рада этому, да благословят небеса ребёнка, и да здравствует Император!

***

— Как это могло произойти? — Этого не должно быть. — И все-таки это произошло. Подумать только, мы думали, будет Линь, а оказалось... никак не она. Говорят, ей уже пришло письмо от отца, который был разгневан и недоумённ тому, как она могла уступить место матери первенца. — Но все меры были соблюдены и... — Почему вы так печальтесь, господин? Видимо, чрево этой женщины благословлено и одарено плодородием от Бога, раз уж она смогла понести от вас даже через... Главный евнух неловко замолк, словив пару серьёзных взглядов. — А не подкупили ли тебя, дорогой ученик? Главный евнух бросился глазами к императору и старшему евнуху — своему некогда учителю. — Господин, учитель, разве мог этот презренный раб сделать такое? Даже мелкая букашка боится за свою жизнь. Старший евнух устало вздохнул. — Хорошо, в северном крыле собрали дары для девушки, а в восточном проводится процессия перевода её в ранг, иди туда и регулируй дела. Дверь за слугой захлопнулась, и старик взглянул на господина. — Знаю, что это неуместно, но, Ваше Величество, я, как и многие из дворца, рад вестям. Император приложил руку ко лбу и косо взглянул на него, выражая всю степень озабоченности от неожиданного явления в жизни. За дверью послышался громкий голос: — Дайте дорогу её Высочеству Вдовствующей Императрице, матери солнца! Император молча выразил всю тщетность бытия, встал в приветствии, когда высокие двери распахнулись и в комнату восшествовала императрица. — Я рад приветствовать Вас... — А я рада слышать новости. — ...Матушка. — Подумать только, я скоро увижу продолжение династии. — Матушка... — И я ещё даже не при смерти, к моим молитвам прислушался Бог! Увидев недовольное лицо императора, императрица прекратила свои оды. — Ну что? Что? Чем он недоволен теперь, Амир? — Госпожа, господин ещё пребывает в неожиданности. — О, Всевышний. Мы, конечно, ожидали, что первенец будет от дочери Линя, но... Беззвучная девчонка переплюнула в этом трёх супруг императорского дворца. Как же так вышло? — Это была случайность. — О, а ты забыл, что от «случайности» рождаются дети, мой дорогой? Повелитель ответил злым взглядом. — Мне всё равно, кто будет матерью, главное, чтобы ребёнок родился здоровым, в свои двадцать четыре года у твоего отца было четыре дочери и трое сыновей. — В чëм же смысл, матушка, если из всего этого выводка остаётся один? Императрица смолкла, удержав лицо. Она вытащила из рукава толстый плетёный браслет. — Отнесёшь это новоиспечённой госпоже.  Браслет перекочевал в руки старику. — Когда в последний раз ты был с ней? Не получив ответ, она требовательно позвала: — Амир. Старший евнух пролистал журнал. — Четыре месяца назад. — И всё. — Господин не посещал гарем на протяжении последних двух-трёх месяцев. Только покои наложницы Юлианы и Линь... — Только ты, Амир и матушка можете меня выводить из себя без последствий. — Устало и обречённо вздохнув, проговорил он сам себе и безучастно посмотрел в потолок. Листая журнал, императрица не обращала внимания на изречения властителя империи. — Гарем должен быть посещён раз в пять дней. — В десять, госпожа... — неловко прочистил горло евнух. — Раз в десять дней или два раза в месяц — изменения в уставе гарема, введённые его величеством. Императрица косо взглянула на сына. — Если бы ты совершал хотя бы часть из того, что возлагается на императора в отношении гарема, на половину жизни империя быстрее бы увидела продолжение династии. — У меня нет времени возиться с женщинами. — Эгоист. Кто тебя просит с ним возиться? Породи мне внуков!.. Дай покинуть мир с гордо поднятой головой члену императорской семьи!...

***

Император вошёл в светлые, просторные покои, укутанные коврами и тяжёлыми занавесями, камин одаривал теплом, в каждом углу ютились сундуки с подарками. — Мой господин... Навстречу встала девушка. — Здравствуй, поужинаем. — Сразу прервал вторую часть приветствия император, безучастно шагая вперёд. — Я позову служанку, чтобы она накрыла, мой господин. — Не нужно, я всё разложу. На стол легли сладости и фрукты, верблюжье молоко с мёдом и горные орехи, тонкие лепёшки с сытной начинкой из мяса и грибов. — Как ты? — Божьей милостью я прекрасно себя чувствую. Пояс на верхних рёбрах женственно подчёркивал наливавшуюся грудь и округлый живот. Не нужно лишних слов, чтобы понимать, что она носит под сердцем. Очень много послов, едва ли Линь, Юлиана и Хати справляются от зари до глубокой ночи. И они прожигают его ненавистным взглядом, спрятанным между ресницами. Было ясно как божий день, что они не хотели это разгребать и как разочаровались в его выборе. Ох, если бы только это был его выбор. Император не хотел иметь детей, и все в гареме понимали это, ведь стоило открыть глаза после ночи, проведённой с ним, как над тобой нависали евнухи с отваром и выдавливали из тебя следы былой страсти. Но все-таки это случилось. Красивая, женственная, с нежностью в движениях, мягким взглядом, волосами цвета пшена и светлым образом. Линь — прекрасный помощник. Юлиана — приятный друг, но корыстная женщина, что не делает её хуже, Хати — вспыльчивая валивийская кровь, ребёнок. И недавно явившаяся в его жизни безродная девчонка, кто бы мог подумать, интересный ночной собеседник, собеседник тишины и покоя. Голубые складки платья, пересекающий по локтям белоснежный палантин. Идеальный образ будущей матери. Такая красивая и безразличная для него. Но ребёнок есть ребёнок, он даст всё то, что полагается матери наследника. Император заставил себя улыбнуться и положил ладонь на женскую руку.  — Как твоё самочувствие? За окном неспешно метелило, а в комнате веяло теплом, благовониями и сладостями.

***

Ночь.

Сторона низшей прислуги.

Женские дни начались неожиданно, и она хотела лишь забыться тихим сном под холодную ночь. Желание быстро бы исполнилось, не увидь она господина, сидевшего на ее тахте, оперевшись спиной об стену, с опущенной головой к колену. — Ваше Величество, эта служанка рада вас приветствовать. В ответ была тишина. Акалия хотела успокоить беснующееся тело спокойным сном, но её желанием никто не руководствовался здесь, а она привыкла, поэтому подошла к другому столику, взялась за ступу и стала молоть травы, заливая их водой. — Подойди. Она тихо прошагала обратно и встала на колени перед ним. — Эта служанка поздравляет Ваше Величество, солнце Эрианстана, и желает благословения и крепкого здоровья будущему наследнику. Господин скривился и стукнулся затылком об стену, он осмотрел девушку с ног до головы, и каждое его слово отдавало горячим дыханием в комнате. — И до этих мест дошло? — Сегодня утром пришли раздавать мясо и пшеницу. — Раздевайся. Акалия в неверии посмотрела на него. — Г-господин, сейчас холодно, и будет ещё холодать ночью... Император может замёрзнуть… — Согреем друг друга. Акалия, сгорая от стыда, покраснела и разлилась в блеении. — Эта... Эта служанка не может... Не может прислуживать сегодня господину... Она не может. Господин, у вас ведь будет ребёнок... Напоминание резануло слух, и правитель скислил лицо.  — Может, я хочу ещё одного? Он потянул Акалию к себе, посадив на тахту, пока она раздумывала, как одновременно говорить и дышать, стал показывать на свет уже нижнюю рубашку, откинув всю верхнюю одежду. Служанка оперлась руками в его предплечья, ладонями сжимая тёплые мышцы.  — У этой... этой служанки жен... женские дни, и она не... нечиста… — с широко раскрытыми глазами выдала она. Император тихо рассматривал её, осторожно распутывая из-под плотного платка.  — Удовольствием можно принести многими способами. Она недоуменно посмотрела на него. А он блеснул рукой в перстнях.  — Сядь передо мной. Рука потянулась к ней, огладила щеку и остановилась на губах. Сама невинность.  — Расстегни ремень. Калия в тихом ужасе коснулась мужской бляшки. Они делили ночи вместе, но сейчас это казалось ей до убийства интимным и невероятным. Когда дрожащими руками она справилась с этим, то вопросительно посмотрела на него снизу вверх.  — Дальше.  — Дальше... пуговицы? До Акалии стало доходить. Когда она чувствовала его внутри себя, она старалась не смотреть, но теперь коснуться и видеть это... Она всхлипнула, посмотрела на императора в немой просьбе.  — У меня нет терпения.  — Господин, пожалуйста. Я молю вашего снисхождения...  — Не заставляй меня повторяться. Я сегодня крайне зол. Дрожащие пальцы легли на твёрдый пах. Она в страхе потянулась к мужским бёдрам, отключив голову в простой попытке выжить здесь и сейчас. Коснулась горячего члена, вытащив его из оков ткани.  — Ты же знаешь, что с тобой будет, стоит тебе едва клацнуть зубами? Отвратительное тепло заполнило рот. Правитель запустил руку ей в волосы, управляя размеренным тактом. Стоило на секунду откинуться вверх, как слюна на члене остывала и омерзительно охлаждала губы. Калия сжалась внутренне. Нужно потерпеть, нужно пережить и это. Стараясь не глотать слюну, та стекала по подбородку, сочась холодком, она зажала губы, чтобы остановить это, на что получила звонкий выдох и следом мужской приглушённый стон. Чувствовалось всё в удвоенном состоянии: каждое движение, каждая венка, перевивающая ствол, каждый полустон. Спроси её, сколько это длилось, она бы ответила — вечность. Движения головой вниз-вверх, мокрое лицо, колючие волоски на чужом паху, раздражающие кожу. Но когда движения императорской руки стали сильнее, резвее и жёстче, ей вспомнились их ночи, конец был схож: жёсткий, быстрый. В последнем движении на голову надавили с силой, Акалия едва не задохнулась от того, как мужское естество врезалось ей в гортань, но то, что во рту стало разливаться тепло, утопило её в ушате отвращения. Она завозилась, впиваясь ногтями в мужские ноги. Но ему, сильнее давившему на её голову, пребывающему на седьмом небе и приглушённо стонавшему ей в затылок, не было до этого дела. Только когда мужская хватка ослабла, когда влажное и сбивчивое дыхание на миг прекратилось, Акалия отскочила назад, путаясь в мыслях, в платье, в отвращении ко всему живому. Обойти в темноте стол и стул было невозможной задачей, и она вырвала на пол. Подошедшего императора окатила таким взглядом презрения, которого не позволяла себе никогда. Она не будет лить слёзы. Не здесь, не перед этим человеком. Да и слёз уже не осталось, в груди только ядрёное чувство несправедливости и злости. На кончике языка застыли ругательства, но это того не стоит. Пусть она и ничтожество, жизнь есть жизнь, и её можно изменить. Всего-то четыре года. Когда ей оставалось шесть лет в гаремных стенах, она была счастлива, теперь всего-то четыре года. Четыре грязных года, и она вернётся к родителям и друзьям, и ничто на этой земле не могло заменить родного крова и знакомых с младенчества мест. Пусть не выйдет замуж. Пусть состарится одна, но её жизнь будет принадлежать ей и никому более. Ещё днём, как же она надеялась, что он забудется в кутерьме и праздновании благой вести о рождении наследника, но и здесь прогадала. Перед носом пристала золотая цепь, переливающаяся на мужской руке. — Тебе подарок. Наверное, глаза выдали всё, что она хотела сказать, и он, как обычно, прочёл это, раз уж издевательская ухмылка скользнула по его лицу. Цепь завертелась на указательном пальце. — Неужели настолько ненавидишь меня? Сильные используют власть и подчиняют слабых, слабые подчиняются сильным — таков закон. Посмотри на мир вокруг: тигры едят оленей, господа живут на рабах, даже в книге, которую мы читали, — император кивнул в сторону стола, — так. Я спрошу ещё раз: хочешь получить ранг наложницы и жить припеваючи? Блеск в его глазах убивал в ней всё желание отвечать. Акалия усмехнулась под спущенным каскадом волос, а в её интонации император внезапно почувствовал остриё меча. — Нет. Я хочу спокойно отбыть четыре года, помогать тем, кто нуждается, и изучать новое. Я хочу спокойствия, Ваше Величество. — Хорошая мечта — желать спокойствия, однако жизнь — это буря.

Ночь в восточном крыле.

— Что?.. Остановись! Влажные поцелуи покрывали шею, проникая через ворот, обшитый золотой нитью. Вся сила женских рук уходила на то, чтобы удержать мужское тело, придавившее её к стене. — Я больше не могу терпеть. — Идиот! Наш уговор завершен, чего тебе ещё нужно? Ты должен исчезнуть, как и обусловились. — Этот слуга знает, что от него требуется, но дайте ему в последний раз насладиться вашей усладой. Под натиском двух людей тонкие створки внутренних покоев разошлись, и оба рухнули на пол, застеленный коврами. Многослойный шёлк, нежно препоясанный, начал покидать тело. Одежды евнуха сдёргивались вверх. Каждое касание, каждый вздох были приглушены теменью ночи, и стоило мужчине толкнуться в женское лоно, как эту темень разрушил стон удовольствия. Резные шкатулки из слоновой кости и красного дерева, золотые украшения, ткани, обшитые серебром и камнями, дары из каждого уголка мира — все эти немые свидетели покрывались светом звёзд, обличающим тайну двоих. В преддверии наслаждения женщина случайно бросила взгляд за плечи любовника и содрогнулась, увидев янтарные глаза, сверкающие в темноте. Она оттолкнула от себя мужчину и стала спешно заправлять платье. — Господин... Г-господин... Это... Это всё... Император вышел из тени, оглашая своё присутствие тишиной, холодом и смертью. — Он, он меня изнасиловал! Этот ублюдок посмел коснуться женщины императора! Это всё он! Он! Слёзы полились по багряным щекам, и, запыхавшись, светловолосая наложница взирала на императора, пытаясь выловить в нём жалость, указывая на испуганно замеревшего слугу. На мужском лице расцвела улыбка, холодная и красивая, как тонкая сталь ядовитого клинка. — Матушка очень расстроится. Очень.