Императорская Наложница.

Раннее холодное утро было привычным для этих людей, но сегодня едва успела тонкая полоска предрассветной зари прорезать тьму, как шум и гам заполонил эти стены. Акалия через сонливость и колющий холод наступила на ледяные доски, укутавшись, как во вторую кожу, в стёганное одеяло. Старуха Эйра склонилась к земле, отдавая молитву Богу, а она, ожидая, взглянула через окно на огни фонарей. Калия шла с толпой, придерживая наставницу. Она помнила эти мраморные ступени, эти склоненные деревья и ю́Бирвернула взгляд в пол, не те воспоминания, которые хотелось проживать. Всё вдруг замерло, толпа разлилась в тихом шёпоте, несвойственном этому месту. Акалия подняла глаза и сквозь чужие головы, сквозь разношерстную толпу увидела картину, окатившую её сначала неверием, а потом и лютым ужасом, навеки запечатлённым в памяти.

***

— Мой господин, мой господин! Весь дворец трепещет от вашего бессердечия! Старик-евнух отбивал тростью цокот в стенах оружейной в поисках императора за бесконечными стеллажами со сверкающей серебром сталью. — Как вы могли так поступить?! Император рассекал воздух тонким лезвием сабли, вытанцовывая над землёй движения смерти. И когда оды о его бездушии из стариковских уст на миг замолкли, он вставил спокойным тоном: — Я застал её с посыльным-евнухом. Прямо в восточном крыле, на полу. — Г-господин... Лёгкие слова из уст повелителя пронзили евнуха болью в сердце, он сжал в кулак халат на груди и прислонился к земле. — Послушай меня, послушай меня внимательно, старик. Если что-нибудь подобное ещё раз произойдёт, я избавлюсь от всей дворцовой прислуги разом. Ибо вы не следуете своим обязательствам, мне, как хозяину, ни к чему выполнять свои. Помнит ли твоя голова, как алеет мрамор дворца? Евнух, посыльной от семьи этой женщины, каким-то образом смог получить одежды прислуги: либо украл, либо перекупил, а может, убил кого-нибудь. Он имел наложницу гарема по углам в течение не одного месяца, пока вы этого не замечали. И кончится всё это должно было тем, что этот отпрыск занял бы место главного наследника, моего наследника. Смешно и задорно. — Когда сабля перекочевала с левой руки императора в правую, он обратил внимание на слугу, беспрестанно и незаинтересованно. — Тебе не смешно, Амир? Старший евнух схватился за сердце и оперся об трость. Если кто-нибудь прознает, на голову повелителя свалится небывалый позор. Женщина посмела наставить ему рога и понести от любовника, который попал в стены этих дворцов. Их всех отправят на плаху... — Что вы с ним... сделали, повелитель? Этого ублюдка нужно поскорее лишить жизни. Император, рассматривая копья, холодно бросил: — Его обглодали охотничьи псы за пару со сторожевыми. — Достойная смерть для червя, мой повелитель. Император обратил внимание на наконечники стрел. — Наложницу тебе уже не жалко? Старик бросил холодный безразличный взгляд сизых глаз. — Каждый должен знать своё место. Вдовствующую императрицу хватил удар, она лежит с буйной кровью в голове. — А... Взрослых нужно беречь. — Она рыщет отовсюду, и на Вас, мой повелитель, обрушится весь вес её кары!  Император шутливо бросил: — Значит, беречь нужно меня. Он накинул на плечи чёрную шубу, прошагал к выходу. Деревянные двери раскрылись, тягуче пропели железные створки. В глазах стало резать от белого снежного ковра тренировочного полигона. Впереди отливал тёмным стеклом лёд, покрывший озеро сада. Голые ветви ив печально опускались к нему, примерзая вместе с водой. — Сегодня Вас ожидает обед с Жельером и сбором министерств. Разговор, скорее всего, будет идти о насущном в эту зиму. Замельтешили слуги, склоняясь в поклонах, и под взмах императорской ладони быстро продолжали свой путь. Слушая от Амира свой расклад дня, господин замедлился, разглядев силуэт с противоположной стороны: женщина тащила два ведра из озера, устав, она опустила их, поскользнувшись, опрокинула одно ведро, упав на колено, оглашая брызгами и грохотом. Император сощурился, скупые серые слёзы декабрьского солнца покрывали снег, присмотрелся и старик-евнух, его нога вступила с очищенной дорожки в сторону прислуги. — Поранилась? Светлое лицо побелело, как у мертвеца, и девушка излилась в приветствии. — Г-господин... Эта служанка рада видеть Вас воочию, солнце Эрианстана. Император потянулся к сидящей на земле девушке, схватил её за предплечья и поставил на ноги, коснулся красных пальцев рук. Она скривила лицо в приступе боли, но продолжала взирать на повелителя глазами, полными страха на бескровном лице, словно замершая перед смертоносным животным. — Что с тобой? Девушка почтительно упала на колени, опустила голову к императорским ногам и произнесла дрожащим голосом: — Эта служанка просит прощения, что опрокинула ведро и причинила господину неудобства. — Вставай. Император оглянулся на евнуха и приказал зло и саркастично: — Передай Хати, чтобы она, в конце концов, обратила свой благословенный, священный взор валивийской жрицы на простых смертных, которых я ей поручил. У этой женщины зимой снега не выпросишь. — Да, Ваше Величество, будет исполнено. Император взглянул на служанку у его ног не пристально и недолго, но так, что в глазах старшего евнуха казалось затяжно и воровато. — Ты... Можешь идти. — Эта ничтожная раба благодарна за милость, да благословит вас Всевышний, господин. — Хотите принять омовение, повелитель? Император недоуменно посмотрел в серые глаза, выцветшие временем. — Зачем? — Вы коснулись служанки, повелитель, она не принадлежит вам как женщина. К тому же прислуга. — Хм, конечно. — Господин, кажется, там, в беседке около озера, кто-то стоит — это наложница Линь со своими слугами. Император зашагал в сторону озера, когда старый евнух оглянулся вслед ушедшей девушки. — Удивительно, что вы обратили внимание на прислугу. Но главное, откуда девица может знать высокопарные выражения? Почему ненавидящий непрошенные касания человек сам не заметил, как притронулся к другому? Зачем нужно было переходить мощеную дорожку и идти по снегу к простой рабыне? Как вообще вы её заметили? И этот взгляд, обычный и выверенный осторожностью годами житья во дворце, но и он — старший евнух, живёт здесь не меньше и понимает — едва ли высокородный господин взглянет на замухрышку. Отточенная временами интуиция его никогда не подводила, он подозвал прислужника и нашептал ему на ухо приказ.

***

Властная походка. Действительно, подумала Акалия, какой она может быть ещё? В глубокой ночи её дверь распахнулась, и широкая фигура скрылась за ней. Она, зная, кто это, не поднимая глаз, встала с кровати, опустилась на колени в привычном приветствии. — Хочется чаю. — На стол упал мешочек. Вслед за ним с плеч исчезла медвежья шуба. — И хочется тишины. — Господин, горный сбор без жасмина? Он кивнул, отстёгивая портупею на поясе. От одного взгляда на него спина покрывалась потом, а от видения стеклянных глаз убитой наложницы хотелось убежать. Передвинув глиняную кружку, Акалия едва коснулась господина, и её пробило дрожью, что не скрылась от него. — Что с тобой? С утра трясешься. — Всё хорошо, господин, эта служанка просто испугалась дворцовой прислуги утром. — Так ли это? Под пылающим взглядом ни один вопрос в этих стенах не будет без ответа. — Господин, эта низшая прислуга может... Над головами на всеобщее обозрение висела обнажённая женщина. Бездыханное тело безобразно, как трофей, было подвешено за ногу, светлые волосы свисали вниз, а по ним стекала алая струя крови. — Может спросить, за что... Все ужаснулись чужой обнаженности: открытым грудями, паху, женским плечам и красивому лицу, но больше всего устрашил выпирающий живот. Главный евнух рассекал речи над толпой: — ... Женщина, что сейчас перед вами, проявила неуважение к Его Величеству, посмела оскорбить своими устами и действиями солнце Эрианстана, думая, что ей это сойдёт с рук! И если женщину его величества ждал такой рок, что может ожидать нас, простых слуг? Я даю напоминание вам и себе. Взирайте на участь того, кто посмел противиться правилам дворца и гарема, идти против воли императора, поистине его мудрость велика, а наказание скоро!.. — Убили ту наложницу? — Если я тебе расскажу, то придётся убить уже тебя. Увидев предобморочное состояние собеседницы, император милостиво добавил, листая первую попавшуюся книгу: — Тебе нечего бояться, пока ты делаешь, что нужно, и страшишься того, кого нужно. Он выглядел расслабленным, наивная добродушность сквозила в каждом его жесте или взмахе ресниц, но для Акалии был отчаяннее и опаснее, чем кто-либо. Ночью поднялась буря, створки окна едва не сдувало с каждым порывом ветра. Калия в полудрёме думала о том, как заметет двор, сколько снега придётся перебрать и растопить на кухне, что она сегодня точно примерзнет, а завтра заболеет. Лежащее рядом тело, отдающее теплом, казалось заманчивым, но Калия не была такой самоуверенной, она прижала одеяло к себе и уткнулась в стену, пытаясь уснуть с холодеющими конечностями. Шипя от холодного воздуха, забравшегося в её тёплый кокон, за спиной зашевелился господин, миг, и на неё упало что-то тяжёлое, обдав прекрасным запахом. Чужая рука легла ей на живот, подтянув к себе, затылок почувствовал тёплое дыхание. — Прижмись ближе. Калия с головой ушла под шубу. Как же тепло. Как же хорошо. Она позволила себе насладиться этим жаром, ласковыми щупальцами её окутавшим, размеренной песней стука сердца и чужого дыхания. Император сильнее прижался к ней, прополз рукой под живот и уткнулся в шею, полной грудью втягивая запах. — Пахнешь травами... Приятно. А может, ей показались эти слова в последние секунды перед забытьём.

***

Правитель, видимо, пытался сохранить тишину вокруг себя, но звонко ударились ножны об деревянный стол. Калия привстала, шуба сползла с плеча, и холод одного участка тела окончательно её разбудил. — Господин, здесь остались бокалы и тряпичные мешки, в которых вы приносили еду. Она начала медленно вставать, а тяжесть и тепло шубы — освобождать её тело. Увидев незаинтересованность данной темы на мужском лице, она продолжила: — Если я оставлю их здесь, меня заподозрят в воровстве. — Продай. — Я не могу выходить за пределы дворца. Закончив надевать пояс, император еще сонно окинул её взглядом. — Хорошо. — А, и ещё! — Акалия подошла обратно к тахте, вытащила из-под матраса золотую цепь с большим медальоном. — Вы забыли это здесь. На этой находке глаза господина заинтересованно блеснули, а рука сама потянулась к золоту. Интерес в глазах сменился догадливой ухмылкой. — Откуда это здесь? — Я нашла под матрасом, подумала, что, возможно, господин оставил её случайно. Раскручивая между пальцами драгоценность и уделяя большое внимание гравировке медальона, его уголок губ дёрнулся. — Лучше избавься от неё. — Но это золото... — Послушай меня. Акалия положила цепь у окна в смятении. Она не может выйти и продать её, не может оставить у себя такую драгоценность, как она должна от неё избавиться? Даже если она отдаст её в милостыню — откуда такая вещь у неё, безвольной прислуги? Выбросить — даже не приходило в мыслях. Когда в сумерках император зашагал к выходу, Акалия позвала его в след: — Господин, как же шуба? — Рано. Не будешь спать? Она мягко улыбнулась, скрывая в мыслях глупость сказанного императорскими устами. Сегодня напоенная мёдом и сытая она может разделить с ним постель, завтра — быть убита по капризу его души. Она с золотым расчётом осознала ещё один урок — жизнь непостоянна, вчера наложница, носившая кровь и плоть императора, сегодня — труп, висящий на потеху. От гнева этого человека не спастись, и от награды не отвертеться, и если он что-то не хочет, то оно перестает существовать. Лишь вежливая улыбка на устах — смущённый женский ответ: — Эта служанка очень благодарна, Ваше Величество, за все блага, тысячи лет жизни и небесного благополучия господину Эрианстана, но такая вещь не должна быть в комнате прислуги. Правитель медленно моргнул. Подошёл к постели, накинул на плечо шубу. Пройдя мимо Акалии, он склонился над ней так, что его дыхание тепло осело на её лбу. — Даже жаль, что у нас мало времени. Я бы посмотрел, как ты можешь быть благодарна. Лёгкие, но переполнены властью касания. Мужские пальцы, обвивающие её кисти, могли с лёгкостью сломать ей шею с приглушённым хрустом. А когда взгляд мужских глаз топит янтарём — это поистине пугающее и завораживающее зрелище. Какой день из дней можно считать началом конца? В какой день ее спокойный и тихий утлый мирок стал разбавлен властным и благословенным присутствием этого человека? Тихо закрылась дверь, Калия прижалась лбом к холодному дереву стены. Не осталось слез, нет больше страха. Только переполняются всё в серое и холодное, без того безразличие. Всего лишь четыре года, и она будет свободна от этих оков, сможет вздохнуть ажарийским лесным воздухом полной грудью, выгоняя из себя тлен чужбины.

***

— Вставай, проснись, Акали! Резкий грохот и чужие руки, трясущиеся её за плечо до исступления, испугали её. — Что? Что? — Госпожа идёт сюда. Госпожа идёт к тебе! Акалия не успела и встать, как в комнату вошли люди. Совершенно чужие, опрятно одетые женщины восшествовали в маленькие комнатки, одним присутствием делая их чуждыми. Всем было понятно, что произошло что-то странное, раз явилась сама наложница императора в неброском месте низшей прислуги.

***

Высеченная спина горела болью, но пустить с губ тихий стон она посчитала недостойной положения роскошью. Калия медленно попыталась приподняться, и сегодня холод зимы стал лекарством для пылающей кожи. Когда ноги твёрдо стояли на полу, выступивший пот на плечах обжигал плавленой солью раны, она стерпела и это. Дверь тихонько отворилась, и неуклюжие шаги ознаменовали приход Нелли. Она потупила взгляд: самый последний человек, перед кем Калия захотела бы предстать так. — Ты… Стоишь? А ну-ка приляг, я сделаю тебе повязку. — Не надо. — Чего? Калия коснулась спинки стула, комната всё же начала крениться вбок, голову кружило, рёбра ломило. Видеть нетерпеливо ждущую фигуру Нелли не хотелось и вовсе. — Все небось думают, что я воровка, а ворам и распутникам не даётся лечения. — Ха? Ты слишком много на себя берёшь, милая. Что, первая, кто попал под горячую руку от наложницы? Калия недоуменно повернула голову к прислужнице, а та продолжала неторопливым голосом заламывать пальцы в счёте: — Три дня назад высекли евнуха за то, что он не опустил свой взгляд при её виде, две недели тому назад — девицу из гарема, месяц — служанку из высшей прислуги, которая подала остывший чай. — Но ведь… Ведь… Медальон… Нелли устало прервала девушку. — Акали, ты, может быть, значима среди нас, ведь знахаришь и учил тебя Фелиан… Но для них ты обычная челядь. И, возможно, ты не так низко поклонилась её личной служанке или просто показалась ей на глаза. Ты ведь красива… А они, — Нелли с пренебрежением кивнула в сторону, — мастера подводить плутовские счеты. — И всё равно в глазах людей я… Нелли не скрывала то, как ей не хотелось слушать речи наказанной девчонки, и она просто двинулась к столу, прервав все её душевные изливания. — Вчера на главной площади казнили императорскую наложницу, носившую ребёнка, думаешь, про тебя кто-то вспомнит через неделю? Да и к тому же, пусть мы простые люди, всё-таки у нас есть что-то в этой голове, — она пробарабанила пальцем по виску, — откуда девочке, которая не выходит дальше озера Тихого Сада, суметь украсть золото с шеи высокоуважаемой наложницы? Медальон жрицы Валивии, сказали они? Ляг на живот, я хочу поскорее закончить с тобой и успеть домой. Но обличающей речи не доходили до Акалии. — Почему ты так веришь мне? Я ведь могла подобрать её с дороги, как они и сказали… Нелли безразлично пожала плечами. — Подобрала и подобрала, ну и что? Кто бы так не сделал? Говорят, тебе помог широкоплечий мужчина, — увидев растерянность в глазах, Нелли раскрыла свои мысли, — ну, когда ты возвращалась с озера. Одетый в медвежью шубу — это мог быть только император. Ты не видела его, живя в гареме? Не помнишь? В этих стенах и за меньшее озлобленные супруги убирают с пути. Калия была в ужасе и в ожидании. Её терзали мысли: знает ли Нелли о чём-нибудь? Знала бы, сказала? А может, она спустила госпожу на неё? — Прошу, не говори так, я нисколько не имею намерения соблазнить господина. Нелли рассматривала её как нерадивое дитя, со смесью усталости в глазах, пока распутывала узелок на мешочке. — Им ты это не объяснишь. Здесь разбивают яйцо перед тем, как из него вылупится птица или гадюка. И всё-таки... всё-таки, знает или нет? — Прошу, Нелли, не ставь меня, императора или наложниц в одних речах, я сполна расплачиваюсь за неведомые грехи. Акалия взглянула на лицо своей знакомой: опущенные брови и прорезанные морщины на лбу от усталости, руки монотонно расставляли веточки можжевельника по тряпочке. — Давай уже ляг, нечего языком трепать. Ты ещё отделалась меньшим позором, говорят, госпожа хотела наказать тебя во внутренних стенах гарема, но это не её владения… Гарем ведь под крылом госпожи наложницы Юлианы. Не знает. Не знает... От этой мысли у Акалии спокойно застучало сердце, ожила грудь холодным дыханием, а потом пришло стыдливое самоедство от того, что она подозревала свою давнюю знакомую. Калия легла на живот и приготовилась. Можжевельник может хорошо заживить её раны, но удобства не даст. Стоило подышать одним воздухом с императорской наложницей, как начинаешь подозревать своих сослуживцев. Заразная хворь от теней, что томятся в этой комнате ночами.

***

Плотная накидка переливалась золотой нитью в рисунке змеи. Фигура, источающая роскошь и власть, восшествовала вперёд. Кисти поднялись вверх, чтобы откинуть капюшон, кольца браслета пропели тонким звоном. Акалия увидела лицо ещё юной девушки: смуглая кожа, серые глаза, обрамлённые чёрной сурьмой, пухлые губы цвета киновари и худоба на скулах. Красной точкой на лбу завершался образ одной из высокопоставленных наложниц Империи — Хати. Она скрестила руки и взмахнула пальцем, когда её служанка громогласно молвила: — Всем на колени перед госпожой! Перед женщиной его Величества, светом дворцов и этих земель. Акалия судорожно опустилась на пол. Все чувства обострились, и она ощущала каждый шорох и каждый вздох стоящих здесь. Сумрачное молчание заполнило комнату, лишь взор холодных глаз разрывал на части жертву. — Говорят, что живущие за чужой счёт хрюкают без умолку, теперь я поняла, что это правда. Наложница рассматривала скудную обстановку, медленно обходя сидящую на коленях прислугу. Хати остановилась за ее спиной, потянула руку и вцепилась ей в волосы, выворачивая шею в бок и захватывая взгляд. — Ты, блудливая собака, посмела подстрекать господина так, что я каждую неделю получаю выговоры! Думаешь, можно говорить всё, что взбредёт в голову, только потому что у тебя есть рот? — Эта... Эта служанка ничего никому не посмела бы сказать. Госпожа, эта никчёмная служанка не посмела бы что-то сказать против... Пощёчина хлёстким звоном рассекла воздух вокруг. Женские пальцы вцепились в щеки, а ногти едва не разрывали кожу, сильно впиваясь в нижние веки. Лицо Акалии резко обернули в бок, и наложница стала исступленно рассматривать тонкую белую кожу на виске — едва заметный след от ожога, тянущийся вверх и скрывающийся в волосах. — Ох, как жаль, что тот урок прошёл мимо... И как бы Акалия не старалась, все-таки протестующий всхлип вырвался из её рта. — Госпожа, простите, простите эту служанку... Прости её, чтобы она не сделала. — Совесть тебя, как я вижу, не зазрит поднимать хвост перед чужими мужчинами, но ты, наверное, смерти ищешь, подобрав мою вещь? Акалия в трепетном страхе стала понимать, почему и за что на неё обрушиваются все ужасы её бешенства. Служанка наложницы быстро прошлась по столу и ринулась к тахте. Перевернув всё вверх дном, одна недоуменно взглянула на другую, та, дрожа, стала распарывать подушку и матрас, вытаскивая сухой камыш и солому, забитые внутри. Одна из многих служанок вскрикнула на непонятной речи и побежала, подобрав юбки, к подоконнику, где бесполезной вещью лежала злосчастная золотая цепь. Когда к госпоже поднесли золото, на её лице расцвёл торжеством ясный взгляд серых глаз. — Знаешь ли ты, что здесь выгравировано? Это волчья голова — символ жречества в Валивии, хотя, — она растянула последнее слово, подняв ладонь с переливающимся медальоном вверх, — откуда тебе это знать? В голове не было и тени мысли — только лишь глухое звучание её судьбы. Несколько хриплый и тихий голос разлился в ночи. — Вижу, тебе сегодня не повезло. И не хотелось ничего, видеть его тем более. — Вы ведь знали? Знали, кому принадлежит та драгоценность. — Акалия привстала с постели, распущенные волосы скрыли её лицо, так много выражавшее. — Так почему же, почему?.. — Я должен был тебя о чём-то уведомить, я? — Император осмотрел её. — Ты говоришь странные вещи. Акалия едва успела скрыть горькую усмешку, усмешку над своей судьбой, но вслед за ней в груди начала назревать печаль, а в горле зреть ком. И ведь это всё из-за этого человека. Если бы, если бы только... Каждое их тайное свидание словно милостыня с императорской руки любовнице-служанке и жалкое зрелище — она всего-навсего мимолётное развлечение, прихоть для него. И почему только всё так? Она грязная нищенка, а он великий император, и она рождена подчиняться такому величию. Наверное, сама судьба смеётся сейчас, глядя на неё, — то, что радость и благословение для других, злой преследующий рок ей. И снова сейчас он стоит перед ней прямо — идеальный образ человека, разрушающего её по частям. Кутерьма мыслей довела Акалию до истерики, и гнусные препинания в душе вылились слезами наружу. — Это всё из-за вас, господин, разве вы не видите? Когда я просила вас остановиться, молила вас об этом! — Ты обвиняешь Императора в случившемся? Стоило поднять свой взор на императорские глаза, которые стали покрываться золотой пеленой, словно осенний туман окутывал землю, и она отрицательно покачала головой. Блеск в этих глазах и хищный прищур убил всё желание продолжать. — Не бросайся такими громкими словами. Я восхищаюсь твоей храбростью, однако храбрость и легкомыслие — разные вещи. Неужели ты не чувствуешь ярость? Неужели тебя не топит в гневе за несправедливую долю? Так почему бы тебе не взять в руки свою судьбу, возьми то, что я тебе даю! Грудь шла ходуном, и тряслось всё тело в глупой попытке сдержать рыдания. Плакала она не от боли или обиды, а от гнева и непонимания. — Я всего лишь... женщина, неспособная иметь ничего, не получившая образования и должного воспитания. Моё положение — роса на траве, такое же незаметное и незначительное. Подбородок Акалии подняли тёплые пальцы. Обдавая всё таким же серьёзным взглядом, в лёгком прищуре, под густыми ресницами, заставляющие её затаиться, с белой, отливающей серебром в бледном свете зимней луны кожей. Всё так же красив и также опасен. — Женщины — это самые сильные существа на этой земле. И пока ты не научишься отбиваться, этот мир будет приносить тебе боль. Отбирать и отбирать, отбирать и отбирать. Комната стала пронизана торжественной тишиной, словно приподнята была неведомым таинством, и что-то должно было последовать, что надвигалось, и это испугало ее пуще, чем стоящий перед ней император половины континента. Она опустила веки. Последние силы иссякли, коснулась пальцами руки, что держала её, не сдержав блаженной улыбки на устах. — Для вас я — страница в жизни, а для меня это вся жизнь. Повелитель склонился к ней, коснулся губами виска, прошептал: — Небо помогает тем, кто готов помочь сам себе. Кисти подвесок взмахнули в воздухе, совсем близко от ее лица. Император резвостью степного ветра откинулся назад и встал неприступной фигурой, силуэтом власти и бескомпромиссного подчинения, ушёл в тень, тихо закрыв дверь. А в чем же он не прав, Акалия? Действительно, помочь тебе? Кому? Тебе? Смешно. В сердце поселилась ленивое уныние, граничащее с усталостью тяжелобольного. Пусть она прислуга, в еë крови, крови её предков и детей будет и было услужение высокородным, Акалия не проронит больше слез. Хватит. Они венценосные особы, помазанники Бога, купающиеся в лучах славы и величия, но даже они не стоят таких терзаний и мук.