Императорская Наложница.

— Вы, моя госпожа, не должны говорить первой, не должны горделиво глядеть в глаза его величества... Взволнованная неожиданным приглашением императора, Асли в лёгком беге пыталась сдержать стать и благородство высшей прислуги, что сквозили в скрещённых ладонях на животе, в ровной спине, однако заалевшие щёки и две прядки, выбившиеся из причёски, безмолвно показывали всю степень тревоги главной смотрительницы женской половины. Путаясь в складках добротного платья, она продолжала наставления, иногда касаясь ладонью спины, выравнивая Акалию, расправляя локти и за каждым поворотом голосом поднимая её подбородок вверх. — Господи, господи... Это выглядит несуразно. — Вспомнив, с кем она делит дорогу, Асли повернула голову: — Простите, госпожа, мы будем выглядеть ужасно из-за времени и нашей, рабьей, провинности. — О чём вы? — Молодая госпожа по порядкам дворца должна идти в сопровождении хотя бы двух служанок... О, Всевышний, надеюсь, не встретимся с кем-нибудь... Асли сжимала и разжимала пальцы, качала головой своим мыслям. — Вы ни в чём не виноваты. — Калия едва прикусила себя за язык, чтобы не назвать её госпожой, как сделала бы раньше при виде высшей прислуги. Они вмиг остановились, и она с каменной невозмутимостью посмотрела в глаза своей спутнице. — Вы сделали всё, что в ваших силах: встали с утра, собрали девиц, пришли объяснять правила мне… — Госпожа... Акалия хотела расправить плечи, но это движение вышло рваным и резким. Она отвернулась и продолжила путь. Асли всё ещё глубоко вздыхала, пыталась оглянуться и боялась любого поворота. Калия поняла, что ей ещё долго привыкать к порядкам дворца. Пестреющая зелень, цветы и виноградные лозы менялись перед глазами. Слуха коснулся звук журчащей воды. Она остановилась, когда слева от себя увидела маленький ручей, тихо и незаметно пролегающий между камнями. — Госпожа, нас ждут, — нетерпеливо бросила Асли. Под удаляющееся щебетание воды Калия вспомнила, когда видела её раньше. Это была та женщина, встретившая её в банях императорского дворца перед её первой ночью. Она с милой улыбкой стягивала с неё одежды и последние крохи защиты, провожая её к монстру, что теперь не верилось себе, видя её такой устрашённой подле. Будто не в эту жизнь и не с ней это было. Теперь же она провожает её вновь к нему, но Акалия преисполнена смирением, а она страшится за двоих. Впереди появилась большая деревянная беседка, заросшая зеленеющим плющом, ласково обвивающим её резные стены и перила. — Госпожа, — она опять окликнула её с тревогой в голосе, — ваша спина должна быть ровна, голова склонена, и помните: не говорите первой и не поднимайте голову. Вы ведь знаете, как правильно садиться на колени? Помните ведь? — Асли схватила её за предплечья, повернула к себе лицом, на котором не осталось красок, так, что её мелкие морщины вокруг глаз слились в бледности полотна кожи. — Именем Всевышнего, не потеряйте голову, молодая госпожа. Обернув Акалию, женщина подтолкнула её к беседке, где впереди неё стоял седовласый старик с редкой бородой до середины груди. Руки его спокойно были склонены над резной рукояткой трости, а глаза оценивающе бегали по ней. — Молодая госпожа, — начал он, пока слова раскалённой гравировкой ложились на неё, — наложница Камари, свет этого дворца — этот раб рад приветствовать Вас. — Старик склонил спину, отойдя, взмахнул рукой под большим длинным рукавом одежды, открывая взору деревянные ступени. — Господин ожидает вас. Она, не зная, как отвечать на столь многословное приветствие, и всего лишь затравленно кивнула, аккуратно схватилась обеими руками за тяжёлые ткани платья. Один шаг на деревянной ступеньке выдавил из неё весь воздух и заставил сердце сжаться и разорваться внутри, пока в голове пролетали сотни наставлений, которые ей в течение короткого времени вдалбливала Асли. Калия в оцепенении старалась вспомнить всё, чему её учили, не глядя на спину императора. Ведь взгляни она на него, все мысли вмиг превратятся в пыль перед обычным до пресности чувством страха. ... Взмахните рукавами, да так, чтобы обе ткани взмыли в воздух, не касаясь друг друга. Правая рука опередила левую, и её жест вышел несуразным, если не глупым. ... Осторожно согните правое колено, незаметно для всех. Дальше склоните голову и спину... Акалии казалось, что под весом высоко собранных волос она, склонившись, упадёт лицом в пол, не сумев сдержать вес своей собственной головы. Плавно и осторожно отодвиньтесь назад. Это самое тяжёлое в приветствии и самое ответственное, госпожа, вы должны на склоненной ноге отодвинуть тело назад, подняв плавно голову, и опуститься полностью на колени. Она смогла скрыть усмешку, затаившуюся в углу губ, сидеть на коленях для неё было самым привычным, а всё предшествующее этому едва не заставило её запутаться в длинных рукавах и пасть кубарем. В завершении она вновь взмахнула рукавами, сцепив пальцы рук между собой, расставила локти и опустила лоб вниз за покорно сложенными кистями. — Эта наложница рада приветствовать правителя. Несколько секунд молчания заставили Калию незаметно взглянуть исподлобья. Впереди стояла фигура, облачённая в тепло-молочное одеяние. Сверху плотно обхватывающее плечи, свободно опускаемое до пояса, где тонкая полоска ткани чёрного цвета с золотой вязью бережно опоясывала хозяина. Одежда прямо опускалась по ногам и у́же заканчивалась в щиколотках. Мышцы под тканью зашевелились, выпрямляя спину хозяина, делая её шире, а тело выше. Император оторвался от перил беседки, окончательно выпрямившись. Ноги в открытой ещё для ранней весны обуви, лёгкий шаг раскрыл полы плотно прилегающего облачения, открыв икры. — Моя прекрасная наложница, — тонко пророкотал мужской голос. — Ты отбираешь у этого бренного мира возможность видеть такую красоту, когда склоняешь голову. — Холодные пальцы мягко коснулись её подбородка, приподнимая. — Встань, Камари. Акалия видела глаза и улыбку, переполненную фальшью, словно стекло, продаваемое как драгоценный камень. Её ладонь уже лежала в большой императорской руке, а тело мягко отрывалось от земли. Мужские губы коснулись лба, руки накрыли голову по обеим сторонам. — Как прошёл твой день, любимая? Надеюсь, ты не слишком устала от новых задач? Отодвигаясь, он обдал её оценивающим взглядом, опустил руки к плечам. Одна ладонь поднялась к шее, а другая опустилась ниже, сжимая и разжимая правое предплечье. Как лживо, как лживо... Калия помнила все прикосновения этих ладоней, каждый взгляд, бросаемый на неё, откликался страхом или тревогой. Но теперь её словно покрывало липким мёдом притворства от головы до пят. Эти глаза, эти руки и этот голос... Зачем ему? Зачем? Холодным пламенем его касания отзывались через ткань. Поражённо взирая на него, она томительно долго осознавала, что от неё ждут ответа, и едва ли смогла собрать мысли в голове. — Ваше величество, я… благодаря Вашему величию и щедрости я прекрасно себя чувствую, но... у этой жалкой женщины ещё очень много вопросов. Его рука опустилась вниз, хватая её ладонь и преподнеся ко рту, целуя. — Ты всегда была такой любознательной... — Мне сказали, что в этом месте я могу получить всё, что только мне нужно. Император дразниво повторил за ней: — Ты можешь получить всё, что тебе нужно, если только это тебе и вправду, действительно нужно. Я исполню любой твой каприз, стоит тебе только произнести его вслух своими милыми устами. Акалия растерянно покачала головой, на что император незаинтересованно бросил, окатив её безразличием: — Весна в самом разгаре, Императорский сад цветёт как никогда, можешь пройтись на обратном пути через него, хотя, может быть, это ты окажешь услугу этим цветам, пройдя мимо них. Не поняв своих мыслей, девушка выдала то, что накопилось у неё за эти несчастные минуты пребывания здесь. Отвращение. Будто касался её совсем другой человек, что она уже в самом ужасном сне не позволила бы себе стерпеть. Фальшь. Зачем так улыбаться, если ложь из этих уст оседает на уголках губ, как вино? С самого начала, с того момента, как он открыл рот, осязаемое чувство лжи в каждом касании, в каждом слове. И зачем? — Вы звучите лживо. Император остановился, удивлённо округлил глаза, недоверчиво их сощурил и переспросил: — Что ты сейчас сказала? Проявить молчание здесь было ещё хуже для неё, и с присущей ей в такие моменты глупым бесстрашием она стрелой подняла взгляд, вонзила его в лицо мужчины. — От вас повеяло ложью. — Да-а, и какая же часть меня кажется тебе лживой? Взгляд императора впервые за их разговор заинтересованно вспыхнул. Холодные пальцы, мягко касавшиеся её до этого, теперь схватились за шею, казалось, согреваясь под её жилами. — Уверенность и безрассудство — две стороны одной монеты, однако за уверенность ты получаешь награду, а за безрассудство не всегда. Я ведь могу и наказать тебя за громкие слова. Правитель цепким изучающим взглядом посылал табун мурашек по её спине. — Ваши глаза, они холодны как лёд и темны как озеро в ночи, а руки... Ваши касания другие, не такие. Они безразличны. Вы словно врёте, только кому? В его усмешке таилось столько слов, острых как лезвие или мягких и нежных, как шипение змеи, что Акалия была рада их не слышать. Правитель склонил голову, улыбаясь чему-то, чёрные волосы шёлком сползали в след. Такой человек, как он, и мёртвого разговорит. — Какая ты всё-таки интересная, — он протянул её новое имя, словно пробуя на вкус, — Камари. — Ты понимаешь, что такие заявления имеют последствия? Янтарные глаза были последним, что она видела, пока её не развернули и не прижали к себе. Воздух, казалось, вышел из лёгких, как от падения с высокого дерева. Одна тяжёлая рука полностью легла на её плечо и, спустилась вниз по груди, вторая опустилась ниже к тазу, не переставая натиска, прошлась по нижней части живота, вжимая девушку ближе к хозяину. Акалия словно сошла со сковороды в пламя. Горячее дыхание опаляло кожу, и сотни мурашек прошлись по ней. Но когда она увидела спину старика-евнуха, Асли, не поднимающую свой взгляд, то вспыхнула и вцепилась в мужскую руку, вынуждая императора ухмыльнуться. — Господин, мы ведь не одни. Она, вцепившись в мужскую руку ногтями, пыталась её отодрать от себя. Императорский лоб покоился на её шее, и каждое его слово мерным дыханием опаляло её под широким воротом платья. — Сколько прыти было перед лицом правителя, а сейчас ты стесняешься двух слуг? Ты действительно забавная, Камари.— Растянул мужчина. — Кстати, как тебе новое имя? М? Оно просто создано для тебя. Губы коснулись её голой кожи и, не сдерживаясь, припали в поцелуе, на что она судорожно вздохнула, едва не зажав лицо мужчины между плечом и головой. — Я прошу вас, не стоит. — Императорские губы проходились вниз к плечу, а поясница Акалии чувствовала надвигающуюся твёрдость его паха, и лёгкая истерика окатила её. — Не на людях. Я молю вас. — Она захныкала, выворачиваясь в его руках. — Будешь знать, как шутить надо мной, Ка-ма-ри. Она судорожно выдохнула, опустив голову и ослабев на его руках. — У нас гости. — О чём вы? Неизменная усмешка пролетела с его уст, и он положил голову на женское плечо, полностью расслабляясь на нем, на что Акалия чуть не заскулила под весом его тела. — Увидишь. Впереди кто-то появился, низко склоняясь, на что евнух, стоявший безжизненным изваянием, сделал шаг, встречая незнакомцев. Пока те переговаривались, Акалия, уловив момент, мягко попыталась вырваться, но, казалось, её мысли прочли быстрее, и каменные объятия сомкнулись сильнее, выдавливая весь воздух. Небо было голубым с редкими облаками, а под ним на маленькую поляну восшествовал незнакомый человек. Звон колец шёл впереди, их обладателем оказался смуглый мужчина. Голова его была без единого волоска и зарисована татуировками, спускающимися по бокам к лицу. Густая сурьма сливалась с впалыми чёрными глазами. Она впервые видела столько рисунков на лице, что вмиг просто уставилась на него, пока спокойные омуты глаз не взглянули в ответ, и Акалию не прошибло осознание того, что она стоит перед взрослым мужчиной в объятиях другого. Жёлтая парча пересекала одно плечо, сползала вниз простыми складками, ложась на тело. Толстый золотой браслет на всём предплечье, блестящий на солнце, как всё из украшений на нём. Посох в руке у чужестранца обвивала искусно высеченная змея, несколько колец на его конце тонким звоном ознаменовали шаги хозяина. Ноги были покрыты мелкими рисунками, которые также обвивали кольца браслетов. На шее у мужчины был увесистый медальон с волчьей головой, такой же, как... Акалия округлила глаза, узнавая его. Мог ли он быть отцом, братом или дядей... — Что для тебя жизнь, Камари? — услышала она шёпот, разрывающий её мысли. — Испытание.  Ответ нужен незамедлительно, пока незваный гость тихо переговаривался с евнухом в приветствиях. — …Госпожа, госпожа, молю вас, если разозлите императора хоть словом... вас не пощадят. Нас не пощадят.  — Благодать, Ваше Величество. Акалия ухватилась за императорскую руку на животе в мнимой попытке хоть как-то контролировать ситуацию. Мысль, что возжелай он её здесь распластать перед всеми людьми, срывая или не срывая одежду, лёжа или стоя об перила, его ничто не остановит, это она чувствовала затвердевшим пахом на своей пояснице. — Терпение.  — От вашей милости... — Не твои слова и не твои мысли, — сразу высек он, медленно поднимая руку с её живота по телу вверх. — Не становись выученной этими стенами шавкой. Змеиными клыками его зубы коснулись кожи и, по чувствам Акалии, вливали в неё яд.  — В твоих глазах я ценю правду и смелость, не растеряй их, став наложницей. Ну а жизнь — это долгий путь, в котором ради одной удачи можно стерпеть и сотни неудач. Скосив голову, Акалия увидела, как он безучастно оглянул всех, рассматривая таким взглядом, которым нельзя понять. По крайней мере, не ей. — Жизнь — это борьба за лучший путь? Император сдержал усмешку, приложившись губами к девичьему виску. — Живи, Камари, пока ты жива. Голова правителя снова перекочевала на её плечо, спокойно прислонившись, ластясь к нему, она чувствовала яркий запах трав и благовоний от шелковистых волос. Он будто успокаивался, вытягивая из неё весь дух и силы. — Повелитель, солнце Эрианстана, воистину этот день благословлен. Впереди них, опустив голову, встал чужестранец, склонивший спину. Акалия, как ужаленная, хотела дёрнуться в сторону, но приросла к полу оттого, как сильно император вдруг надавил на её плечо своим подбородком. Оттого, что перед ней кто-то стоял в поклоне, ей стало холодно и жарко одновременно, влажная испарина окутала тело, а сухая пустыня стала ртом. На её плече, прислонившись теперь лбом, правитель тихо, горлом, напевал какую-то детскую песню, которую она слышала в далёком пути её прибытия в Империю, и теперь слышимая только ей. Грубо, без тени уважения перед склоненым. Полностью в его духе. — Как вам первые прелести весны, мой друг? Бог даровал нам голубое небо и сочную зелень под ногами. Отрада для глаз и хороший знак начинающегося года. — Правитель, вы несказанно правы. — Мужчина поднял взгляд на Акалию хриплым голосом, тягуче выговаривая: — Посол Валивийских земель рад узреть перед собой красу этого дворца. — Он мягко склонился, приветствуя уже её. Любая мысль металась в голове, как юркая ласточка, и она, пребывая не на земле, но и ещё не на небесах, выдавливала из горла ответное приветствие, больше походившее на слова бывшей служанки, нежели нынешней наложницы. — Эта... Эта наложница рада видеть вас... Чёрные омуты уставились в ожидании продолжения красивых слов, что должны были украшать любую речь в этом месте, но её спас сам правитель. — Моя Камари ещё слишком стеснительна, однако языком владеет неплохо. Евнух улыбнулся мгновением словам императора, задерживая свой взгляд на ней и как-то по-заговорщически переводя его. Император выпрямился, отошёл и коснулся кончиками пальцев женской спины. — Провести наложницу через лунный сад. — Обращаясь к ней, он добавил: — Тебе понравилось там ночью, днём там ещё краше. — Слащаво продолжил он. Акалия обернулась попрощаться, но встретилась с влюблённым взглядом правителя, переполненным нежностью и страстью. Её передёрнуло. Какие бы игры он ни играл, её роль сегодня окончена. Нужно попрощаться, нужно что-то сказать. «— В твоих глазах я ценю правду и смелость.» Акалия, уставшая за этот час больше, чем за месяцы работы на службе в задних сторонах прислуги, утратила большую часть страха — страха, который был её трусостью и осторожностью. Она подняла высоко голову, наконец ощущая все позвонки, вытянувшиеся в ровный ряд, волосы уже невесомо опускались прядями по плечам, портя облик собранной наскоро причёски. Она начала мягко, спокойным голосом, не свойственным ей: — Эта наложница безмерно рада нашей встрече, хорошего дня и приятного солнца, уважаемый посол. — Акалия кивнула, слегка склонив спину. Она поймала безразличный взгляд других чёрных глаз, с маленькой заминкой продолжила, склонившись на колени перед императором, нагло смотря тому в лицо. — Тысячи лет жизни, мой... — Выдержала паузу и прямым взглядом исподлобья продолжила, будто задумавшись: — Повелитель, господин, хозяин? Нет. — Император. Акалия, почувствовав, что сейчас ей не грозит ничего и бросала вызов, дерзкий в своей простоте, за всё, что ей пришлось перетерпеть с утра по сию секунду. Новая наложница, едва-едва вступившая на территорию дворца, должна благоговеть и несказанно быть счастлива за великую честь. Рассыпаться в любезностях, Господину, Хозяину и Повелителю. Но Акалия на глазах у посла выразила своё безразличие, дерзость, за что её могли бы, наверное, по законам этого дворца закопать где-то живьём. Он только правитель. Он только император. Сухие слова. Будто иссохшее под палящим солнцем дерево, ставшее растопкой для огня его интереса. Он вкусил его, не отрывая взгляда, с нахально—заинтересованной улыбкой, спокойно стоя перед ней и двигая только глазами — по каждому её слову на устах и каждому вздоху из груди. Теперь она узнавала его. Она умирала от неведения и тихо сойдёт с ума от волнения в будущем, но здесь и сейчас не языком и руками, а простым взглядом она покажет ему, что думает. Пусть рабыней, пусть служанкой, пусть любовницей, пусть наложницей — она будет жить. Часом, минутой, секундой. Сейчас. Неразличимые шаги вырвали её из дерзости. Император всё так же, возвышаясь над ней, рассматривал её, протянул руку, поднял с колен, напомнил: — Тебя ждёт сад. — Выскальзывающие пальцы он слегка очертил ногтем, давая понять, что её забава не прошла и не пройдёт мимо, и тягуче, оканчивая эту затянувшуюся игру, произнёс её новое имя: — Камари. Всё потом. Она ещё пожалеет и съест себя в ночи ненужными думами. Ясно освещенный полумесяц выглядывал через дымчатые облака. Царящий запах цветов не привлекал ни глаза, ни обоняния. Всё жило, цвело и возрождалось обычной серостью, окрашенной в яркую зелень, а единственное её желание, обходящей пышные зеленеющие кусты, было исчезнуть восвояси. Асли, как примерная служанка, семенила на несколько шагов позади, не редко бросая слова о высоко поднятой голове, локтях, что должны быть расставлены по сторонам, и прочей телесной ерунде в понимании Акалии. Вечерело. Небо окрашивалось в нежно-розовые цвета, солнце будто одаривало его последними тёплыми лучами, на что они, люди, могли лишь наблюдать. Акалия прижала платье к ноге, дабы не ранить небесные пролески, она склонилась, чтобы коснуться мягких лепестков, когда слуха коснулось презрительное: — Эй! Калия выпрямилась, впереди их настигала служанка, одетая в отличительный ото всех наряд, но не наряд был её отличием сейчас, а гневные круглые глаза, уставившиеся на неё. — Как ты... Грубое шипение прервалось, стоило из-за спины Акалии выйти Асли. Взгляд воительницы резко повело в сторону, но не окончил своё буйство. — Ты посмела тыкать в госпожу? — Я… — оторопела служанка. — Эта наложница не должна быть здесь. Неумелая речь показалась знакомой, очень знакомой. Акалия бросила взгляд в сторону, откуда пришла эта фурия, и увидела неспешно идущую процессию. Она сглотнула, прижала руки и локти ближе к телу, в попытке оказаться меньше, исчезнуть отсюда, пока грозные серые глаза своей остротой несколько раз вспороли её тело от шеи по щиколотку. Густые волосы колючей гривой окружали лицо, синее платье шёлком склонялось по плечам, оголяло живот и облегало бёдра, спадая вниз по ногам. Хати окинула её таким взглядом, будто она была застрявшим между зубов куском еды. — Что позволило тебе ходить здесь? Перед нами, а? — Бровь наложницы презрительно заломилась и взмыла вверх в немом вопросе, на который она сама же дала ответ. — Безродным собакам место на улице. Акалия отвела взгляд. Как же она умела вывернуть её наизнанку несколькими словами. — Госпожа Хати, свет этого дворца, — Асли, приложив руки к животу, склонилась. — Вы не имеете права так принимать сестру по рангу, его величество лично повелел нам пройти через сады ночных лун. — Заткнись, Асли, я говорю не с тобой. Я очень терпелива, но в жизни бывают моменты, когда, видимо, нельзя терпеть. Взгляд Хати полностью был сосредоточен на Акалии, и она словно питалась всей той властью, что иголками впивалась в неё. — Если вам не нравятся наказы его величества, вы, — Асли ровно и чётко отделяла слова, смело взирая на госпожу, — можете лично ему это сказать, он сейчас в восточной беседке, — и напористо проворковала мягким голосом сквозь улыбку: — общается с послом Валивийского народа. — Ты... — Смотря исподлобья, Хати злобно выплевывала слова на служанку, сочащиеся расправой и ядом. Ехидство, что цвело на губах, покрытых киноварью, сейчас бесследно исчезло. — Смеешь меня запугивать моим господином? — Эта служанка не имеет плохих намерений, и, если она в чём-то провинилась, она готова принять наказание. — Асли в покорности опустилась. — Но сейчас, моя госпожа, его величество велел мне провести наложницу Камари, эта служанка откланяется. Асли повернулась и поклонилась боком перед Акалией, взмахнув рукавом вперёд. — Госпожа Камари, прошу вас. Акалия сделала шаг, сбегая с темнеющей поляны из-под серых глаз, не желающих ничего хорошего. Асли, поравнявшись с ней, тихо произнесла между делом, будто даже самой себе. — Вот зачем нужны служанки рядом со своей госпожой. — Опасливо пугать людей от моего имени? — Усмехнулась Акалия, растирая заледеневшие пальцы рук от страха. «Госпожа... Какая из неё госпожа? Смех, да и только, сплошное безобразие». — Подумала она про себя. — Безропотно вступаться за неё и защищать. — Ответила Асли.

***

Мягкий ветер напевал свою песню, Калия любовалась старым, заросшим крыльцом с тусклым камнем ступеней, заросшими щелями в мхе и травинках. Их ожидал всё тот же моложавый евнух, оперевшись спиной к деревянным перилам. Выпрямившись, он подошёл к ним, склоняясь перед госпожой. Было душно, в горле сухо, голова пуста и полна ватой одновременно, хотелось закончить этот день, не видеть всех их более, но быстрые переглядки между слугами не давали на это надежды. — Моя госпожа, — заговорил он, прокашлявшись, — Вас ожидают прислужницы. — Эти... девушки ещё здесь? Всё это время? — Рассеянно переспросила она. — Да, госпожа. Она устало выдохнула. Ветер холодил, небо поволокло темнеющей пеленой, она схватилась за предплечья, обнимая себя. Сказать людям, прождавшим её полдня, прийти завтра было сравни скотству. Она просто не могла так, не могла не думать о других, о тех, на чьём месте была ещё вчера. Шаги по половицам отдавались приглушённым сухим скрипом старого дерева. Калия по привычке схватилась за ручку раздвижной двери, когда её руку перехватил подоспевший евнух. Он вклинился между ней и дверью, своей близостью отодвигая её. Схватившись обеими руками за старые ручки, тот резво их отодвинул и в мгновение проник внутрь, высекая над застывшими на полу девицами приветственную речь и, обернувшись, склонился перед Акалией. Ей оставалось только шагнуть шагом госпожи, когда в голове, уставшей и забитой лишь желанием сном, не смогла не зародиться мысль о сноровке этого парня. Подумать только, ей даже дверь нельзя открыть самой. В этом сила? В этом власть? В беспомощности или в нежелании тратить силы на столь обыденные вещи? Два ровных ряда сложились мгновенно, служанки лицом к лицу приветственно склонили спины и расставили локти в ожидании госпожи. — Выберите себе хотя бы двух девиц госпожа. Укажите на девушку, и я расскажу вам о её жизни... Акалия взмахнула ладонью, жест секундой остановил речь Асли. Что усталость делает с ней? — Меня зовут Акалия... Асли громко прочистила горло, на что Калия поморщилась. Как же она забыла, что у неё отняли возможность не только открывать перед собой двери, но и говорить своё собственное имя? — Меня зовут... Камари. — Новое имя было схоже с разогретой галькой во рту, которое хотелось поскорее выплюнуть. — Я новая... — слова выходили таким голосом, словно она рассказывает сказку, в которую и сама не верит, — наложница императора, но также стояла на вашем месте, точнее, мне и не светила такая удача быть хотя бы рядом с вами — высшими слугами. Я знаю, что такое труд: как мёрзнут руки в зимний день, когда набираешь вёдра из проруби, и как шпарит жар на кухне днём в лето. Если вы пришли сюда в надежде на весёлую и лёгкую жизнь, что же, много веселья обещают вам эти стены и трухлявые полы? А заросший сад или пыльное крыльцо? Девушки стушевались. — Все, кто не готов, можете уйти прямо сейчас. Вы ещё найдёте своего хозяина, а я не буду помнить это и держать на вас зла. За честность ведь нельзя корить. — Усмехнулась она. Одна, две, четыре... Шесть. Шесть из двадцати девушек. Она прошлась между рядами девиц. Волосинка к волосинке собранные волосы, склоненные головы,что прячат глаза, по которым куда легче определить человека. Калия поморщилась, всё будто сегодня было создано, чтобы усложнить ей день.  — Я люблю зачитываться допоздна, но обязательно встречаю рассвет. Иногда не сплю ночами — просто не могу уснуть и ворочаюсь. Что скажет мне каждая из вас? Говори ты. — Акалия остановилась перед одной, самой молодой на взгляд.  — М... Моя госпожа, я читала бы вам всю ночь стихи... Сказки или повести. Акалия обернулась и остановилась взглядом на другой девице.  — Императорская наложница должна быть в полном здравии, и поэтому я попытаюсь отговорить вас от долгого засиживания, госпожа. Понятно. Они будут либо угождать ей, либо учить быть идеальной женщиной императорского двора. Она прошагала вперёд к сундукам, пальцы коснулись резного хвоста искусно вырезанной птицы.  — Никакого почёта и богатств мне не надо, я не требую безграничной защиты своего имени и прав, и вместе с тем не буду за них воевать, а буду жить жизнь незначимой женщины. Пусть и наложницы в течение четырёх лет. Потом отправлюсь домой восвояси. — Она обернулась, оперевшись поясницей об сундук.  — Меня уже успели невзлюбить и невзлюбить крепко, так, что на вас это может отразиться ещё сильнее. Не ждите изысканных яств, я их не переношу. Не ждите красивых тканей или украшений, здесь, — Акалия указала пальцем себе за спину, — моего нет. Гулкая тишина, такая, в которой были слышны все мысли присутствующих, глубокие вздохи и громкие выдохи. Четыре, ещё четыре, десять... Двенадцать. Ушло ещё двенадцать, осталось двое, и этого много. Калия выдохнула, указав рукой к дверям отделившихся девиц.  — Спокойной ночи и славных снов.

***

— Госпожа, мы придём завтра с утра, будьте готовы, эта служанка обучит вас правилам дворца.  — Мы поможем вам разобраться со всем, что запрятано в сундуках. Также обновить полы и стены. И всё же, госпожа, есть столько прекрасных дворцовых покоев... Акалия подняла ладонь, опустив голову, покачала ей, и евнух сложил губы в смиренной улыбке.  — Может, хотя бы на эту ночь? — не унимался он.  — Прекратите... Здесь устали все.  — Доброй ночи, госпожа Камари.  — Доброй. Она проводила уходящих взглядом, деревянные створки захлопнулись, и, разрешив себе порыв, прижалась к ним лбом, выдыхая из груди усталость. Пыль и нестойкое дерево, толкни его, и разлетится в щепки, отдавая напоследок облаком ничтожной пыли. Как и вся её жизнь — шаткая и ничтожная.  — Значит, вы остались?  Она, не оборачиваясь, прикрыла глаза, оттолкнулась от дверей, начиная раздеваться, осматривая двух девчушек. Одна старше, чёрные волосы, но непривычно для служанки белая кожа, острый взгляд, серьёзный и полный муштры. Ответы диктуются правилами и жёстким говором, высеченным, наверное, под коркой её головы. Вся её внешность полностью подходила под этот говор, такая же собранная от кончиков острых бровей до ровно выставленных носков обуви.  — …Пусть ответит каждая из вас, кто знает больше, мудрец или дурак? — Мудрец — это знающий и повидавший многое, свой статус он получил не зря…. Другая же... Милая. Именно так при виде неё казалось Калии. Хоть девчушка и пыталась держать стать прислужницы, но в любопытстве бегающие глаза и теребящие друг друга пальцы говорили о себе, и она была младше первой.  — Мне нечего ответить, госпожа.  — Все-таки нечего? — Это-о-о... — задумавшись, вытянула она. — Госпожа, эту служанку часто называют дурехой и неумехой, но знайте, каждый раз, когда нужно помочь евнуху пересчитать мелкие траты или рассказать, как сделать закваску, или обучить новых прислужниц, меня очень ласково подзывают и называют уже милым именем. Вот. Детская непосредственность и серьёзность всего сказанного в голове у девочки настолько растопила лёд смиренного безразличия в Акалии, что та впервые за день улыбнулась. — Давайте спать. Акалия прочистила горло, указательные речи не будут уместны из её уст. — Сию минуту, госпожа! Служанки резво вскочили с места, младшая пошла заправлять кровать, привезённую, видимо, евнухом в момент её отсутствия, старшая подошла к Акалии, помогая выудить вторую руку из-под ворота одежды, которую та так неуклюже старалась снять в одиночку. Когда обе справились с задачами, то встали бок о бок, ожидая приказов. Акалия спросила их имена. — Госпожа, вы можете дать нам их сами. — Я хочу слышать имена, которые дали ваши отцы и матери.  Старшая служанка склонила спину, выражая своё почтение. — Меня зовут Киира. — Я — София. Но... Но вы можете меня звать Софи или Софочка… Акалии вспомнилось, что ласково эту девочку называли только тогда, когда что-то от неё ждали. Она подавила улыбку. — Меня звали Акалия. Акалия из Ажарии. — Вы из покорённой Ажарии. — вздохнула София, прикрывая рот рукой. — Да. — Поэтому вы сказали про отъезд… — Да, мне, как вы поняли, не очень здесь нравится, — попробовала рассмеяться она. — Вы были благородной девушкой? Вопросы роем посыпались от маленькой Софии, а в глазах искрилось то, сколько она их держала в себе. — Госпоже нужно спать, ночь коротка. — Сделала замечание Киира. Софи уныло опустила голову, потупив взгляд. — Не страшно, я быстро не усну, кстати, где будете спать вы? — Госпожа, мы будем спать через комнату, и если вам что-то будет нужно, вы... — На полу? — Да. — Надеюсь, там не будет холодно. Вы... Можете идти. — Но госпожа, а как же свечи? — Я сама их задую, это ведь мне можно сделать? — Неловко усмехнулась Калия. — Мы можем почитать вам стихи! — Вскрикнула София, прижав руки ко рту, осознав свой порыв. — Если вам одиноко… — Нет. Ложитесь, завтра нас ждёт трудный день. Как только дверь за служанками закрылась, Акалия сняла с себя успокаивающую улыбку. Это будет её подарок самой себе, целый час с правдой. Кто решил, что именно они будут прислуживать ей? Кто решил, что именно она станет наложницей? Чистые красные простыни — всего лишь шёлковые путы, сундуки — камень на шее у утопленника. Акалия взобралась ногами на кровать, потянула их к груди, руками ощущая прохладу подушки. Она тонет, тонет в озере вопросов, тонет в море непонимания, тонет и тонет во тьме холода отчаяния. «Ты можешь получить всё, что тебе нужно, если только это тебе и вправду действительно нужно. Я исполню любой твой каприз, стоит тебе только произнести его вслух своими милыми устами». Она скрипнула зубами. — Ублюдок. Снисходительная улыбка на императорском лице встала перед глазами, напоминая о событиях сегодняшнего дня. Акалии хотелось спросить, как долго теперь она может остаться в этом месте, в чёртовом дворце, ветряной стране и дрянной империи, чтобы отбить свой долг и убежать восвояси, но не осмелилась дерзить ещё больше в первые дни такой несказанной «щедрости». Она впилась ногтями в ладонь. Щедрость. Он щедро высечет её на главной площади и не обернётся — что стоит сделать это человеку, который убил беременную жену? Акалия усмехнулась выжженной ядом улыбкой. Каждый может здесь пнуть, ударить и даже убить её, стоит только захотеть. Это уже было пройдено. Человек с рождения свободен, но повсюду его окружают оковы. И её оковы — вокруг. Ей вспомнилось время, когда император был для неё капитаном. И здесь впору рассмеяться. Капитан имперских войск, бродячий повелитель, положивший глаз на обычную знахарку в чужеземье. Но она знала его достаточно долго, знала в стенах этого дворца и под открытым небом, чтобы понять, где личина обыденной посредственности сменяется чем-то изощрённым и хитросплетённым, таким, что, попадись она в эту паутину, то пропадёт, не успев моргнуть. Она уже устала думать, рыскать, как собака по земле, в поисках мотивов правителя. Их не было. Или они были настолько глубоки, что, имея она две руки и четыре лапы, они бы ни за что не явили себя, раскрывая тайны хозяина. Будто её жизнь до него была простой. Как будто в неё требовалось вносить хаос. Но он внёс и просто наслаждался этим. О, она видела смешинки и интерес в уголках его глаз, она хорошо помнит эти яркие и опасные блики. Сукин сын. Акалия вспомнила родителей: добрую улыбку отца, временами мягкий взгляд матери. Запутавшаяся в рёбрах душа ныла. Что они подумают, что скажут? Это былые вопросы. Сможет ли она жить той жизнью, которой жила три года назад? Не выдадут ли её речь, руки и глаза ту жизнь, что останется здесь? Это будет кошмар и конец в одном флаконе, хотя это уже конец, а кошмар всё ещё впереди. Обедом того же дня. Мужчины смотрели вслед уходящим, пока хриплый голос не разрубил тишину между ними. — Я не замечал её раньше, ваше величество, как еще раз, зовут госпожу? — Не мудрено, уважаемый жрец, она недавно стала наложницей. — Император будто на миг вернулся в воспоминания, со спокойным лицом, с улыбкой и мягкостью в глазах взглянул на своего гостя. — Камари. — Камари. — Протянул старик, задумавшись. — Красивое имя, на древнем эрианском, кажется… — Да, мой друг,— перебил размышления гостя правитель и они подошли к большому круглому столу, усаживаясь за ним. Золотые кольца мелким звоном успокаивали воздух от глухого стука посоха. — Мы можем поговорить о торговых путях — разговор, который отложили в последнюю нашу встречу. Жрец, сузив глаза, наблюдал за опущенной головой правителя, который, откинувшись на широком стуле, листал книгу, пока евнух разливал чай и расставлял фрукты. — Конечно, ваше величество, однако, пока голова этого старика ясна и помнит, могу ли я взять смелость и дать вам совет, не касаемо ни меня, ни наших с вами речей. Присутствие бесподобной госпожи Камари сделало меня на миг рассеянным. — Рассмеялся он. — О, я весь во внимании. — Император заинтересованно глянул на собеседника. — Будьте осторожны, ваше величество, любовь делает мужчин… Но тот громко засмеялся, потирая веки, который раз прерывая собеседника. — Я не влюблен, уважаемый посол, это немыслимая чушь. И я не позволю такой нелепости, вроде любви — так вы сказали? — уточнил он, вытягивая руку к кружке, — влиять на мою волю и мысли. Старик отхлебнул поставленный чай, пряча улыбку. — Вы правы, император, мужчины хотят власти, женщины — любви, плохо, когда всё, наоборот. По поводу участившейся неразберихи с торговцами...

***

Ранним утром первым человеком, посетившим её, стал вчерашний евнух. Без тени на лице, видимо, привыкший к раннему подъёму, он выражал рядовую улыбку и собранность, что не скажешь о самой Акалии, которая уснула в предрассветной мгле в исподнем платье и устало взирала на развернувшийся вокруг балаган. Каждая косточка, отдаваясь болью на всё тело. Видно, ровная спина, словно она проглотила палку, красиво расставленные локти и высоко поднятая голова, будто держишь ей небосвод, стоили её страданий. Её посетила мысль, что она теперь никогда не будет просыпаться одна и спокойным денькам уже не бывать. Собранные прислужницы вовсю расставляли маленький столик и несли тарелки с завтраком, когда Акалия оценивала их с ног до ноготков на руках. Не успели девчушки встать перед евнухом, как тихий шёпот через зубы говорил, что он их отчитывал. Может, за то, что она уснула в нижнем платье, которое безбожно помято? Или что не до конца расплела причёску, и её голова походила на сорочье гнездо, где время от времени можно заметить что-то блестящее? Или что все свечи изжили себя, не спасённые ею? Она не знала и не хотела знать. Перед ней уже лежали горячие яства, которые Акалия и не обогнула и взглядом. Она сидела, прижав под себя лодыжки, расставив колени и прислонившись локтями на них. К ней кто-то поспешил подойти, однако тихое приветствие утонуло в громком топоте её ног. Акалия резво открыла все окна, раскрыла створки дверей, на что спина евнуха дрогнула, и он, ужаснувшись, обернулся, раскидав кудрявые волосы по плечам. Ещё один неодобрительный взгляд был направлен за её спину, на служанок, и она обернулась, вспомнив о них. — Садитесь, — кивнула на стол она. — Госпожа, это недопустимо. — Возмутилась Киира. — Мы, слуги, не имеем права делить трапезу с господами. — Мягко пролепетал евнух за её спиной. — Но Софи ест... — Она проверяет еду. — Проверяет, вкусна ли она? — Акалия в задумчивости склонила голову набок. — На яд, госпожа. Всё вокруг в мгновение замолкло, похолодело и разбилось на тысячи мелких осколков. Акалия в ужасе взирала на евнуха и перевела этот же взгляд на Софи, уже протирающую рот маленьким платочком. — Это... шутка? Но она знала, что это не шутка, слышала от других слуг, но увидеть это воочию... Это ужасало, Акалия рассматривала Софию, боясь увидеть бледнеющее лицо или резкий упадок сил в её глазах, но та резво рассмеялась и потянулась рукой к своему затылку. — Я всего лишь слуга, госпожа, моя жизнь не стоит вашей. Калия подобрала остатки своей господской уверенности, которой у неё никогда не будет и не было. — Значит, можно это есть? — Она с брезгливостью указала на ароматную пищу перед ней. — Нужно подождать ещё немного, не все яды действуют быстро, госпожа. Теперь каждый день есть еду только после того, как не увидишь бьющуюся в конвульсиях Софи или Кииру. Эта жизнь нисколько не хотела становиться мягче. Акалия опустила руки и вскинула голову вверх, закрыв веки. Ей хотелось опрокинуть стол с едой или расплакаться, и что больше всего, было непонятно. — Сделаем вот как: каждый день вы будете приносить мне еду, приготовленную, как и подобает наложнице, но первый и последующий кусок я буду есть сама. — Моя госпожа, — почти заныл растерянный евнух, она увидела, как тени вновь легли на комнату, и услышала тихий щелчок закрываемой двери. — Если с вами что-то случится, никому из присутствующих не сносить головы, так лучше умереть одному, чем нескольким. — Я не такая значимая женщина, чтобы обо мне так пеклись, — косо взглянула она на парня, криво усмехаясь. — Его величество будет недоволен этим. — Высек тот. — Скажите, что это мой каприз, теперь давайте поедим. — Она взялась за тарелку. — Вы так и будете стоять? — Моя госпожа, слуги не имеют права и близко подходить, когда едят их господа... — повторялся евнух. — А ты делаешь всё по правилам? — Шутливо оглядела его Акалия. — Как тебя зовут? Его щеки смущённо окрасились, однако он не отвёл взгляд. — Моя госпожа, — склонился он, — это честь, что вы спросили моё имя. — Я Салих. — Киира, Софи, Салих, садитесь со мной. Салих аккуратно расставил колени под столом, которые почти касались противоположных углов под ним. Трапеза была тихой, поначалу ела только Акалия, но она была бы не собой, если не заставила всех есть, норовясь покормить со своих рук. Евнух краснел и вот-вот мог упасть в обморок, как изнеженная девица. Киира старалась сдержать лицо, но спрятанный смех окрашивал её пунцой. Софи просто ни в чем себе не отказывала и всё больше нравилась Калии. В двери постучались, и слуги резво вскочили, ударяясь ногами об дно маленького столика, позвякивая железными ложками об тарелки, стирая рукавами губы. Асли привела с собой новых слуг, которые уже вовсю работали за её спиной. Она с уважительной улыбкой поздоровалась с Акалией, которая меньше всего сейчас походила на императорскую наложницу. Ей преподнесли воду, из которой умылась сперва Киира, потом одели и обули в новые вещи, пока служанки принялись за уборку. Салих руководил слугами-мужчинами, которые меняли полы на крыльце, и служанками, которые срывали высокие сорняки, вычищая землю. Асли вытянула золотой пояс с рисунком скачущих лошадей тонкой синей нитью. — Госпожа, — начала она серьёзно, не отрывая взгляд со скачущего табуна в руках. — Вас призвал его величество. Брови Акалии сошлись на переносице. — Это будет приём с послом Валивии — со жрецом, которого вы видели вчера. Глаза старшей служанки поднялись и нервно опустились на платья, лежащие вокруг, а губы в нервозности сжались. Не к добру, всё было не к добру.