Императорская Наложница.

Суматоха, гул, топтание ног юных дев, оголяемых из-под подолов пёстрых платьев высших слуг, видимые исподлобья склонённой Акалии. Та вслушалась, стала понимать эрианстанскую речь, и сейчас чуждым было всё: шёлковое исподнее, красивые ткани, лежащие вокруг, бегающие хорошенькие служанки, внимательно слушающие евнухов старшие помощницы и безразлично осматривающие её сверху донизу. Очередная незнакомка коснулась её плеча и опустилась к локтю в попытке поднять с колен. Калия с прошлой ночи стояла, омываемая в воде и очищаемая от каждого волоска и пылинки, сидела в ожидании, пока старшие служанки в спорах разберутся, в какой наряд её одеть. Словно безвольная кукла. Кавардак вокруг, запах душистых масел и благовоний в курильнице, до тошнотворности въевшихся в ноздри, и сотни разных слуг и евнухов, входящих, выходящих, приносящих что-то и выносящих под крики. Акалию дёрнули вверх, она раздражённо посмотрела на служанку и впервые подала голос: — Не трогай меня! — Госпожа, — в поклоне подошла женщина средних лет. — Простите эту нерадивую девушку. — Прислужница хладнокровно дёрнула ладонью, отзывая девчушку, которая тотчас же склонилась перед ней и отошла спиной назад. — Нам нужно обернуть вас в ещё один шёлк, дабы ваша грудь... — Что вы от меня хотите? Старшая прислуга опешила и стала по-наставнически говорить: — Госпожа, в этот знаменательный день мы приложим все силы, дабы он прошёл благородно и... — Сколько мне здесь ещё нужно быть? — Что? Акалия раздражённо сверкнула глазами. — Сколько. Мне. Нужно. Здесь. Оставаться? — Моя госпожа... Их начинающийся спор прервала другая служанка, стальным голосом отрезвляя Акалию. — Вы никуда не уйдёте, пока мы достойно вас не оденем и не продемонстрируем всё, что нужно знать восходящей звезде дворца, чтобы не упасть в грязь лицом. Акалию смерили серьёзным взглядом, под которым она почувствовала себя капризным ребёнком. — «Восходящая звезда»? Кто — я? — Грубая усмешка заломила уголок её губ. — Уважаемая гульсам, вы ошибаетесь. — Его величество, наш повелитель, выбрал вас, моя госпожа. Сегодня ваш день восшествия, и он лично даровал вам новое имя. — Имя? Какое имя... — О, это прекрасное имя — Луна... Она слышала разные шутки: похабные и смешные, женские и мужские, но никогда ей не хотелось так рассмеяться, как сейчас. Смотря в глаза величественным женщинам, высокопоставленным служанкам высшего порядка этих стен, её лёгкий смешок сопровождался заливистым смехом сквозь слёзы на глазах. — О чём вы вообще говорите? Какое новое имя? Я — Акалия, названная своим отцом при рождении. Акалия из покорённых земель Ажарии, рабыня по трёхлетнему залогу, я сплю на матрасе, забитом камышом, и ем чёрствый хлеб! Вы ошиблись. Да! Вы все здесь ошиблись и наговорили мне на несколько смертей. Она схватилась за живот в попытке успокоить подступившую к горлу рвоту. Женщины с удивлением взирали на неё, не смея прерывать стенания. Старшая из них, со спокойствием и с маской серьёзности, не дрогнувшей на лице, сказала: — Отныне вы не рабыня, и вы не будете спать на... траве... — Другая мягко подхватила, касаясь предплечья Акалии. — Вы высокочтимая госпожа. Ваша жизнь теперь уже никогда не будет прежней... Красивые речи из уст женщины прервались в голове у Акалии звуком приливающейся к ней крови.

***

Долгая процессия медленно восшествовала перед глазами всех. Тихая походка, сопровождение старших служанок с ровными спинами и склонённой головой в два ряда позади новой наложницы, чьё лицо прикрывал красный платок с традиционной затейливой вязью Эрианстана из золота. Не все присутствующие женщины высшего гарема начинали так, хотя все они имели преимущества в статусе, родословной и по обыкновению становились в один ряд с избранными наложницами. И это было главным камнем преткновения: быть избранной самим императором или просто находиться рядом по праву рождения и глубокого уважения семьи к правителю. Поэтому каждую девушку из присутствующих глодало зудящее любопытство: какая она, дева, что обрадовала глаз искушённого повелителя? Избранница его величества дошла до Шарима, опустилась на колени и села ровно, вытянув спину. Высший указ в руках главного евнуха раскрылся над её головой, и громкий голос начал рассекать своды потолков пантеона. — Этот весенний день даровал нам новое рождение цветка императорского дворца, где этот смертный раб, честью, данной ему самим правителем, провозглашает высший указ о дарении ранга этой женщине и присвоении ей нового имени и жизни. Евнух выдержал паузу, пока две служанки аккуратно отодвинули с лица покрывало. Волосы цвета дерева вместо принятой столичной модой чёрной смолы, собранные, как и подобает статусной женщине, маленькое лицо с пышными ресницами. Губы, окрашенные красной киноварью, алым цветом на бледном лице, ровный нос и брови острыми уголками. Её лицо не говорило ни о чём, только пустота в глазах напоминала глаза утопленника. — Отныне имя ваше, госпожа, — Камари. Носите его с гордостью и честью, как подобает высокопоставленной наложнице императорских дворцов. Воздух для казался горьким, людские глаза, направленные на неё, — злой шуткой. Вчера Акалия, прислуга низшего ранга, сегодня — Камари, наложница самого императора. Уголок губ дёрнулся, сдерживая язвительную усмешку. Акалия подумала, что, наверное, даже у собаки прав больше на свою жизнь, чем у неё. Мягкие вечерние лучи прощались ласково и тепло, просвечивая через накинутое на голову покрывало. Шум и чужие люди покинули комнату, в ней она наконец одна. Застывшим изваянием в углу. Тишина дала разрешение двинуть рукой, Акалия откинула назад платок. Пустая доселе комната в самом конце главного гарема на скорую руку была застелена коврами и хранила в себе запах пыли. Несколько сундуков стояли по углам и ломились от подношений. Подумать только, ещё вчера в такое время она размалывала пшеницу или отделяла травы для завтрашнего дня, а теперь... Злая шутка или рок — она уже устала гадать. На её глазах катилась в бездну её собственная жизнь, и она ничего не могла с этим поделать. Девушка встала на ноги под тяжестью сотни слоёв одежд, непривычной для тела, тянувшей её вниз. Волосы, которые можно рвать без боли, сейчас ныли хлеще порезов и ожогов на коже от высоких причёсок и спиц, затерянных в них. Нижнее исподнее крепко обматывало грудь и рёбра так, что кости норовили распороть кожу, вырываясь наружу. Но Акалия терпела: хватило бы и маленькой частички, дабы она разревелась тут до следующего дня, но жалеть себя — роскошь, которую она не может себе позволить. В голове рой вопросов, и единственный, кого она хотела бы видеть и кто смог бы дать на них ответы, был одновременно и тем, кого она не видела бы никогда в своей жизни. В уме проснулась мысль, преступная, тянущая на казнь без промедления, но такая сладкая, что не сравнилась бы с самым чистым мёдом высокогорья. Была бы только возможность, маленький шанс — и она расцарапала бы ему глаза, толкнула бы в стену, вырвала бы клок прекрасных чёрных волос, причинила хотя бы малую частичку всей той боли, что терпит всё время с его появления! И это мгновение стоило бы цены её жизни. Акалия мягким шагом прошла по нежному ковру, дошла до сундуков, распахнутых и пестревших тканями и сладостями. Шаги. Эти шаги она слышала столько раз, что стук её сердца уже отбивал в такт им. Рука в поиске успокоения сжала дерево крышки сундука, срастаясь с каждой шероховатостью дерева, а глаза сами собой закрылись. Акалия резко развернулась, следом открылась дверь, и, невзирая на входящего, она села на колени, окружённая красным шёлком своего платья. — Эта женщина рада приветствовать Ваше Величество, о Солнце Эрианстана, тысячу лет жизни и процветания. Шаги остановились, прошлись к боковым сундукам, аккуратно вступили на ковёр, медленно вышагивая вокруг. — Всё-таки красный тебе к лицу. Акалия ответила слегка осипшим голосом, но с твёрдыми нотками: — Милость, дарованная Вами, господин. Такая знакомая тишина — вечная подруга их встреч — накрыла их вновь, а Акалия не спеша, сквозь сцепленные зубы пробормотала: — Зачем? Вам это... — Не думала ведь ты, что мне нравится подкрадываться ночами и спать на жёстком? Акалия задрожала, горячая ярость сменялась жалостью, норовившей выйти слезами на глазах. Мягкие вечерние лучи прощались ласково и тепло, просвечивая через накинутое на голову покрывало, шум и чужие люди покинули комнату, в ней она наконец одна. Застывшим изваянием в углу тишина дала ей разрешение двинуть рукой, Акалия откинула назад платок, пустая доселе комната в самом конце главного гарема на скорую руку была застелена коврами и хранила в себе запах пыли. Несколько сундуков стояли по углам и ломились от подношений. Подумать только, еще вчера в такое время она размалывала пшеницу или отделяла травы для завтрашнего дня, а теперь... Злая шутка или рок, она уже устала гадать. На ее глазах катилась в бездну её собственная жизнь, и она ничего не могла с этим поделать. Акалия встала на ноги под тяжестью сотни слоёв одежд, непривычной для её тела, тянувшей её вниз. Волосы, которые можно рвать без боли, сейчас ныли хлеще порезов и ожогов на коже от высоких причёсок и спиц, затерянных в них. Нижнее исподнее крепко обматывало грудь и рёбра так, что кости норовили распороть кожу, вырываясь наружу. Но Акалия терпела, хватило бы и маленькой частички, дабы она разревелась тут до следующего дня, но жалеть себя — роскошь, которую она не может себе позволить. В голове рой вопросов, и единственный, кого она хотела бы видеть, и тот, кто смог бы дать на них ответы, был одновременно и тем, кого она не видела бы никогда в своей жизни. В уме проснулась мысль, преступная, тянущая на казнь без промедления, но такая сладкая, что не сравнилась бы с самым чистым мёдом высокогорья. Была бы только возможность, маленький шанс, и она расцарапала бы ему глаза, толкнула бы в стену, вырвала бы клок прекрасных чёрных волос — причинила хотя бы малую частичку всей той боли, что терпит всё время с его появления! И это мгновение стоило бы цены её жизни. Акалия мягким шагом прошла по нежному ковру, дошла до сундуков, распахнутых и пестревших тканями и сладостями. Шаги. Эти шаги она слышала столько раз, что стук её сердца уже отбивал в такт им. Рука в поиске успокоения сжала дерево крышки сундука, срастаясь с каждой шероховатостью дерева, а глаза сами собой закрылись. Акалия резко развернулась, следом открылась дверь, и, невзирая на входящего, она села на колени, окружённая красным шёлком своего платья. — Эта женщина рада приветствовать ваше величество, о Солнце Эрианстана, тысячу лет жизни и процветания. Шаги остановились, прошлись к боковым сундукам, аккуратно вступили на ковёр, медленно вышагивая вокруг. — Всё-таки красный тебе к лицу. Акалия ответила слегка осипшим голосом, но с твёрдыми нотками: — Милость, дарованная вами, господин. — Это жестоко, вы тянете рыбу на сушу. — Ты скорее русалка. Суша — твой второй дом. Она вскочила с красными от непролитых слез глазами, взирая на своего палача, искусителя и тайного любовника. Её использовали для чужих желаний, ей ненужных планов. Она видела это в безразличных бликах чёрных глаз. Видела и с большим удовольствием вырвала бы их в эту секунду. Но не в её власти и помыслить о таком. — У этой женщины есть просьба. Может ли она осмелиться запросить у вас одно желание? Чёрные глаза заинтересованно сощурились, зелёный атлас, скользя из его рук, упал обратно в сундук. Он приблизился к ней, коснулся подбородка, невесомо обхватывая его одной ладонью. — У моей наложницы есть право на одно любое желание в подарок на день восшествия.Что желает твоя душа? — Я хочу запросить маленькую комнату в самом отдалённом углу дворца. Самую неприметную. — ... Комнату? — обескураженно переспросил мужчина. — Эта женщина просит вашего дозволения не жить в стенах гарема. И она будет рада любой возможности. Он шаловливо, но с безразличием в глазах спросил: — Что, чем дальше, тем слаще? Одумайся, именно в этих стенах ты можешь получить всякое положение, обзавестись новыми связями и стать богаче... Акалия прервала его сухим голосом: — Мне ничего не нужно. Каким богатством и положением может обзавестись рабыня из покоренного государства? А всё, что здесь лежит, не принадлежит мне, Ваше Величество. Император отвёл взгляд от карих глаз, безучастно оглядел все сундуки и склонил набок голову. — Почему же, всё полностью твоё ... — Додумав что-то, он выпрямил шею. — Хочешь жить отдельно от всех? Я услышал тебя. В комнату вошли слуги, и главный евнух, увидевший императора, разлился в приветствии. — О, мой господин, солнце Эрианстана, тысячу лет жизни! Вы пришли почтить новую наложницу в эту захудалую комнату? Мы смиренно просим о прощении — завтра уже будут готовы другие покои для наипрекраснейшей госпожи, но, к сожалению, сегодня придется переждать эту ночь здесь, мы приготовим вам спальное место, госпожа ... На следующий день. В конце главного дворца, в восточном его крыле, в самом отдалённом закоулке ютилась дверь, за которой были расположены три смежные комнаты. Окнами они выходили на главную площадь, дверью в сад тихих вод, куда можно было и пройти, минуя крыльцо из грубой и простой изгороди и прошагав нескольких ступеней, затонувших в высокой траве. — Великой милостью правитель даровал вам возможность выбрать подходящее место для опочивальни, и я, его покорный раб, приложу все силы, чтобы осуществить его приказ и удовлетворить ваши желания, госпожа. Моложавый евнух встал с поклона и незаинтересованно бросил взгляд вокруг. На нём не было принятого тюрбана, и волнистые волосы спокойно сползали вниз к шее. Широкие плечи были крестом укутаны белой полосой ткани от каждого плеча к груди, тёмно-алый кафтан шёл к полу, заканчиваясь на щиколотках, а руки были уважительно спрятаны в широких его рукавах. — Мы начали с самого дальнего места, которое, конечно, вам не понравится, госпожа, но не сердитесь на слугу — моё дело показать вам каждый уголок. Акалия робко, пытаясь придать голосу серьёзность, прокашлялась и сказала: — Мне нравится оно. — Простите, госпожа? — Парень, не расслышав, склонил спину в поклоне и взглянул на нее снизу вверх. — Эти места мне по душе. Он заломил бровь в немом вопросе о её здравомыслии. — Моя хозяйка, это самый отдалённый конец дворца, позабытый всеми. Последний раз здесь хранили дрова два года назад... Акалия взмахнула рукой, пальцем указывая на всё, что видела: — Дверь выходит на маленькое крыльцо, освещаемое с восточной стороны солнцем. Господский дворец построен на пяти локтях от земли — здесь не будет холодно зимой, дожди и сырость не дойдут до нижних углов осенью, каждая комнатка выходит окном к парадной площади. Окна, конечно, заросли деревьями, но это не беда. Мне хватит и одной комнаты. Евнух, заикаясь, прервал поток речи, ошарашенно смотря на новоиспечённую наложницу. — Г-г-госпожа, об этом не может быть и речи, трое человек не могут жить в одной комнате, особенно наложница императора! — Трое? — Вы и ваши личные служанки. — Личные… служанки? — К высокочтимой наложнице сегодня будут направлены девицы, из которых вы должны выбрать двоих служанок, для того чтобы они служили вам верой и правдой. Как раз сейчас ... — Не успели уста евнуха договорить, как вдали послышались голоса, прерываемые топотом ходьбы. Он выглянул за дверь. — А вот и она, госпожа. Асли поможет вам выбрать из предоставленных слуг-спутниц, которые будут служить вам. Вперед вышла высокая женщина, склоняясь перед Акалией. — Доброго дня, моя госпожа, я — Асли, помощница главного евнуха и ваша слуга, а за моей спиной те, кто положат свою жизнь для вашего благоденствия. Акалия чувствовала себя героиней нелепой сказки. Она всё ждала, уже почти целый день ждала, что весь бред, в котором она пребывает, развеется. Каждый её вздох здесь казался сотканным паутиной воображения, и что она сейчас проснётся, и начнётся обыденный день в стенах императорской прислуги: пройдёт босиком на кухню, чтобы поздороваться со всеми сонными поварятами и поставить на стол охапку вчерашних отдельных трав, будет варить отвар из кожуры мандаринов и лавровых листьев... Но утро прошло, начался день, и теперь казалось, что из вон того дальнего угла должен прибежать Фелиан и разразиться гневной триадой о том, что подгорает суп, зелень не нашинкована, что кто-то из слуг захворал, а она всё стоит здесь. В самых отдалённых уголках её разума лелеялась мысль, что вот-вот их настигнет сам правитель, улыбнётся своей жестокой мальчишеской улыбкой и скажет, что всё это большая шутка, что он не только может ловко залезать в окна, но и также ловко шутить, разбивая чужие сердца и жизни. Что её опять отведут в свои же места, снимут все эти атласы и шелка, до которых она до сих пор боится коснуться и пальцем, но при этом носит на своём теле. Что её просто оставят, как выброшенного щенка на улице. Но ничего из самых смелых и самых ужасных фантазий Калии не сбывалось, всё заходило глубже и дальше. Словно она медленными и плавными шагами, как её учили на церемонии, сама шла в это болото. И сейчас Акалия стояла перед такими же служанками, какой она была в такой же день. Она видит в них такой же взгляд, который видит в отражении зеркала. Она точно так же склоняла голову перед господами, но в один миг в её жизни поменялось всё, и теперь она стоит и смотрит на них, а они безропотно смотрят ей в ноги. — Госпожа, я могу помочь вам получить достойную служанку, которая сможет верой и правдой служить вам. Эти девушки прошли путь от низших прислуг, они легко обучаемы, знают этикет и правила дворца, знают язык и смогут обеспечить вам хороший досуг и развлечь вас. Госпожа, выберите, пожалуйста, тех, кто нравится вам и сможет быть достойным вашим компаньоном. Кстати, — Асли обернулась к евнуху, — Сулия прибудет завтра с утра, подготовь всё для госпожи. В ряд вдоль от неё стояли служанки, ровно вытянув спины, расставив локти. Они покорно смотрели вниз и не смели поднять на неё глаза, их волосы одинаково были собраны, но голову не покрывал платок — в знак того, что перед ней юные девочки. Одеты они были в длинные платья, опоясанные на верхних рёбрах, создавая огромную пышную юбку — отличительный признак прислуги в этом дворце. В таких платьях ей и не мечталось ходить. Акалия тяжело вздохнула и посмотрела вперёд, в заросший конец Сада Тихих Вод. Кустарники острыми ветвями взобрались за изгородь и росли вдоль стен, трава концами касалась полов, а каменные ступени уже были покрыты зелёным мхом. Она думала, как бы сейчас с большим удовольствием сняла обувь, опустилась по этому мху в траву, прошла бы вперёд, далеко-далеко вперёд, затерялась бы в высоком бурьяне, в кустах и заросших деревьях. И может быть, пройдя вечер, может быть, пройдя всю ночь, она смогла бы, как в сказке, добраться до тех мест и до тех лесов, в которых знала каждую тропинку, каждый уголок и каждую веточку. Но ажарийские леса были очень-очень далеко, а стоящая служанка — настоящая высшая прислуга — не очень терпелива. — Госпожа, если вам не нравятся те, кто здесь присутствует, мы с большим удовольствием и вниманием выделим вам других служанок. Калия постаралась оценивающе оглядеть всех девушек, которые в ответ аккуратно посматривали на неё, и задала вопрос...

***

Император стоял в центральной беседке сада, спиной к дорожке из серого речного камня, по которой торопливо шёл старший евнух. Солнце уже стояло в зените, обдавая лучами всю цветущую зелень. — О, Солнце Эрианстана, мой господин, наши слуги донесли, что скоро прибудет личный раб посла просить вашего времени для переговоров о торговых путях. Император опёрся о перила безучастно, перекатывая между пальцами золотую монету. — Вот как, ну что ж... Вытянув руку вперёд, под солнечный свет, правитель взглянул на перелив золота в пальцах, обратная сторона монеты явила ему лицо последнего правителя Ажарии. Император бросил взгляд через плечо на слугу: — Приведи ко мне мою новую наложницу, сейчас же.