Императорская Наложница.

— Да-а, представляешь..? Говорят, та девица бросилась его величеству на плечи, и, как по волшебству, её очи наполнились слезами. Она заскулила о несправедливости и угнетении! Оханье и уханье разошлись на женской половине. — Ой, бабы, как же хорошо... Одна из женщин вытянула ноги к печи, пылающей жаром. — Да-а, нужно поблагодарить Акали, что наши нужды заметили. — Говорящая доселе девица повернула голову вбок, с заботой спросила: — Как спина? Солёные розги не шутки. Акалия остановила палец на сухих страницах, подняла взгляд и с лёгкой улыбкой ответила, что всё хорошо. — Слушайте, а эта госпожа, она и в правду, ну это, не своя? То есть не с Эрианских земель. — Ой, мать, ничего ты не знаешь. Слушай: госпожа Хати одна из самых молодых наложниц. Её привезли, когда ей было тринадцать лет. Она была валивийской жрицей; жриц их храмов готовят с самых малых лет грамоте и письму, мантрам и жертвоприношениям, говорят, её учил один из самых главных жрецов. В знак доброй воли к молодому императору они отдали дочь своей веры ему в наложницы. Теперь она госпожа третьего ранга. Соседка незаинтересованно отмахнулась. — Ты лучше поведай нам, молится, молится она кому?  Рассказчица улыбнулась. — Как же? Своим богам. И имя у неё осталось девичьим, и вера та же... — Богам? Да лукавишь ведь... Как женщина, которая может носить императорскую плоть и кровь, будет молиться чему-то кроме нашего Бога? — Да, именно Богам, не видели сколько вороньих черепков у неё над крышей крыльца? Столько же, как и у Акали трав на верёвке. Женщина возмущённо скрестила руки и вздёрнула брови. — Расскажи, расскажи ещё что-нибудь!  Юркая рассказчица ппродолжила — Ну что ж, гарем под властью наложницы Юлианы, она следит за девками; за их приданным, но главнее находится наложница Линь, у неё первый ранг. Её отец — премьер-министр Линь, высокопоставленный чиновник, имеет одно из самых лучших положений во дворце. Она, скорее всего, руководит деньгами и ведёт учёт еды и питья в бабьей стороне. Госпожа Хати следит за слугами, их пропитанием и работой, но только за слугами низшего ранга. Вся высшая челядь живёт под руководством главного евнуха и дворца... Калия посмотрела в окно, холодные дни кончились, и зима стала ровной, позволяя всем лицезреть свою красоту. Дни шли занятно. Забытье иногда ласково захватывало в плен и сидя на своём жёстком ложе, в последние тёплые минуты, пока главная печь ещё горит и тепло доходит до её крайней комнаты, Калия наблюдала, как зимний свет холодного неба в мириадах сотни звёзд освещал через приоткрытую занавесь тёмный пол, стул и стол под окном, маленький столик для трав и снадобий. И не здесь был тот человек. Не за этим столом пил и ел, всё также красиво и манерно, как пристало царской особе. Не за этим окном собирал свои длинные волосы, переливающиеся чёрным блеском. Не здесь, в середине комнаты, тянул руку к потолку и касался сухих листьев. Забытье нежно стирало всё, но действительность тупым топором могла ударить в любой час. Поэтому она затаилась в тихом ожидании. — ... Нет же, дурёха! Ранги выдаются по происхождению! Поэтому дочери знатных семей уже имеют третий ранг, хотя прибывают в нижнем гареме! — А ты всё частишь у нас, Акали, тепло тебе, девица? — шутя склонилась к ней соседка. Ответ протараторила старушка Эйра: — Конечно тепло со всем людом, а чего эт ей там морозится? Да, Акали? Сегодня четверг? Да? Значит, на пятницу отпустят по домам раньше, я тоже уйду вечером, Акали, останешься одна. — Нашей знахарке не привыкать. — Расхохотались в ответ женщины.

***

— Ваше Величество, донесения о положении торговых дел на восточной границе лежат на столе. Старший евнух аккуратно снял однорядку, дорогостоящая одежда перекочевала с императорского тела в руки прислуги. Чёрные волосы морщинистые ладони мягко вытянули из-под ворота одетой шерстяной рубахи и умело стали их заплетать, пока за спиной уходили последние слуги. Правитель накинул плащ, затянул высокий меховой воротник на лицо ремешками. А старик покорно согнул спину уходящему, изливая речь в напутствии. — Да благословит Всевышний Луной нашего правителя.  Император опустился на одно колено, надевая высокие сапоги. — Если начнётся… восстание, — он плотно стягивал шнуры обуви с серьёзным намерением забыться этой ночью в шутливых словах. — Вдруг. Ты знаешь, как меня подозвать. Он бросил взгляд в ночную мглу, под прощальные звуки своих шагов. — Хотя ветер... — Не волнуйтесь, повелитель, этот слуга найдёт способ уведомить своего господина о срочных делах так, чтобы дошло хоть до самой стороны низшей прислуги без внимания. Шаги остановились. Огромные личные покои вмиг поглотила глубокая тишина. Император обернул голову на стоящего в поклоне старика и вскинул тёмные брови. — Повтори. Склоненная голова скрыла хитрую улыбку на стариковских устах от не продлившейся долго игры. Старший евнух выпрямился, руки почтительно прижимались к животу, а глаза сощуренно следили за хозяйским выражением лица. — Этот раб желает своему господину с удовольствием провести досуг и не тревожиться, ведь случись что, этот раб знает, где искать повелителя. В каждый конец большой комнаты раздалась удивлённая усмешка, потом и звонкий мужской смех. Император прошёлся ладонью по лицу, вверх по волосам, с улыбкой взирая на старика. — Ты носишь седину достойно, учитель. Слуга почтительно склонил голову. Император сел на корточки, в приступе забавы опер подбородок об ладонь, задумавшись. — Раз уж так, то приготовь мне с собой лёгкой еды. — Он подмигнул внимательно слушающему слуге. — Негоже идти в гости пустым, ведь так?

***

Мужчина лежал, подперев голову и закидывая в рот фундук. Он застал, как хозяйка комнаты, копошась, вошла, достала необходимое ей и пыталась уйти. Но её желание вмиг развеялось, стоило увидеть вольготную фигуру на тахте. — Значит, всё это время ты спишь там? — Да, мой повелитель, с милостью госпожи-наложницы мы теперь топим дровами общую комнату. Вас не было целый месяц, я и не надеялась вас встретить, Солнце Империи… — То, что ты не надеялась, — видно. Но посмотри, как любит тебя Бог, что свёл нас вместе сейчас. Под издевательский взгляд Акалия сглотнула, ладони незаметно смяли край льняного лоскута, прижимаемого к груди. — Д-да, повелитель. Император кивнул на её ношу, длинными пальцами вытаскивая грецкий орех и раскусывая его. — Ты ведь знаешь, что сделаешь? Калия вошла в общую комнату, отдала необходимый кусок ткани, чтобы заштопать на завтра одеяло, и, извиняясь, ушла ото всех оставшихся в общей части женщин к себе, найдя предлогом книгу о травах, которую нужно вернуть завтра, а дочитать сегодня.   Хруст разламываемой скорлупы звонко и неожиданно разлетался по комнате. — Значит, коротаешь теперь дни за шитьём? — Травы давно готовы, господин, теперь есть другие дела. Повелитель заинтересованно закидывал орехи в рот, пока девчушка перед ним, обернувшись в старое одеяло, латала его, склонившись под тусклым светом луны. Ранее меня пленила наивность, тонкая девичья душа. Теперь взгляд прикованный, залитый ожиданием и стойкостью, то, что так похоже на тех, с кем я живу, но всё в ней выкованно мной — умелым ювелиром. Она здесь, но свободна где-то в своих думах. — Неужели переплетать сейчас одеяла у тебя вызывает больший интерес, чем император перед тобой? Акалия с натянутой улыбкой на устах, от уха до уха, нежно произнесла: — Господин, эта раба присмирено внемлет каждому Вашему слову и желанию.  Император указующим перстом прервал её оды. — Мягко стелешь. А если я запрещу тебе это? — Пришивать заплатки? — неуверенно уточнила она. — Да. — Эта служанка не осмелится ослушаться, она станет плести корзины. — И это. — Запретите? — Я буду мелко рвать стебельки малины, многие сейчас болеют, она полезна при лихорадке. — И это запрещаю. — Буду читать, пока позволит луна на небосводе. Император по-детски дразниво произнёс: — За-пре-ща-ю. — Этой служанке не останется ничего, кроме как быть благодарной и наслаждаться вашим присутствием, господин Император. Девушка уже не утруждала себя скрывать взгляд, которым одаривала его, как душевнобольного и капризного ребенка. — Так и поступим, хотя есть вещи куда интереснее. Он, коснувшись её рта, протиснул сквозь зубы орешек. Девичьи глаза в смятении округлились, и она едва сдержала порыв отпрянуть. — И почему ты каждый раз держишься вдалеке? Знаешь же, что я готов дать тебе всё, что пожелаешь. Акалия в императорских глазах отличалась тем, что всегда находила себе занятие. И нет в этом мире красивее и интереснее явления, как человек, знающий и умеющий многое. Но притягивало тонкий ум и императорское очарование не только мастерство юного создания, а стойкое и непоколебимое равнодушие к деньгам и мужскому вниманию, которое при одном её слове всецело могло политься на неё, как из рога изобилия. И этим, не зная сама, она затягивала неискушённого женским безразличием молодого правителя, поджигая огонь его любопытства и азарта ставочника, задумавшего свои расчёты. Чёрные глаза снова насмешливо посмотрели на неё. — Уже прочла её? — он потряс в воздухе книгой. — Таких с продолжением ещё три. Акалия сухо выдавила из себя ответ: — Не до конца. — Скучное чтиво. Ровная спина и опущенная голова говорили, как ей хочется поскорее отжить эту ночь. Но иногда она пронизывала его испытующим бесстрашным взглядом. Тем самым взглядом, заставлявшим глаза захватывать каждую черту лица в памяти. То, во что он влюблялся, и разгоняло кровь, а руки тянуло прикоснуться к строптивой девушке, хранившей в себе тонкую грань от предсмертного страха до воинственной мужественности. Но на месте Акалии была сама Акалия, в этом-то и вся беда. — Вы правы, истина в глаза смотрящего. Правитель усмехнулся, прикрыв рот книгой. — Я кожей чувствую, как ты хочешь от меня избавиться. Калия склонила лоб перед ним. — Эта никчёмная рабыня, ничтожная служанка и женщина ни за что не осмелится такое помыслить, Солнце Империи. — Фальшь или от чистого сердца? М? — Он снова приблизился, рассматривая карие глаза. — Хах, уста говорят одно, а очи? Акалия не смогла погасить усталого и боязненного взгляда, а только прикрыла его глубоко под разумом. — Эта женщина не осмелится вам врать. Император капризно произнес, рассматривая каждую ресничку девушки: — Так-то оно так... Золота ты не хочешь. Еду ешь через силу, в ранге возвысится не желаешь, что твоему сердцу не чуждо, дорогая? Как бы она ни скрывала, он видел стойкое желание его исчезновения далеко и надолго, что всегда веселило и придавало новых сил даже глубокой ночью. А глаза, обрамлённые крыльями ресниц, делали взгляд задумчиво-загадочным, едва ли скользящим в тонком вежливом интересе. Император выровнял спину, сев перед ней, поставив локти на широко расставленные колени. — Я нахожу подобные препинания довольно томительными. Он вытянул руку и коснулся волос, торчащих из-под платка. Правитель не знал, чем руководствовалась девичья голова, но взгляд полнился настороженным ожиданием. Рука оперлась об стол над её головой, когда мужское тело нависло сверху, заслоняя собой всё. — Развеем скуку? Раз уж я побеспокоил тебя, придётся мне идти до конца. Женская рука потянулась к узлу на платке, давая расстояние и время хозяйке для ответа. — У этой женщины нет права отказать. — Бросив мимолётный отблеск недовольства, она абсолютно безропотно стала снимать с себя одежду. — Господин сделает это на полу? — Было бы неплохо в императорских покоях, но ты ведь откажешь. Но стоило обнажиться, как вся напускная смелость исчезла с юного лица, и женские ладони стыдливо прижимались к грудям. Стягивая с себя обувь, мужчина сел обратно, шутливо-скабрезно снимая рубашку через ворот. — Можешь меня даже тронуть. Не бойся, разрешаю. Калия впервые, в дань императорского желания, безучастно скользнула по обнажённому торсу, пока ее глаза заинтересованно не расширились и неожиданно для мужчины она нагнулась вперёд, действительно касаясь холодными пальцами выпирающих, острых косых мышц на рёбрах под удивленно поднятые брови на лице правителя. — Почему? ... — Что такое? Наконец оцениваешь мужское тело по достоинству? — Повелитель, где ваши шрамы? — Какие? — Те, которые должны были остаться от нашей первой встречи, вы были исполосованы ими. Глаза правителя сузились в вопросе. — Что ты знаешь об императорской крови? Калия стала вопросительно внимать каждому слову мужчины, пока наглая усмешка не прильнула на его уста. — Узнаешь в императорской библиотеке. — Господин слишком жесток. — Она слегка улыбнулась и надавила на кости, возвращаясь к своим размышлениям. — Даже ребро... — Аккуратно ощупывая его. Казалось, его кости и кожа интересовали её больше, чем он весь целиком. Так что скромница позабыла о своей наготе, а он лукаво наслаждался обнажённым девичьим телом: аккуратными грудями, удерживаемыми поперёк рукой, хрупкой шеей, под кожей которой играли мышцы и их хотелось попробовать на вкус, и обнажёнными бёдрами — любимой его частью. Мягкие и настойчивые касания лёгким шелестом очерчивали его кожу, о которых в другие их встречи и не думалось получать. А её глаза и смущённая улыбка когда-то однажды околдовали императора и проклятием будут околдовывать снова и снова. Ему нравилось смотреть на спадающие волосы — будь то по спине или плечам, нравился непохожий на его смоль цвет, перетекаемый между пальцами. Откинувшись назад, мужчина коснулся женской шеи и потянул девушку на себя. — Не отвлекайся прошлыми ранами, залечи сегодняшние. Это безразличие, затмеваемое страхом, раздражение, скрываемое под склонённой головой в поклоне и уважении, топили лёд в его зачерствелом мужском сердце. Но с каждым разом и с каждым вздохом рядом он неизменно для себя видел сотни и сотни новых красок на её боязнью заполненном лице. И испытывал в этой захудалой коморке сотню новых чувств, навязчиво находясь рядом. Он понимал, что, не сумев отказаться от неё сразу, не сможет и подавно сейчас. Акалия склонила взгляд, коснулась мужского пояса. Император опустил руку по её спине, а она зашипела, выпрямляясь, как змея. — Солёные? Та поняла вопрос, надавив на мужские мышцы, выпрямлялась, закусив губу, в смирении перед болью. — Принесу лекарства. — Не нужно. — Укушенный змеёй десять лет боится колодезной верёвки?  — Терпение приносит мир. Мудро и приземисто. Что и ожидается от слуги. — Не смотри так, это распыляет сильнее. — Не говорите такие вещи, господин. Мужские ладони легли на плечи, оглаживая их, спускаясь вниз, по рукам, наслаждаясь шëлковистостью женской кожи. Ладони поднялись, пальцы прошлись по ключицам и легли на тонкую шею. Ночь начиналась. Императору оставалось надеяться, что её провал породит его успех в будущем. Как ни гнети дерево, оно ведь всё равно растет вверх. Кончики пальцев задумчиво прошлись по коркам ран. — Знаешь, будь на моём месте другой, своим молчанием ты глубоко исполосовала мужское эго. — Он навис над девушкой, прижимаясь грудью к спине и вдавливаясь в ягодицы. — Не думаю, что тебе настолько неприятно. Томительные и плавные толчки сменились глубоким резким проникновением, распыляющим сильным жаром и сопровождаемым звуками тел. Акалия в полубреду схватилась за подушку, сжимаясь в ней лицом под императорским телом. — Г-господин, прекратите... Прошу... — Зачем? — он пальцами прошёлся по кольцу её лона, пульсирующему вокруг члена. — Нас могут услышать... Мхм, люди... Дверь может открыться... — И что же? Что грозит от людских глаз и языков? — Прошу в-вас... Акалия уткнулась в подушку, останавливая сжатой челюстью неожиданно обрываемые слова. Мужские руки огладили бёдра, прошлись по телу с обеих сторон вверх: одна ладонь остановилась, сжав грудь, другая удержалась за шею. Император прижал девушку к себе, глухим шёпотом выдавая приказ: — Расслабься, себя я не намерен сдерживать. — Ваш... Величе... Господин... Ваше величество, пора вставать. Веки резко распахнулись, чёрные зрачки, вытянутые острыми лезвиями, в секунды стали округляться, а янтарь, переливаемый в глазах, растворяться. Император приподнялся, различая холодные предрассветные сумерки за окном. — Некуда спешить. Он лёг на бок, голая женская спина сладко притягивала взгляд, и неожиданно очнувшееся сознание потянуло к желанию. Господин вытянул руки и внезапно обнял Акалию за живот, потянув на себя. Она схватилась за крепкие руки, твёрдым деревом обогнувшие её, и растерянно заныла: — Повелитель, господин, пора вставать! Пора идти... Император щекой прошёлся по девичьим плечам, втягивая тонкий запах страсти, оседавший на коже. — Тебе неплохо бы согреться. Акалия в смущённом блеянии пыталась остановить вездесущие мужские ладони. — Я должна заварить себе... Лекарство… Отпустите меня, пожалуйста... Мне очень нужно. Её лицо порозовело от стыдливого румянца и стало ещё краше, повелитель едва прошёлся ладонью по виднеющемуся шраму возле виска и послушно остановился, опустившись назад в постель, укрываясь с головой под одеяло. — Что ты пьёшь каждый раз? — «Каждый раз»? — Я часто вижу на столе этот кувшин и эти травы. Одни и те же. — Они... Они для того, чтобы эта слуга не опозорила вас дитём. Брови императора взмыли вверх, а уже закрытые глаза распахнулись в изумлении. — О. Похвально, что у тебя такая дальнозоркость. — Пустив усмешку, он добавил: — Но ты и не сможешь. — Почему? Император рассматривал родинки, редкой россыпью созвездий на женском боку. Он коснулся указательным пальцем одной, средним перешёл к соседней и переплетал свои тихие думы в речи. — Во время страсти я сохраняю нужный момент. — Он откинул одеяло, подпирая подушку локтем, безучастно бросил: — К тому же, смог бы я убить своего ребёнка в утробе матери?.. Акалия недоуменно взглянула на человека, который вывесил брюхатую супругу вниз головой на главной площади. Ну давай. Скажи, сделай хоть что-то, что отвратит меня. Выбьет из колеи, заставит разочароваться в тебе. Что-нибудь... Она, робея, поднялась, покрываясь мурашками то ли от холода, то ли от пронизывающего взгляда чёрных глаз. Быстро подошла к стулу и стала спешно одеваться. Под пальцами ещё было тонкое тепло от желанного тела. Он шлейфом провожал фигуру восхищённым взглядом, но тихим и стеснительным для мужчины. Она словно из сахара сделанная, дотронься до неё — и почувствуешь сладость. В голове порхали воспоминания женской понурости, тонкой грации принятия своей доли. Первый человек, которому не нужно ничего от полной щедротами руки. Только своя маленькая комнатушка и мелкая работа, скучная и долгая. Но на таких людях держится мир. Здесь была женская красота. Здесь было спокойно и тихо. Как в мирной бухте после шторма в океане. Всегда только яркий свет звёзд, провожаемый его, и тусклый свет немой Луны, встречаемый здесь. Луны. Луны? Луны... Точно. Этот взгляд — безразличный, прерываемый страхом и ужасом. Карие глаза, покрываемые стеснением в отражении его — искусителя, так не похожие на его... И эти же глаза, источающие стальную силу невзгодам. Силу против него, против всех и вся. Этого мало, но он это видел... Оно есть. Солнце одаривает теплом и светом, но всех восхищает холодная и одинокая Луна, тихо плавающая сама по себе. Старое нижнее платье спустилось по ягодицам, скрывая фигуру от мужского глаза. Калия засучила рукава и принялась готовить отвар. — Было бы легко, влюбись ты в меня, но так я бы не увидел в тебе никого. Теперь он знал, почему лунная ночь или раннее утро казались прекрасными, в чём-то туманно неразгаданными. Правитель улыбнулся, утопая в тихой дреме, пока сквозь время не различил громкий топот. Слишком громкий для этих мест.