Императорская Наложница.

Молитвенные мантры отражались об каменный алтарь, тихо к полу спускалась алая струя — последнее воспоминание о некогда живом существе. Ладони старика мягко опустились, рука потянулась к бокалу отвара, разбавленного кровью жертвы. Он задумчиво взирал на свою воспитанницу, теперь их разделял деревянный стол, а за спиной мерно разделывали тушу прислужницы. — Хати, — тягуче начал он. — Новая наложница, кто она? Та внезапно скрипнула зубами, сжала руки в кулаки и вскинула голову, взглядом, полным жгучей ярости, взирая на жреца. — Эта дрянь, простая пыль под ногами, возомнившая себе место под солнцем этого дворца! Что такого важного вы в ней все видите, раз уж я не могу разглядеть? Жрец мягко отпил, спокойно рассматривая злое лицо своей ученицы. — Ты не знаешь, на что способна женщина, и недооцениваешь своих соплеменниц. — О, расскажите же мне, многоуважаемый учитель, чем рабыня из покорённой страны может угрожать мне — жрице цветущей Валивии, наложнице императора, дольше и значимее неё? — Издевательски проворковала она, подтянувшись вперёд. Старик отложил чашку, старые морщинистые руки, выглядывающие из-под полы широкого одеяния, резко дёрнулись к вороту женского платья, потянув на себя. Ткань жалобно треснула, стул дрогнул вместе со звоном посуды. Из-под мужских рукавов выглянули сильные руки, с длинными переплетениями вен в завитках чёрных чернил под кожей, одна из них схватилась за одежду, вторая сжала подбородок, притягивая девицу ещё ближе. Старик, шипя, проворковал ей в бледное лицо: — Скажи мне на милость, дорогая моя, как давно ты делила ложе с Его Величеством? В поисках какой-либо опоры в речах Хати дрожащим голосом произнесла: — Я… Я не имею права… говорить о таких вещах. — А-а-а, — глумливо пророкотал разгневанный посол Валивии. — Так ты не имеешь права… Наверное, и говорить-то не о чем. Потому как я прошёл сюда мили, чтобы разрешать дела, о которых ты не смогла позаботиться! И теперь, сидя здесь, перед тобой, я трачу своë драгоценное время, для того чтобы уложить в твою глупую голову, что мужское сердце непостоянно! — Он с каждым словом сильнее сжимал её челюсть и опускал почти к деревянной поверхности лицом, безжалостно нависая над девушкой, как минутой ранее над жертвой для божества-солнца.— Мне, старику и высшему свету жречества Валивии, нужно вырвать из его лап как можно больше торговых путей, ведь наша благородная наложница, — ядовито проговорил он, — не может соблазнить одного мужчину и как-то облегчить жизнь для своей Родины! Я даже не знаю — ты высокомерна или так глупа, раз уж полагаешь, что весь мир здесь под твоими ногами! Прошло 3 года, а ты не беременна, вместо этого настигаешь мелких гаремных сошек, портя свою репутацию! — Император… Император не терпит детей. Он готов убить любую, кто понесёт от него ребёнка. — Заныла Хати, из её глаз большими дорожками лились слезы, растекая сурьму по лицу. — Так уж и быть, любую?! — придавил её голову к дереву в знак неверия жрец. — Даже тигр не ест своих тигрят. Мне постоянно приходят письма о том, как ты нескромно наказываешь слуг. Ты забыла, где запад, а где восток? Что можно себе позволить, а что нет?! Он отпустил её, отряхнул рукава, выпрямляя складки на одежде, в руки лёг посох, своевременно поданный слугой, пока наложница сползала по столу к полу, тихо хныкая в рыданиях. Свет на улице разрезал тяжёлую дымку благовоний в комнате. Жрец презрительно оглянулся на минутами ранее прекрасную наложницу. Губы сильнее скривились в отвращении, глаза покрывались многовековым льдом презрения. Валивийская речь, тихая, разрывала грудину девушки ржавым лезвием и, не жалея её, туго растягивая кожу, проходя через мясо и со скрипом вдоль костей. — От тебя никакой пользы.

***

Не люблю сладкие ароматы, пропитывающие всё вокруг, вплоть до одежды и еды на столе. — Камари, — имя приятно вылетает из уст и мягким холодком окутывает голову. Взгляд карих глаз был бы сейчас кстати, но разве порядки дворца позволят ей дерзко поднять глаза? Усмешка почти коснулась губ. Осмелится ли она на то же, что и вчера? Загадка. Это в ней и нравится — её непостоянство. Хотя вот она перед тобой, возьми, коснись рукой. Заставь, сделай, но… — Вставай. Шорох сотни тканей за спиной, расслабленная походка привела его к письменному столу, а рука потянулась к заметкам главного евнуха о новой наложнице и её наказах. — Разрушаешь вековые порядки? — Говорят, что времена не выбирают, в них приходится жить. Его глаза устремились к спокойной фигуре, боком созерцающей портрет его предка, закрытый тяжелой тканью с гербом и золотой вязью Эрианстана, свисающей по стене. Густые волосы лежали по плечам от аккуратно сложенных вверх, широкий ворот платья открывал белую шею и мраморные ключицы. Спокойствие на её лице было правдивым, если не учесть, что под кожей трепыхалась ниточка жилы, раскрывая хозяйку. — Я слышу укор? Не нравятся времена, в которых живется? В её карих глазах, таких светлых, в отличие от его, читалось столько беспричинной боязни и нерешительности, сменяемой собранностью. — Эта женщина не посмеет… — Смеет, — гулко оборвал её невнятную речь, обходя стороной стол и приближаясь к ней. Все попытки собраться были неуклюжими, такими видимыми и он мог прочитать, все что мельтешит в её голове. Скрещенные пальцы в рукавах — выдают скорость её мыслей, напряженные плечи и мышцы шеи — думает, склониться или нет, дрожащие ресницы — под ними рисуются наказания, которым он никогда и не грозил. Руки сами сжали девичье тело, нарываясь на рёбра. — Г-господин, сейчас… придет ваш гость. — О, так уже «господин»? Сколько дней прошло, когда твои уста произнесли это? Он, издеваясь, напомнил речи вчерашнего дня, пока его душа резвилась в самых потёмках. Лицо безразлично, а под ним пляшут искры довольства. Ладонь мягко откинула женские волосы сначала вправо, потом влево, оголяя шею. Почему нравится её дразнить? Потому что, как бы я ни старался, она всегда побеждает меня. Даже если я держу её стан и чувствую тёплое тело, а чреслами томящую глубину — я проигравший. И меня это никак не обижает. — Я… Эта… Наложница очень рада своей доле, она благословляет вас и вашу щедрость во веки веков. Однако… Я не знаю многих порядков этого… места, — запинаясь, продолжила она,— и во многом могу ошибаться. Легкое касание по шее, и та затихла, словно ища успокоения в воздухе. — Ошибки не страшны, пока есть силы их признать. — Я не запомнила ни половины всего, что мне говорила Асли. Я опозорю вас перед послом. Обняв её из-за спины, ему хочется окунуться в сладость духов и, может быть, под десятками слоёв платья и сладости удушливых масел найти её собственный запах. — Тебе не о чем переживать или думать, просто будь красива и мила. От тебя больше и не требуется. В шутовских объятиях она обернула голову и косым взглядом оценила серьёзность слов. Белесый шрам еле выдавал себя, скрываясь в волосах, искусно собранных умелицами дворцовой прислуги. Глаза слегка поглаживала сурьма, очерняя ресницы, лёгкая краснота лежала на губах. Большой палец коснулся их, собирая красный цвет и остатки слов, застывших на устах. Одно из нескончаемых удовольствий, которое даже при его старании не теряет своей сути и его душевного трепета — попытки раззадорить её. Правитель склонился над ней, затмевая свет, льющийся с окна своей тенью. Вкус трав на губах, смешанный причудами масел, чувствовался сладостью. Язык невесомо подбирал с них остатки алого цвета, огибая ряд гладких зубов, вступая в горячую глубь. Ресницы окаменело стояли кверху, казалось, она даже не моргнула, позабыв об этом при его близости. А император питался этим мгновением, выпивая её и наслаждаясь замершим цветком в руках. Но правитель никогда не был бы тем, кто не сможет держать в узде своих желаний. Нужен жест. Лёгкое любовное послание бабочки. Язык скользнул к губам, собирая с них застывшие слова, прошёлся играючи вглубь, томно скользнув в тепло. Сладко, словно она выпила хмель и заедала всё сахарными фруктами. Он ластится к нëбу и, нежно прощаясь, коснулся зубов, когда неожиданно эти же зубы укусили его. В его голове уже был долгожданный вздох, но слюну затопило солёным вкусом железа, таким знакомым, и не приходилось думать, что это, но пришлось вспомнить, на чью талию он положил руку и чьё лицо теплилось под второй ладонью. Камари. Стеснительная и трусливая новоиспечённая супруга, шокировавшая его и ударившая молнией прямо на месте. Он тяжело прошёлся по её талии — хотел действительно понять, что в его руках та скромная девица, а не незнакомка, что высасывает его кровь из поцелуя. Поцелуй… Камари, прекрасная в своей скорлупе беззащитности и осторожности, от которой уже должна была биться в предобморочной судороге, по-детски укусила его. Император поднял взгляд на глаза, которые неотрывно взирали всё это время на него. Её губы двинулись навстречу, язык бездвижный мягко прошёлся по его, будто собирая кровь и ластясь к ране. Полностью оборачивая женщину перед ним, обе руки сразу перекочевали на талию, притягивая на себя. Всё-таки даже на красивой розе есть колючки. Он навис над ней, придавив к столу, глаза загорелись янтарём, пока другие, напротив, питались спокойствием и стеклянным безразличием сухого ветра в степи. — Ты либо пытаешься мне мстить, либо соблазнить, и, заметь, — император прошёлся по её платью, быстро находя нужный конец и поднимая одной рукой бесчисленные вороха тканей вверх,— последнее получается куда лучше.  Его тело стало таким, каким она помнила: широкие плечи закрывали само небо перед ней, напряжённые мышцы готовы стать непреодолимой преградой для всего и вся, горящие глаза вперемешку с поднятым уголком губ не обещали быстрой расправы. — Мой правитель, я не хотела вас ранить, просто… это вышло случайно… — Ты видишь дурака перед собой? Думаешь, дурак будет зажимать наложницу на столе правителя империи? — Он шипящим голосом припал к её ушам. — Я не первый день и точно не год провожу с женщинами и знаю, на какие хитрости они готовы припасть ради, — император громко втянул воздух за её ухом, — моего одобрения. Но ты… Ты совсем не такая, Камари. — Он пальцем заправил свисающую прядь за ухо, вытянул из волос железную шпильку с крылом бабочки. — Не из таких, верно? Золото, слуги и красивые платья… — он рассмеялся, словно дивясь своей шутке. — Что такое светские беседы, и говорить не стану. Ты этого, наверное, никогда и не узнаешь. Решила отвадить меня? — С дикой издёвкой, граничащей с чем-то животным на лице, прошипел он. — И как тебе мой вкус крови? Камари подняла глаза смело и легко одновременно. — Я хотела напомнить… напомнить о времени… — Не ври, дорогая, — протянул он, поднимаясь рукой по женскому бедру вверх. — Твоя идея удалась? М? Нет? — Он ближе притянул её к себе, схватившись за разведённые бёдра. На императорском столе из чёрного дерева блистали белизной снега женские ноги, между которыми был сам правитель. Тот переместил своё внимание на одну из них, нежно касаясь ладонью. Раньше это тело покрывала лёгкая бронза лесов и степей, теперь белизна и бледность дворца. Он улыбнулся, кончиками пальцев проходясь по мурашкам на девичьей коже. Накидка сползла с его плеча, ознаменовывая серьёзность намерений. — И извинений не слышу. Не подобает моей милой супруге. — Нарочито ласково выговорил он, исподлобья наблюдая за беспомощностью жены. — Простите, господин, я просто хотела… Хотела быть благоразумнее. Он припал к её шее, влажно целуя — такое желанное действо. — Благоразумие — это хорошо, придерживаясь его, ты, конечно, обретёшь спокойствие, но редко счастье. К тому же мы оба знаем, как ты стонешь подо мной, так к чему эти шутливые склоки? Правитель без тени игривости окинул её янтарными глазами, прямо и остро режущим взглядом. Скованность в ее плечах и руках сменилась настоятельным успокоением. Камари, сбросив с плеч скалу, расслабленно вылезла из-под неë. Она опустилась назад, почти на локти, от опаляющего дыхания. От него, от всего того, что он знал и мог с ней сотворить. — Я не ищу оправданий. Император зарычал и засмеялся одновременно, будто и не ожидая от неё этих оправданий. Резкий поцелуй в порыве, и она едва удерживает своё тело на локтях. Улыбка и смех в уста — императорский ответ. Его руки поднялись от бёдер вверх, вдоволь ими насладившись легли на женскую грудь. Сжав одну, он пустил вторую ладонь в волосы на затылке девушки, оттягивая голову и поцелуями накрывая соблазнявшую его весь разговор шею, осыпая выпирающие ключицы. Белая шея покрылась побагровевшими пятнами, лёгкие наполнились желанным запахом. Руки сами закинули женские ноги на таз, прижимая ближе к себе, платье безжалостно было смято, причёска уже сползала соблазнительными прядями, которые он любил разглядывать ночами в старой комнатушке дворца. Цвета дерева, они пересыпались по плечам и пахли розами, сладкими чёртовыми розами, не горечью полыни, ни лаванды, чёртовыми розами. Нисколько не её запах, запах всех пестреющих стен гарема. И она… Она. На задворках сознания он чувствовал лёгкие толчки и попытки сжать его плечо, но это было сравнимо лёгким трепыханиям бабочки, навеки заточенной в паучью нить. Скулёж и хныканье, прерываемое лёгким раздражённым говором, резало слух, что хотелось заткнуть рот поцелуем, но лёгкое тепло и мягкость кожи под губами были пленительнее. Глаза распахнулись, в горящем золоте топило зрачки, он с усилием отодвинулся он неё, переведя дыхание от терпкого запаха в ноздрях, не уходя далеко, чтобы не лишить себя его резко, и не подходя ещё ближе, чтобы не сойти с ума вновь. Правитель оглядел пятна, алевшие преступлением на белой шее. Нужно успокоиться. Нельзя этому захватить себя. Нельзя никак. И это он-то говорил, что дурак не будет сидеть за этим столом, за которым ещё немного и распластал бы женщину? Смешно. А видели бы его предки, что здесь происходило, на месте, где решались дела государева и судьбы людей столетиями, то пришли бы в сущую ярость. И всё же. Он выровнял дыхание, оттолкнулся руками от деревянной поверхности. Несмотря на близость и право, на похоть, переплетённую муками терпения, нужно уметь себя сдержать. Нужно уметь ждать. Это действительно не то время. Он прошёлся по лицу рукой, стирая налипшие эмоции, успокаивая себя. Бросив взгляд на неловко вставшую супругу со стола, он довольно сделал шаг назад. Дело сделано, пусть его желания станут сегодня жертвами, — он ухмыльнулся, — но дело сделано. — Амир! Двери главных покоев немедля отворились, и в комнате быстро оказался достопочтенный старик — слуга. — Приведи госпожу наложницу в подобающий вид, нам нужно спешить, негоже ещё дольше заставлять ждать посла, — шутливо закончил он. На приёме Акалия была похожа то на светлое полотно, то покрывалась пятнами, как от мазков нерадивого художника. Всё казалось каким-то запутанным, но и понятным одновременно. Речи тонкой ниточкой вели к торговым путям, резво переходя к писателям и поэтам, от них к охоте, обстановке в других государствах и возвращались к торговле. Голова нещадно болела, и хотелось уйти восвояси, пока не треснул череп.  Стены так холодили кожу, так приятно остужали, что с ними желалось слиться. Хотя кто ей это позволит? И тело-то её теперь ей не принадлежит. — …Госпожа… Госпожа! От стенаний её вырывает резко появившийся громкий оклик. Всегда хладнокровная Киира испуганно глядела на неё, протягивая к ней руки. — Мы звали вас целую вечность. — Объяснила она свой порыв. Акалия отошла от стены, шагнув к служанкам, уставшим голосом она выдавила из себя: — Ведите домой. Ведите к себе. Прислужницы, переглянувшись, встали позади и спереди от госпожи. Акалии казалось, что не было дня тяжелее этого. Не было ни одного дня, где она так сильно желала ударить правителя этих земель, её выходка с укусом тому подтверждение. Она желала немного убавить его спесь, но порыв было сложно удержать. Хотелось больше. Больше и ещё больше предоставить боли тому, кто сполна купал её в этом изо дня в день. Наверное, странник в пустыне не испытывал такую жажду воды, как она жажду его крови. Она скрипнула зубами, вспоминая об этом и обходя пышные ветви сливы. Целый день сидеть и делать вид красивой невольницы, ужасно довольной своим положением. Улыбка словно приросла к её губам, яркая зелень на тарелке была вкусом сырой соломы, от запаха вина, как всегда, хотелось вырвать. И если присутствие правителя было сродни присутствию ядовитой змеи, которая может в любой момент напасть, то изучающие взгляды чёрных глаз посла скользко проходились по ней, по каждому взмаху и лёгкому жесту, особенно долго застывая на её шее. Наверное, в их стране не принято носить женщинам такие открытые платья. «Ни в какой не принято», — исправила себя она. Ткань плотно держалась немного ниже плеча, когда второй и третий слои уже мягко огибали её. Грудь перетянули сильно, что она маленькими холмиками выглядывала в широком вороте — истинное облачение гаремной женщины — красота, сочащаяся разнузданностью. Может быть, это её наказание? Может быть, она просто заняла чьё-то место, и теперь где-то горюет девушка, что не стала императорской наложницей? Что же ей нужно сделать? Как умаслить судьбу? Акалия глубоко вздохнула, остановившись. На небосводе сияли звёзды. Тёплый ветерок мягко ласкал волосы и лицо, прощаясь, оставляя сладкий шлейф цветов. Замыкающая Софи быстро встала справа от неё. Козья ива размашисто росла на пути, когда за ней появилась наложница, в упор взирающая на них. Акалия вздрогнула и, вспомнив, с кем идёт, испугалась ещё сильнее. Нужно было обходить седьмой дорогой это место, но она была так зациклена на своих мыслях, что позволила вести себя пестреющими садами. Калия кинула взгляд вбок, Софи уже почтительно склонила голову и расставила локти в спокойном поклоне. Они ещё не знали, на чьём пути им не посчастливилось быть. Калия вернула взгляд вперед. Хати в величественном облачении парчи шла в окружении четырёх служанок и смотрела на неё со смесью презрения, сменившегося сощуром, который поменялся на лютую ярость, тихо плескавшуюся в глазах. Она ни у кого не видела такого выразительного лица, склонила голову, возвела руки по дворцовым правилам и опустилась для лёгкого приветствия. — Приветствую красу дворца. С минуты они молчали, Акалия, как учили, встала и осторожно взглянула на не случившуюся собеседницу. Та, не моргая, смотрела на неё и, казалось, застыла так. Безразлично, отрешённо. — Кто разрешал тебе встать? — Уважаемая наложница, — Акалия не стала дерзить, называя её "сестрой", да и не хотелось вовсе. — Я должна идти. Скоро стемнеет, и меня ждут с середины дня, я не хотела бы… — На колени. — Простите? — Недоуменно спросила она. — Я сказала, на колени. — Повторила наложница, в конце концов вперив свой взгляд в неё. В разговор неожиданно вступила Киира: — Уважаемая наложница Хати, — она склонилась перед ней. — Наложница Камари не должна пасть ниц ни перед кем, кроме их величества правителя и вдовствующей императрицы и… Звонкая пощёчина громом окатила весь затихший сад. Акалия в ужасе взглянула, как Киира застыла от удара по щеке, который развернул её лицо вправо. — Безобразные слуги такие же, как и хозяйка. — Госпожа! Это ясное нарушение всех дворцовых правил! — Вскрикнула Софи, выйдя вперёд, когда её дёрнула на себя стоявшая рядом служанка. — Я научу тебя склоняться. — Безжизненным голосом сказала Хати, приближаясь к Акалии. Но что-то было не так, она словно просто хотела стереть её в пыль, имея сухую цель. Дела были плохи. — Я склонюсь, я сделаю это, вы отпустите нас после? Хати усмехнулась. — Разве ты имеешь здесь право что-то требовать? — Госпожа! Не смейте, слышите? Не смейте этого делать! Вы не должны, вы ведь госпожа! Бегите, оставьте нас и бегите! Акалия со смехом и слезами смотрела на ту отвагу, что выдавала маленькая Софи, отбиваясь от противоборствующей девушки. Киира, которая хотела перегородить собой второй раз путь Хати, нашла свою соперницу и уже валялась в пыли, пачкая одежду зеленью. — Что же ты такое говоришь, дурочка? — С досадной улыбкой ответила она. Гордость? Честь? У неё когда-то это было? А если и было, то давно кануло в лету. Она упала на колени, взмахнула руками и склонила голову, волосы опустились следом, соприкасаясь с выложенной камнем дорожкой, шею и плечи ласкал вечерний холод. Вот и всё. Вот её положение здесь — днём обжиматься с правителем, вечером получать сполна от такой же девушки, как и она сама, только богаче, статнее и знающей, кто стоит за ней. Она склонялась в грубом льне на теле и испачканным передником, она склоняется и в цветастом платье. Хати вдруг прекратила настигать её, когда щелкнула пальцами, и одна служанка из её свиты приблизилась к ней. Она вытащила деревянную спицу из её волос, взглянув слуге в лицо, вложила её той в руку. Острый конец тонул в сумерках вечера, та правильно поняла свою госпожу. Было время, когда солнце обжигало багрянцем щеки, были дни, когда её кисти мягко сжимались Александром в уроках борьбы — шутливой и ребячьей. Если бы тот знал, какую услугу ей оказал и как она через года будет готова рассыпаться перед ним в благодарностях и зацеловать лицо своего спасителя. Акалия быстро ориентировалась в темноте и шуме женских драк. Взлетевшая над ней рука была перехвачена, примитивное оружие соскользнуло из-под ладоней, не выдержав сильных пальцев не изнеженной некогда слуги низших порядков. Служанка, пытаясь переиграть, взмахнула второй рукой для удара, чего и ждала Акалия, перехватив и её. Она шагнула вправо и подставила свою левую ногу за её ногами, ловкий толчок в плечо — и соперница на полу. Акалия ногами соскользнула по их поприщу, наткнувшись на дерево носком. Опасность миновала. Но учил драться её мужчина, однако она дралась с женщиной. Когда она уже собиралась шагнуть вперёд к своей лютой ненавистнице, на неё накинулись сзади и вцепились в волосы. Юркая служанка громко проклинала её, царапая лоб, виски и драила, как кошка, всё лицо. Акалия почувствовала вторые руки на себе и разрывающуюся ткань. Злость переполнила её, едва она хотела вцепиться в одну из соперниц, всех окатило громким приказом остановиться. Её отшвырнули от себя, она упала, едва различая что-то из своих запутанных волос. Вокруг стал появляться свет, разбавляя темень сада. — Всем на колени, идёт её величество вдовствующая императрица! На колени! — Жёстко повторила служанка, оглядывая поле боя. Акалия с разбитой губой, не сдержав усмешку, опрокинула голову вверх, небо покрылось облаками, которые, как занавеси, закрывали Луну от этого бренного мира. Этот день никак не хотел кончаться. Свет огня из стекла фонарей уже вовсю освещал лица смутьянов. На поле брани статно восшествовала главная свита дворца — свита вдовствующей императрицы. Не будь Акалия облуплена, она бы пала ниц в восхищении перед этой женщиной. Скромное платье в несколько слоёв окутывало стройный стан, длинные косые рукава огибала золотая плотная вышивка, а пояс был рассыпан самоцветами. Волосы аккуратно собраны в сложную затейливую причёску. Густые и длинные, они давали волю богатому воображению для рук умелец, в темноте переливаясь здоровым блеском и затаившимися в них золотыми увесистыми украшениями. Если величие есть, то это точно его женское воплощение. — Надеюсь, мне дадут достойное объяснение тому, что слышали мои уши и видят мои глаза? Побелевшая Хати упала перед императрицей, как и все присутствующие здесь, она затряслась лицом к земле, но томительное молчание не продлилось долго. Лёгкий взмах, едва уловимый, невидимый вовсе, и служанка императрицы дёрнула за плечо одну из достопочтенных наложниц Императора, выпрямляя её перед госпожой всех дворцов. — Вам задали вопрос, госпожа Хати. Мелкие бусинки пота скользили по лбу той, лицо покрылось краснотой, и глаза забегали за всеми. Её застали врасплох. — Госпожа, свет этих земель... Я… Мы... Эта наложница... — Она испуганно посмотрела на Калию, не моргая и взирая в упор. — Она, — указав ровно на неё, — напала на нас. Да, эта наложница набросилась на меня, когда мои служанки стали защищаться! Она напала на сестру по рангу, моя госпожа! — Новоявленная наложница напала на тебя? Что вы могли не поделить в этом пестреющем изобилием месте? — Вопросительно вздёрнула брови императрица. — Моя госпожа... Я просто шла по саду со своей свитой... Когда встретилась с ней. Я не могла и предположить, чем это обернётся для нас всех... — То есть? Она, — взглянув вбок, её взгляд наткнулся на Акалию, сидящую на земле и отряхивающую грязь с платья. — Ни с того ни с сего напала на тебя в присутствии твоих служанок? Здесь? В Лунном саду... Едва-едва приняв статус госпожи? — Ваше Высочество, эта наложница напала на меня, когда я гуляла по саду. Она начала оскорблять и скалиться. Её ругательства оскверняли всё вокруг, и мои служанки это подтвердят. — Хати дёрнула рукой назад к своим слугам, те подняли головы и стали переглядываться между собой. — Говорите! — Прикрикнула она. — Ваше Высочество, вдовствующая императрица, это та женщина, которая украла у нашей госпожи золотой медальон! — Да-да, это та самая. — вторили служанке. — Она давно точит зуб на госпожу! Императрица внимательно оценила говорящих, она не делала ни одного лишнего движения и не говорила лишних слов, будто эта перебранка не стоила и взмаха её ресниц. А может, так оно и было. — Служанки новой наложницы, подняться. Приказ повис в воздухе, и растерянные София и Киира встали с колен, и не смея поднять взгляд. — Что произошло? — Ваше величество! — Хати быстро попыталась встать, но сильная рука личной служанки императрицы опустилась на её плечо, придавливая ту к земле. — Ваше Высочество, Великая Мать-императрица, наша хозяйка возвращалась с приёма его Величества Императора, когда столкнулись с госпожой Хати. При всем оказанном уважении ей, она оскорбилась по неведомой причине... Софи резко перебила соратницу, и громкий звонкий голос на удивление всех заполнил каждый уголок сада, и запоминаясь присутствующим неслыханной дерзостью при Вдовствующей императрице. — Наша госпожа хотела пойти домой, просто уйти к себе в покои, когда наложница Хати ударила Кииру, она обозвала нас бездарными слугами, такими как наша хозяйка! Госпожа пыталась сохранить лицо! Видит бог, пыталась! Но наложница не унималась и потребовала ей встать перед ней на колени! Лёгкий шёпот соскользнул по рядам императорской прислуги. — Это неправда! Наглая ложь! Не верьте им, госпожа императрица, они ведь служанки этой женщины! — Растормошилась Хати. — Исходя из твоих слов, мне не стоит верить и твоим слугам, ведь они твои. — Лёгкий взгляд едва скользнул по взбешённой наложнице. — Продолжай. — И госпожа, — захныкала Софи, — наша госпожа согласилась и на это, лишь бы нас, отпустили восвояси. — Она израненными руками стёрла слезы со щёк. — Но даже когда она сделала это... — Довольно. — Серьёзным тоном прервала императрица. Речи прекратились, и только тихое хныканье разрезало тишину. Вдовствующая императрица слегка взмахнула рукавом, вперёд вышла служанка из ее свиты. — Призови его величество. — Моя госпожа, его величество сейчас с послом Валивии. — Ещё лучше, позвать сюда обоих. — Нет! Я прошу Вас, госпожа, не делайте этого! — Закричала Хати, вскакивая вверх, на что стоящая рядом слуга императрицы грубо толкнула её на пол. — Не забывайся, Хати. Прошли минуты, когда появился взволнованный евнух. Дёргано, склонившись три раза перед императрицей, тот оглянулся осмотреть всех присутствующих, давая в голове оценку происходящему. Всё так же держа руки в широких рукавах облачения, он с улыбкой обратился к вдовствующей императрице: — Моя прекрасная госпожа... Ладонь взметнулась в воздухе, прерывая дальнейшие слова. — Как долго? — Его Величество вот-вот прибудет вместе с его преосвященством. — Госпожа императрица, прошу, услышьте меня... — не унимала попытки договориться Хати, вымаливая внимание. Но императрица была непреклонна. Людей собралось много, но ни шума, ни гама не допускалось. Присутствие императорской семьи наполнило здесь всё, каждую травинку, каждый шорох ребяческого ветра, от земли до неба. Небрежная накидка из плотной зелёной ткани с округлыми глубокими рукавами, развиваемыми на ветру. Позолоченная на них вязь блестела при каждом шаге, то отливая золотом, то угасая. Собранные в высокий хвост волосы непривычно оголяли лицо. Высокий лоб, та же шальная родинка под левым глазом, но жестокий взгляд. Белая кожа, желтеющая под оранжевым оттенком света, лежащим на остром подбородке, скулах и лбу, покрывая лицо устрашающей тенью.  Слуги опустились на землю, Хати, растревожившись, споткнулась и упала вперёд. — Матушка. — Я не просила тебя пришпорить свою супругу? — начала с претензии императрица. — Что стряслось? — Сохраняя лицо, спросил император. — Твои жены подрались, нарушая покой и устои дворцовых порядков. Как ты можешь управлять Империей, если не можешь усмирить женщин? — Госпожа! Это слишком смелое заявление, прошу, прекратите! — Внезапно громогласно, почти прокричал старший евнух, не вставая с поясного поклона. Всех накрыла тишина. Неловкая, гнетущая, тяготящая всех. Императрица только усмехнулась уголком губ, будто не видя угрозу в стоящем перед ней властителе. Старик-евнух медленно прошелестел платьем, приближаясь к императорской чете. — Мой повелитель, моя императрица, ваши Величества. Мы должны разобраться в проблеме, если хотим найти виновников. — Дворец управляется вековым уставом и полностью подчинен мне, ты думаешь, я не пытаюсь это сейчас сделать? — Возвращая строгий взгляд императору, она, не уступая упрямством и целенаправленностью, продолжала: — Твоя жена только и делает, что испытывает грань моего терпения, выставляя себя посмешищем, а теперь дошло до этого! Правитель окинул всех за спиной императрицы взглядом, испепеляющим живое. Звонким шёпотом он начал искать виновника его затронутой гордости. — Хати, объяснись. Наложница глотала ртом воздух, не делая и попытки остановить трясущиеся руки. — Ваше величество, этой наложнице... — она замялась. — Стыдно доводить до господина такую нелепицу, которая здесь произошла... — Нелепица собрала здесь столько людей? — Мой господин... — Взмолилась Хати. В этом мире были две вещи, которые Вдовствующая Императрица не переносила ни в каком месте и времени, и одной из них были женские слезы. Они рушили вековые крепости, разбивали мужские сердца, которые были сильнее и недоступнее, ломали и строили судьбы и жизни. Но она сама была женщиной, и не при ней, прожившей всю жизнь во дворце, не перед её глазами она даст девицам путать ее голову и головы других. Не выдержав невнятной речи и тянущегося времени, Императрица накричала на Хати, доведя её до припадка сильнее. — Если ты не перестанешь скулить, как побитая псина, хныкать, как бесправная женщина, и говорить невнятно, я лично выдворю тебя за ворота! «Нелепица»? Ты хочешь сказать, что я настолько стара, что развожу из мухи слона? Собираю вокруг себя людей для внимания или из-за простой ревности? Хати дёрнули вверх, поморщившись, она резко раскрыла глаза, взирая ужасом на Императрицу, что метала молнии и была на грани своего терпения, и её глаза грозили шторм и ад одновременно. — На меня напала новоявленная наложница... Меня чуть не ударили... Я просто защищалась… — Камари? Только обратив на девушку, чье имя промелькнуло, император быстро мазнул по ней взглядом и, не заметив ничего стоящего его оценки, вернул его обратно. — Ваше Величество, Солнце Эрианстана, и Ваше Высочество, Госпожа этих земель и дворцов, сейчас позднее время, может ли этот человек посоветовать продолжить суд во дворце? — Закрой рот. — Спокойно ответила вдовствующая императрица, нисколько не боясь оскорбления посла. — Слова о моей власти пролетели мимо твоих ушей? А может, послу Валивии что-то не нравится? — улыбнулась она той же жёсткой улыбкой, что зрело на лице правителя, видимо, одаривая всех членов их семьи. — Ну так терпите, я ведь терплю то, с чем мне приходится мириться. И вы, — с нажимом проворковала она, — любуйтесь. — Если Камари напала на тебя, то почему выглядит хуже, чем ты? — Спокойной и непредвзято продолжил император, останавливая склоки. — Мой Император... Моя служанка меня защитила... Когда на меня набросились... — Служанка? Амир, что говорят правила дворца на этот случай? Пожилой слуга, услышав приказ, начал цитировать свод дворцовых законов: — Дворцовые правила всеми видами запрещают служанкам касаться господ, исключая случаи… Акалия, сидевшая всё ещё на земле, локтями опиралась об колени так некрасиво притянутых к себе ног. ...— Небо помогает тем, кто готов помочь сам себе… Оно черно. Черно, как всё вокруг. Черно, как смоль... Всё, что находится под ним, грязно и увязло во лжи. Она рассмеялась, удивляясь тому, что смех ещё не отмер в ней, пока цвет её глаз сухого дерева не тронуло пламенем. Каждая минута здесь была её приговором, и сидевшая доселе недвижно она прошлась ладонями по волосам, как-то пытаясь увидеть за ними что-то. Коснулась лица, прошлась и по нему, размазывая кровь от царапин и разбитой губы. Платье нещадно было порвано и испачкано. «Какая досада», — подумалось ей, — «если его продать, можно было бы выручить много денег...». Верхний слой лоскутом свисал вниз от плеча до груди, обнажая исподнее. — Говорят, если дать слабину раз, придётся давать её сотню раз, говорят, своё всегда нужно отвоёвывать, — хрипло начала она, примеряясь стоять на своих ногах. — Ты сказала, что я на тебя напала? — Акалия надвигалась на Хати, смотря той в глаза, без страха, без робости. — Что ж, для этого мне не понадобятся слуги и спицы, выходи же сейчас. — Проворковала обезумевшая Акалия, не моргая приближаясь к Хати. — Выходи сюда. Не-е-ет, — потянула она. — Ты этого не сделаешь. Ты ведь величественная госпожа и не будешь тратить своё время на такую безродную собаку, как я? Руки будут пачкать за тебя. — Акалия не видела никого, почти сотня слуг была незаметна, император с императрицей безразличны. В её глазах отражалось багровеющее в злости лицо Хати. — Или ты только и можешь давать указания своей своре? Меня легко оклеветать. На меня легко навесить любой грех, но мы ведь обе знаем, из-за кого ты меня ненавидишь. Она приближалась и приближалась с явно читаемыми намерениями, ни страха, ни сомнения, просто во всей красе чувство возмездия, ослепляющее всё, кроме цели. На последних её словах Хати вспыхнула. — Ты не посмеешь со мной так говорить! Ты забыла, кто я? — Голос громок, но это не значит, что и сила велика. Императрица взмахнула указательным пальцем, и между Хати и настигающей её Акалией выросли слуги, настоятельно отодвигающие последнюю. — Сколько ещё злости в твоём маленьком червивом сердце? А, госпожа? Наверное, её целое море! — Издеваясь произнесла Акалия, уже не боясь никого. — И что ты посмеешь мне сделать? Я заставлю тебя склонить голову, ещё и ещё раз! Столько, сколько я захочу! — Не унималась Хати, вскрикивая проклятия из-за спин служанок императрицы. — Посмотрим, склонюсь ли я. — Холодно разрезала ее браваду соперница. — Камари! — прикрикнул император. — Довольно. Она безразлично взглянула на него, едва усмехнувшись, конечно, что ей ожидать от него? — Ты... Наглая потаскуха... — Хати было не остановить, изувеченная душа, ни разу не получавшая отказов, оскорблений или маленького ростка неуважения, получила всё и в большинстве. — Хати, замолчи, — уже выкрикнул посол, в попытке остановить свою ученицу. — ... Мерзкая выскочка! И блядь! — Кто-нибудь, остановите эту женщину! — взвыла вдовствующая императрица, не имевшая желания слушать сквернословия. — Рабыня, раздвинувшая удачно ноги! — Мои слова для тебя пустой звук? — Перед ней во весь рост возник Император, она подняла голову и взглянула снизу вверх, теряя все мысли и слова. Мужская ладонь сжала её челюсть. — Закрой наконец рот, или мне помочь тебе в этом? — Язык наконец отмер? — Язвительно уточнила императрица. — Всем разойтись, евнухи, проводите наложниц в покои. Стоило правителю озвучить указ, как к вдовствующей императрице подобрался посол, о чём-то настойчиво переговариваясь. Императрица окинула его незаинтересованным взглядом. — ... Да? Но она не похожа на нападающую сторону. Разве к тому же новоявленная луна станет бросаться в пасть к волку? И мне, наверное, стоит напомнить, что здесь не кланяются никому, кроме Великой Императорской Семьи и Бога... Однако его величеству виднее, правда, сынок? На ехидство своей названной матери Император в раздражении взмахнул рукавами и ушёл в сторону главного дворца, под тихий шаг сопровождающих слуг и быстрый шаг валивийского жреца вдогонку.

***

Плотное платье и накинутый бурнус не грели от весенних ветров, что сквозили по коридорам главного дворца. Ранний подъем, долгая подготовка перед встречей, и вот она стоит на коленях в главных покоях государства в ожидании своего времени, а время тянулось и тянулось. — Подними голову, Хати. Её всю обдало морозом, он прошёл по коже от неожиданности разрезавших тишину слов. — Мой господин, Солнце Империи. — Сейчас мы проводили валивийского посла, твоего некогда наставника. Я прав? — Да, повелитель. — Хати, ты помнишь, когда впервые прибыла во дворец? Она помнила, это невозможно забыть. Громом её уведомили об этом в тёмных подземельях столицы Валивии, когда она возвращалась с чтения вечерних мантр. Слёзные мольбы не возымели действия на тогда ещё старшего жреца. Самая лучшая ученица, будущая настоятельница храма и жрица должна была соответствовать ценности новоявленного императора. Несколько дней в пути она плакала и проклинала новую для неё землю, обречённую стать домом. А когда настал черёд приготовлений её к первой ночи, то её, тринадцатилетнюю, бросило в ужас и понимание — ничего не будет прежним с этого момента. Новые традиции и язык давались тяжело и не принимались вовсе ещё молодой девочкой, переполненной гордостью и отторжением. «— …Не хочешь учить язык? Не учи. Не хочется знать, как правильно склоняться перед матерью-императрицей? Не знай. Не хочешь молиться нашему Богу? Не молись.» — Спокойным голосом проговорил ещё восемнадцатилетний император, листая книгу в саду. Худощавый для отпрыска сытой и богатой семьи государства, с острыми глазами и душевным спокойствием. Богатая одежда свисала с загорелых плеч, оголяя худые ключицы. Он проводил дни в раздумьях, томных и бесконечных, не обращал внимания на женщин, что кружились вокруг, на жалобы и причитания евнухов о её, Хати, скверном нраве… Теперь безразличие, холодное как лёд. Словно не с ней он делил ночи, не ей дал кров и пищу. Решительность, высеченная правлением, в каждом жесте и каждом вздохе. Он уже не паренёк, он мужчина, и на этих широких плечах стоит империя, и теперь кожа отливает белизной аристократии и истинного благородства. — Ты многое отдала этому месту, и это место дало тебе много. Сердце замедлило ход, оно стало стучать об грудную клетку. Пот покрыл спину и грудь. — Хати. — Его рука коснулась её головы, прошлась мягко, но отчуждённо по волосам. — Оглянись. Эти сундуки полны золота... — Нет… — Я несколько раз тебя пожалел, и ты забыла ценность моего терпения. Я пытался дать тебе лицо. Но раз ты этого не хочешь, нет смысла продолжать. Настало время прощаться. Настало время идти каждому своей дорогой. — Нет, вы не поступите так. Вы не можете! Это императрица? Это всё она? Я пойду и извинюсь перед ней. Я склонюсь перед ней на колени. Хати оторвала взгляд от сундуков за спиной и взглянула вверх, на глаза чернее тёмной ночи. И в них она читала, что он поступит так, как говорит. Она взмолилась перед ним, зажав в кулаках его одежду. Такую же, как три года назад, но теперь величественную на нём, теперь уже на императоре, теперь на мужчине. — Моё слово против твоего? Хотя край должен быть у всего... Рыдания усилились, перемешиваясь теперь с подвываниями и громкой икотой. Любила ли она когда-нибудь его? Да. С первого молчаливого согласия на её просьбу, под упрёками старейших из служивых дворца и вопреки вековым традициям этих земель. Любит ли она его сейчас? Да, холодом, обдуваемыми ветрами этой империи, опаляющей ревностью, сжигаемой её каждый раз, когда он делил время с какой-нибудь женщиной. Она любила человека, давшему ей больше свободы, чем смогли одарить её боги и родина. — Хати, властью, данной мне... — Я прошу вас, если это из-за этой ссоры. Я больше никогда не позволю такому случиться… — Богом, кровью и народом... — Я молю вас! Прошу, мой господин, о, Солнце империи. Вся её жизнь рушилась перед несокрушимой скалой, нависшей над ней, перед таким величественным человеком, и она оставалась у подножия, подножия рядом с бушующим морем. В жизни жрицы не было ничего странного и непонятного, в жизни наложницы не бывало чего-то недосягаемого, но здесь и сейчас Хати была ничем и никем перед той жизнью, которой её лишали. — Именем мужа и правителя, Я освобождаю тебя от статуса наложницы Императорского дворца Эрианстана. Слёзы дождём скатывались по его одежде, даже не обмокая её, словно после его слов она не имела власти над обычными вещами в этом месте. — Ты послужила хорошую службу, отныне ты свободна и вольна. — Я клянусь, что не нарушу больше ни одного правила или завета. Я буду кротка и... и... — Ты свободна. — Набатом звенело в её ушах. — ... Я люблю вас. — Ты свободна. — Вы не поступите со мной так! Я ведь люблю вас. Я не могу вернуться, когда столько лет прожила здесь! Меня не примут… На миг его уста перестали терзать её душу, и она в отчаянии подняла голову, но увидела лишь отчуждённый и холодный в своей жестокости взгляд. Он обхватил её лицо ладонями, мягким голосом и тёплым дыханием опаляя её. — Ты свободна. Тёплые ладони соскользнули с её лица, как и не были вовсе. Это было последнее касание. Его касание в её жизни. Это было прощание.