Императорская Наложница.

«... Быть стойким — главный принцип нашей семьи, а умение сдерживать свой гнев — божий дар, не будь его, от Династии не осталось бы и слова в истории. И я, исходя из всего вышесказанного, искренне прошу прощения у Его Величества, Солнца Эрианстана, и моего сына...» — Хватит, не хочу слушать извинения... — Прервал чтение старшего евнуха Император.— Однако вкус у матушки имеется. — Выдал он, доставая чернильное перо из футляра. Стержень был покрыт серебром, искусно высеченным в виде переплетений стебельков роз. — Какой бы ни была Мать-Императрица, — скрипуче проговорил Амир, свернув письмо, — рука её правосудия тяжела. — Весь дворец подтвердит это, мой повелитель, — включился Шарим. Рукав из тафты аккуратно скользил вверх по господской кисти, шелест одежды нежно ласкал слух. — На каждое слово Верховного жреца, защищающего наложницу, она находилась по два, которые перебивали его. — Матушка изрекала правду, — Император оглянулся на слуг из-за плеча со снисходительной улыбкой на устах. — На правду всегда тяжело найти ответ. — Последние вещи наложницы Хати отправлены вслед, и дворец Луны полностью освобожден. — Надеюсь, вы додумались снять эти письмена с окон и проветрить всё, хотя запах валивийского ладана уже приелся в те стены... — Прошло столько времени, господин, — подал осторожный голос главный евнух, — а никому из дворцовых жителей неведомы Ваши мотивы по отношению к наложнице Хати. Вы дали ей полную свободу, не заставили принять нашу веру, как велено женщинам высокого положения, и потакали всем её капризам. Все думали, что это и есть любовь, и Вы в свои молодые года становления императором влюбились бесповоротно в молоденькую жрицу из Валивии. — Вспоминая прошлое, на лице мужчины появилась улыбка. — Старейшина Исай был в тихом ужасе от мысли, что вы отбросили старые традиции. — Это значит, что в любом случае моя идея удалась. — Господин, смеет ли этот слуга... Не дождавшись продолжения вопроса, старший евнух перебил ученика: — Умение думать на много лет вперёд отличает истинного правителя от правителя по наследству. — Сказал он, приравниваясь поясом из синей парчи к талии господина. — После появления Хати мы заключали множество соглашений с Валивией... — Дал ясный расклад Шарим, оценивая цвета тканей в руках и внимательно слушая учителя. — Господин смог подкупить половину Валивийских аристократов, а женитьба на жрице сыграла гарантом его долгосрочных намерений. Поэтому главные союзники Ажарии не смогли помочь тогда, когда в этом нуждались их братья, но, конечно, с появлением Верховного Жреца на посту министерских дел удача нам изменила. Снятая с императора одежда перекочевала в руки склонившейся служанки. Тонкие запахи из стеклянных флаконов затягивали внимание и пестрили, касаясь рук. Один из них оказался в старых ладонях, и уверенными временем движениями несколько капель легли на морщинистые руки, растирая их по коже. — Этот старик сделал всё, чтобы возвратить контроль над Ажарией, пусть даже мнимый. Нашёл отпрысков правящей семьи, непонятно какого розлива, и сокрыл их в самой глубине. Восстановил помощь повстанцам, да так умело и быстро, что мне пришлось второпях возглавить Императорский Легион и идти на очистки. — Одно то нападение, которому подвергся наш Господин, стоит, того чтобы вырвать голову с его плеч. — С искренней ненавистью вспомнил Шарим, придерживая ткани на изгибе локтя. Амир подправлял штанины господина, старые руки вымерено расправляли ткань, пока хриплый голос выдал: — В глазах людей Вдовствующая Императрица в бешенстве. Императора привела в ярость непокорность жены, а озлобленная свекровь сделала всё в своих силах, чтобы избавиться от нерадивой невестки. Аристократы, что пировали у нас в гостях, будут крайне раздосадованы, торговцы, уже готовившие свой товар и лошадей, будут в ярости проклинать своё правительство и это скажется на статусе Верховного Жреца. Хотя на самом деле мы избавились от старых, бесполезных связей и предшествующей бури. — Господин, Вы ведь знаете, на что обрекли госпожу Хати? Она ушла из Валивии некогда главной жрицей, а возвращается врагом и бывшей супругой императора Эрианстана, которая не смогла никак повлиять на него. — Её роль сыграна, более она не нужна. Император, незаинтересованный разговорами вокруг, наблюдал, как старик-евнух оценил свою кожу, принюхался и растёр её на признаки ожога или яда и, удовлетворённый, подошёл к нему. Рука слуги аккуратно, остерегаясь одежд, капнула на ключицы и шею, распыляя душистый запах на теле. — Как давно в Вашей голове зародилась эта мысль? — Амир, выпрямляясь, задал вопрос. — М? — Столкнуть двух женщин, дабы избавиться от одной. Правитель вздёрнул брови и посмотрел на евнуха, что выдал спокойный ответ, за которым могла покатиться его голова. — Ты даже и представить не можешь, скольких сил мне потребовалось, чтобы Камари могла идти по тем шагам, которым я ей определил. Мне иногда казалось, что это бессмысленно. — Однако вы продолжали. — Седая голова склонилась, скрывая хитрые блики догадок в старых глазах. — В последние дни Вдовствующую Императрицу настигали головные боли, и она до вечерних сумерек оставалась в садах. Каждый слуга знал, что в это время никто, кому дорога жизнь, не должен попадаться ей на глаза. Как же вышло так, что в святой и тихой колыбели садов, где пресекалось лишнее журчание ручья, началась перебранка? Как же вышло, что переговоры с жрецом продлились с полудня до ночи?... Шарим прекратил житейские думы Амира, распрямляя одежды на плечах и спине правителя. Ладони мягко проходились по ткани с быстрым шелестом. — Случилось, как Вы предполагали: через время жрец отправил слугу, дабы вызвать Наложницу Хати и переговорить о новоявленной Наложнице Камари. Глаза старика прозорливости не уступают лису, он явно узнал все слабости новой женщины и с большим азартом поделился бы со своей ученицей. Но тогда Тихие Сады обречены были стать полем брани, на звук которой пришла свита Вдовствующей Императрицы. Свита очень злой от недуга Императрицы. — С лёгким нажимом завершил тот. Чёрные глаза блеснули золотым полумесяцем из-под опущенных ресниц. Смоляные волосы, блестящие и длинные, умелым движением закололи вверх. Правитель завершающе проговорил: — Каждая разгаданная загадка, кажется, до нелепости лёгкой. Всё просто. Беременность той шлюхи ускорила действо, так что вывела на давление старейшин из Совета в Валивии на посла, он же не нашел ничего иного, кроме как поторопить свою ученицу. А гордость и своенравие Хати сделали своё дело. Теперь, под горячую голову, мы разберем все торговые пути и таверны, повышаем налог на валивийские товары и их прибывание на ажарийских землях. Теперь нас ничто не связывает. — Обращаясь к старику-евнуху и расправляя плечи, он бросил указания: — Выводи из моих земель их торговые караваны, а на золотых шахтах проведи проверки, готовься убить неугодных, их там будет немало. Амир, выпрямившись, взглянул на готового императора и продолжил: — В южной беседке уже ожидают Вас, Господин. Стоит поторопиться, пока Господин Сириус и Господин Микаил не устроили кровавую расправу с нашей мебелью. На следующий день после сумасбродного вечера Акалию обмазали лечебными мазями. Асли осторожно, не подавая виду, лишь изредка задерживаясь на её расцарапанном лице больше положенного, начала объяснять строение дворца, распределения прислуги, но ничего из этого не оседало в голове израненной, и, поняв тщетность, Асли оставила несколько книг по дворцовому этикету, уходя, сказав, что теперь будет проходить каждый день и обучать её. Укрывшись одеялом, новоявленная наложница уснула на полдня, проснувшись, на все вопросы Софи и Кииры качала головой, пока и вовсе не отправила их по домам. Тяжёлая книга легла ей в ладони, и, скрестив ноги, она распахнула первые страницы дворцового этикета. Лёгкую, но уверенную поступь можно узнать из солдатского топота, развивающиеся одежды, обласканные ветром, своим шелестом ознаменовали появление гостя. Акалия, прожившая весь день как под водой, краем уха услышала столь знакомые шаги, и медленно пламя ярости начало охватывать её всю. Как вулкан, дремлющий долгие столетия и уничтожающий всё на своём пути в один день. Она с хлопком закрыла книгу, израненными руками поглаживая твёрдый переплёт. Глубокий вдох в последний миг спокойствия. «... Человека дворцовых стен не тревожат бури за пределами этих стен и не должны тревожить бури внутри них.» — повторила в уме последние строчки из прочитанного, надеясь на напутствие самой себе. Распахнутые створки, и свет закатного солнца проник в комнату, ложась на спину. — Почему новоявленная наложница одна? Разве сейчас это место не должно быть похожим на муравейник? — Оглядывая потолки, император наткнулся на сидящую Акалию. — Встречаешь спиной? Молчание было продолжительным, но его прервал скрежет зубов. — Зачем пришли? Улыбка созрела на его задумчивом лице. — Я хожу там, где хочу, дорогая. Один его вид был издёвкой, холёный, красивый и с горящими глазами. В противовес ей, затухшей и серой, забитой в угол. — Мой правитель, эта женщина сейчас пребывает в самых разных чувствах и хотела бы сегодня побыть наедине с ними. — Не обернувшись, ответила Акалия. — Подумать только, меня так красиво выпроваживает моя же супруга. Кто тебя такому научил? — Издевательски начал он, вступая в комнату. Теперь они были вдвоём, теперь дверь закрыта. Струна её терпения лопнула, и, казалось, звон этого разнёсся по каждому углу. — Вы использовали меня. ... Вы использовали меня для своих игр так, что теперь я здесь. Никчёмная и имею ничтожное положение. Но ответьте мне на вопрос, что испепеляет мою душу: вы добились своего? Вы добились своей цели, правитель? Снисходительное удивление медленно растворялись в задумчивости. — Конечно, тебе ли не знать, что я добиваюсь своего любой ценой. — Все эти дни, все эти ночи, вечера с едой и книгами были неоправданной ложью. Вам стоило сказать, просто сказать, я бы сыграла перед наложницей Хати любую роль. — Я не рискую понапрасну. Девичий смех звуком разбиваемого стекла прошёлся вокруг. Акалия встала на ноги, растирая выступившую влагу на глазах. — Не-е-ет, разве вам не было весело? Будьте честны, это доставляло вам удовольствие! Император сдвинул брови, настороженно ожидая её выпадов со скрещёнными руками на груди. — Вам наверняка грело душу, что за Вас дерутся две женщины. Однако я дралась за тех, кто был рядом со мной, уж кого-кого, а невинных людей это не должно было касаться...— Вдруг её речь прервалась, она прошлась ладонью вдоль лица и рассмеялась. — Господи, как же я ненавижу это место! Этих людей. Как же я ненавижу вас! Горящие пламенем глаза топили в огне человека напротив. Он же молча стоял с непроницаемым лицом. — Всё высказала? Так вот знай, жизнь справедлива тем, что одинакова несправедлива ко всем. Ты стала супругой правителя, а Хати вышвырнули из дворца. Ты корчилась в боли каждый раз, когда она бросала короткий взгляд, а та, в свою очередь, возвышалась в глазах людей, топтая тебя. — Не-ет, вы меня не проведете этими елейными речами. Все знают, что любящее сердце источает яд. Вы играли мною. Вы играли на еë чувствах, чтобы добиться своей цели. Вы изгнали нелюбимую вам женщину и сделали это в глазах людей понятным и не порицаемым. Вы специально оставляли свои вещи в моих комнатах, дабы раззадорить её? Нарочно оставались на ночь и наблюдали за моими скитаниями из угла в угол от неё. — Злая улыбка осмысления расцвела на устах Акалии. — Приходить с бокалами и кувшином вина, забывая эту утварь... Дарить золотые украшения мне? Слуге? И тогда... Вы знали, чьим то было ожерелье? Вы не сказали, а пришли как ни в чем не бывало провести со мной ночь... И даже на приёме с послом... Вы обдуманно оставили на моей шее пятно, это оно окатило ревностью Хати, да так, что она набросилась на меня в саду. Я спрошу ещё раз — вы достигли своей цели? Серьёзное лицо правителя не давало никакого отклика. — Более чем. Глупость дураков — лучшее оружие умных. Глупость — слабина. А сильный поедает слабого. Акалия одарила его ухмылкой. — Да, я действительно слабость. — Ты была приманкой. Она скрипнула зубами, сжимая ткань платья в кулаках, тяжелые мысли проносились в голове и растворялись в горячем выдохе из глубин нутра. — Я очень рада, искренне рада, что Ваши желания имеют свойства сбываться. Теперь я откланяюсь. — Куда ты? Она, обходя мужчину, продолжила бы свой путь, пока тот не дёрнул её за кисть, стоило ей поравняться с ним. — Я не давал разрешения, и не смей игнорировать мои слова. — Ваше величество. — Калия, сдерживая себя, подняла глаза к потолку. — Я чувствую, что гнев кипит во мне, ярость заполняет весь разум, поэтому хочу уйти, чтобы не навлечь на себя беды и не разочаровать Вас. — Вот как? И что сделает новоявленная госпожа, если её не отпустят? И с каких это пор у тебя столько прыти? — Он вцепился ей в волосы, задирая голову. Она бесстрашно взглянула на него и впилась ногтями в его ладонь, державшую её. — Я говорил, как тебе идёт красный цвет?  Лихая усмешка накрыла её губы. — Конечно, это ведь цвет крови и страдания. — Страсти и желания. — Исправил её мужчина, склоняясь к ней. Акалия резко повернула голову, волосы хлестнули по щекам и шее, пока зубы в который раз прокусывали губу. Мужчина прошёлся пальцами по заалевшим устам. — Не смей себя терзать, тебе мало мук? — Кажется, будто их мало? Он огладил большим пальцем белоснежную кожу на виске. — Мне нравится твой гнев. В нём ты настоящая. Акалия на этих словах, топтавших её и вытряхивающих словно какую-то ветошь, схватила его ладонь у лица. — Ваше величество, чего вы хотите теперь? Развлечения? Тот улыбнулся, как улыбаются на тихий каприз ребёнка. — Тебя, Камари. В крови бурлил яд ярости и тихой ненависти хмельнее, чем самый крепкий напиток из одурманивающих. Она с силами, взявшимися с воздуха, потянулась к его вороту и дёрнула на себя. Ткань жалобно треснула. — Этот трюк у тебя не пройдёт, — прервал её попытку столкнуть их губы правитель, сдержав тонкую кисть в больших руках. — Не смешивай нашу кровь. Но Акалия пребывала вне здравомыслия. Её вторая ладонь двинулась вверх по его руке, к предплечью, и возвысилась к плечу, коснулась императорской шеи. Она выдохнула в лицо мужчине, её грудь, вздымаемая в ускоренном сердцебиении, касалась его. — Как жаль, очень жаль, ваше величество, — издевательски пророкотала она в его губы и, оперевшись ладонью об него, оттолкнулась. Буйство души спадало, и единственное, что требовалось, — это просто уйти от этого человека, выйти, вдохнуть воздуха не разделённым с ним. Чужая рука дёрнула и вцепилась в её челюсть, отодвигая её и оголяя шею, он ревностно сверкнул глазами из-под нахмуренных бровей. — Даже и не думай дразнить меня, словно щенка. Правитель напористо поцеловал её, столкнув их зубы. Акалия вцепилась в мужские плечи ногтями, поднялась вверх по шее, путалась пальцаии в смоле волос, пока не наткнулась на железо в них. Серебряную спицу она хотела выдернуть вместе с клоком волос, но всё, что касалось этого человека, имело свойства ластиться и быть мягким, поэтому она с лёгкостью вытянула ее и швырнула на пол. Правитель улыбнулся, опускаясь ей в грудь. — Нравится ломать мои украшения? Как по-детски. Я принесу тебе их ещё. Его улыбка едва исказилась, а уголок губ дёрнулся. — Не стоит, ваше величество, мне просто та-а-ак нравятся ваши волосы. Акалия оттянула их под его оскал. — Так нравятся, что готова их вырвать с корнями? Она дразниво опустила голову к плечу. — Я говорила, что очень зла. — Ты... Она дёрнула его на себя и прошептала на ухо: — И поэтому отпустите меня, правитель. — Я остужу твой пыл. Неожиданно он подсёк её ногу и под грохот повалил их на пол, своим предплечьем сбавив силу падения. Император навалился сверху, сев на её бёдра, пока она приподнималась на локтях. — Не знала, что у императора так много свободного времени. Он переплёл волосы, ловко перекидывая их за спину. — Его почти нет, однако на тебя я его всегда нахожу. Взяв девичьи кисти в захват, он поднял их за её голову. — Боитесь, что пострадают волосы? — Боюсь, как бы в отместку ты не расцарапала мне лицо. — Не волнуйтесь, лица царапают только мне. Император приблизился к ней, открыто взирая в глаза. — Я думал, ты очень пьяна, чтобы так развязно со мной говорить, а оказывается, это действительно твой гнев. Боюсь даже представить, какие муки ты мне желаешь. — Действительно, ничего доброго я сказать не могу. — Именно поэтому твои руки над головой. — Улыбнулся он и медленно в разговоре открывал ворот платья. — Дабы ты не мешала. Губы обвели сосок через обёрнутую ткань исподнего. От неожиданности девичья грудь резко поднялась в дыхании, ещё глубже проникая в рот, в томительное тепло, и покидая его, опаляясь холодом. — Вы пытаетесь загладить вину? Не стоит, это слишком высокое положение для приманки. — Не цепляйся к словам. Ты уже не приманка, услуга за услугу, понимаешь? — Какая редкость в этом месте. — С сарказмом произнесла наложница. — Сколько яду в тебе. — Он дёрнул пояс, который с шипением покинул хозяйку, послушно распутываясь. Рука прошлась от груди к животу под складки нижних слоёв платьев. — Как бы не утонуть. Ладонь легла на лоно, медленно отдавая теплом, опускаясь вглубь. — Прекратите. — С шипением выдохнула Калия, злостью взирая ему в глаза. — О нет, — с напущенным ужасом произнёс император, нависая над ней. — Стеснительная Камари, которая боится поднять взгляд, вернулась. — Указательный палец коснулся кончика нерв и смело прошел дальше. — Что же делать? Акалия в разгорающемся смущении выгнулась и зажмурила глаза, дабы не видеть довольного выражения на мужском лице. — Смотри на меня. Смотри мне в глаза, — повторил он. — Где девушка, что так смело мне отвечала? Или мои пальцы в тебе так укрощают? — Это не... Мх. Мужчина издевательски прислонился к её губам. — Не понял. Повтори. Юркие пальцы сполна путешествовали от начала и до конца, входили во всю длину, размазывая прозрачные соки. — Твои руки над головой, и я очень надеюсь увидеть, как умираешь в смущении, смотря при этом мне в глаза. Быстрый поцелуй опалил её губы, и она почувствовала, как основание члена вошло в неё а судорожный всхлип утонул мычанием. Янтарные глаза смотрели прямо, пока член входил всё глубже и глубже. — Теперь можешь себя не сдерживать. Пусть слышат все. Резкой толчок, но она удержала стон в полном противоречии его указам. Акалия зло сощурила глаза, жадностью смотря в ответ, с вызовом. — Слезьте с меня или господин предпочитает распластаться на пыльном полу? — Дерзко спросила она в попытке подобрать колени вверх. На надоедливые за день шпильки император ответил резким толчком, заставившим её сжать колени на его бёдрах и откинуть голову. Кисти под его ладонями окаменели и мигом вытянулись, женская грудь сладострастно маячила перед глазами. Акалия, согнувшись в судороге колесом, пришла в себя, взглянула на него из-под прядей волос, готовая растерзать на месте. Императорская рука издевательски поскребла по животу ногтями и проползла под ягодицей, удобнее приподнимая женское бедро. — Красивую женщину всегда портит длинный язык. Не вынуждай меня учить тебя хорошим манерам всю ночь, мои уроки дорого стоят. Акалия запотевшая устало откинула голову, не прерывая их взгляда, мягко выверенные движения были всегда плавным началом перед бурей. В один из очередных толчков, когда член только входил в неё, она сжала мышцы так, что услышала приглушённое мычание и запах сандалового дерева от опустившихся императорских волос над ней. Выдернув руки из-под ослабевшей ладони, вцепилась ими в мужские плечи, впиваясь со всей силы, и только гулкая ярость не давала ей покоя ни в сердце, ни в теле. — ...Хороша. — Мужские плечи ходили ходуном от мягкого смеха. — И хитра, как лисица. — Пророкотал император, уронив голову ей между шеей и плечом, хрипло смеясь. Она в ответ впутала пальцы ему в затылок и схватила за волосы, оттягивая с плеча и смело взирая в янтарь глаз. — Слезьте с меня, — проговорила она, отделяя слова. — Кажется, уроки сегодня будут коротки. Вы получили, что хотели, — она намекнула на стекающие между ними соки. — А теперь дайте мне получить тишину. — Почему ты просто не можешь закрыть рот? Тихо и спокойно проговорил мужчина, но эти слова были пропитаны затаённой злобой, вперемешку с ускользающими крохами его терпения. — Наверняка потому, как вы не можете уйти? Акалия попыталась выползти из-под мужского тела, но расставленные руки были крепче железа и камня. А тянущаяся тишина с его стороны стала пугать. Выдох из мужских уст грезился ей выдохом пламени дракона. Ей вдруг стало страшно, и вся предыдущая смелость развеялась, словно пыль. — Я знаю, как тебя усмирить. Схватив её за плечо, он перекатился на спину, прижав к себе, пока та не успела обдумать его действия. — Сядь. Будешь сверху. — Что? Не прерывая взгляда, он потянулся к её бедру, притягивая к себе. — Что вы делаете? — В недоумении повторила она, взирая на него как на умалишённого. — Буду наказывать. Разным людям требуются разные меры, — его рука прошлась по её спине, стягивая за ворот распахнутое платье вниз, — и к тебе подход пришлось найти незаурядный... Акалия оперлась об его грудь, поднимая туловище. Её бедро уже бесстыдно лежало на мужском паху, одно движение, и императорская ладонь сжала ногу в стальном захвате. Акалия втянула воздух сквозь зубы, на поводу у боли выполнила его указание и полностью села на его пах. Она попыталась натянуть на себя остатки одежды и в отвращении взглянула на лоно и бёдра, покрытые светлыми разводами. Распутав три слоя ткани, Акалия оперлась об свои колени в попытке встать с мужчины, на что тот, наблюдавший за ней, взял её за правую кисть. Янтарные глаза спокойно смотрели на женские руки, но за ними ютились мысли, которые всегда останутся не переведены в слова. Ладонь взялась за её кисть и вытянула за спину, когда вторая потянула другую. Теперь в одной его руке теснились две её, но больше всего внимание привлекла оттопыренная грудь. Акалия попыталась сгорбиться и сказать что-то колкое, когда её руки резко дёрнули, и её лопатки под кожей едва не столкнулись друг с другом. Высоко поднятые брови, наклоненное лицо в бок и немой вопрос, написанный на лице: — Ну что? — Чего вы хотите? — зло и смущенно прошипела она, пытаясь свыкнуться с болью в мышцах. — Камари, — свободная ладонь огладила девичье бедро, — мне не нравится, как ты разговариваешь. — Ладонь прошла вверх по животу, напрягая девушку, погладила грудь и сжала под сморившееся лицо. — Не перестанешь ради меня? Усмехнувшись, Акалия вытянула шею под его путешествующей широкой ладонью и взглянула сверху вниз. — Просить вам не к лицу. — Собираешься оценивать меня в таком положении? Обнажённую кожу обжигало от взгляда, мысли растворялись от касания. Нагота становилась миской, в которой мешались его смелость и её робость, напор и мягкость, злость и ярость. — Но вы ведь просите меня в таком положении. Мужская ладонь сжала шею. Ухмылка расцвела на его лице, и она не означала ничего доброго, он откинулся на затылок, оценивающе рассматривая девушку над собой. На сальный взгляд Акалия отвернулась и поджала губы. — Камари, — хрипло начал он, — глаза затопило золотом, и те, не моргая, взирали на неё из-под чёрного прищура ресниц. — Ты знаешь, что с этим делать? М? — Я, видимо, действительно глупа и не разумею, но почему из всего вороха пестреющих цветов умелых и ярких вам так полюбилось измываться надо мной? — Ты сама ответила на свой вопрос. Мне нравятся, однако не измываться, а наслаждаться. — Так и будешь сидеть? — Он погладил её ногу, мягко проходясь по икре вниз. — Ваше величество, — на слова уважения уголки его губ дрогнули в полуулыбке своим мыслям. — Я не знаю, что вы от меня желаете в таком состоянии. — Есть ли что-то выразительнее, чем то, что стоит между твоими ногами? На его словах она вздрогнула всем телом и замерла, не опуская глаз. — Я... Я... Это будет слишком... Слишком грязно. Я не смогу. И не владею такими навыками. Мужские пальцы, мягко поглаживающие бедро, впились в него. — Я научу. — Надавливая на мясо и мышцы, начал он. Калия прошипела от боли, но пальцы давили, и норовясь проткнуть кожу, впиться в кости. Она ведомыми движениями приподнялась, скрещённые кисти выворачивали сзади, а рука на бедре умело доставляла боль, что на поводке управляла ей. — Ваше величество. — Прошептала она, смотря вверх. Слёзы наполняли глаза от тянувшей боли с рук в спину, а когда она почувствовала, как горячее основание вот-вот войдёт в неё, они полосами орошили лицо. Он опять получит своё. Он опять победил, и ему опять ничего этого не стоило. Не стоило и малых усилий вновь указать ей её место. Мужские пальцы на миг перестали дробить ей кость, дабы вновь схватить и теперь тянуть вниз. Наслаждался ли он тем, какую власть имел над ней? Она не знала. Она не смела бы сейчас бросить и малый взгляд в янтарные глаза, пока его член скользил в неё. Вот она, сила. Император резко дёрнул свою руку вверх, импульсом через захваченные кисти толкая её так, что от неожиданности Акалия вскрикнула, наваливаясь вперёд. Мужская ладонь успокаивающе гладила покрасневшее бедро, поднялась и звонко легла на ягодицу. Она вздрогнула, кончики волос прошлись по императорскому телу. Её вновь вернули в ровное положение с выпяченной грудью под сдавленный всхлип. — Смотри на меня. Она пыталась сдержаться, пыталась сохранить лицо обнажённой, сидя на его естестве и уязвимая во всех существующих думах. На миг он просто наблюдал, как слёзы спадают дорожками по её лицу, и вновь надавил на ногу, вынуждая следовать его молчаливому велению привстать. Акалия понимала ход этих действий, управляющая всем ладонь и вторая вытягивающая её кисти за спиной. Глаза, неприкрыто наслаждающиеся её наготой, не давали подумать о чём-то ином, кроме боли, что они причиняли. — Камари. Кто я? Лёгкие шлёпки и тяжёлое дыхание заполнили комнату. Лучи солнца застыли наверху окон, напоследок давая хоть малую возможность свету пробиться. — Отвечай. — Им... Император. — Ещё. — Правитель. Распущенные волосы липли к потеющей спине и плечам. Руки задавали быстрый ритм, в котором терялись мысли и слова. — Ещё. — Господин. Хозяин. — Ещё? — Солнце Эрианстана. — Ещё. — Я не могу больше. — Прохныкала она, недвусмысленно выдыхая слова. — Ничего. Сказать... — Супруг. — Выдал тот ожидаемый ответ. — Я твой супруг. Повтори. — Супруг. — Запомни это. Если не хочешь проводить каждый день в положении дешёвки. Ты ведь часто любишь прибедняться — твоя дурная черта. Сейчас ты как самая дешёвая шлюха — с твоим мнением не считаются, твоё слово не стоит ничего, твоим телом пользуются по своему усмотрению. Акалия сжала губы и смотрела вверх, пока злые слова впитывались в неё через обнажённую кожу, оставляя свои отметины в душе. — Твоё место подо мной, стонать и выгибаться, когда я этого захочу. Нет? Так докажи мне обратное. Ведь я говорил тебе — своё всегда нужно отвоёвывать. Мне продолжать? — Нет. — Протяжно выдохнула она, стараясь удерживать себя в разумных мыслях одновременно привставая на члене в такт выверенному ритму чужих рук. — Прошу вас, господин… — Кто я? — Вы император. Вы супруг. — Кто ты? — Супруга императора. На… Наложница дворца. Его рука мягко прошлась вверх и легла на грудь, пальцы дразниво схватились за сосок и потянули его, потом опустилась вниз, к животу, слегка надавливая на него и ещё ниже, касаясь лона. — Ваше величество... прекратите, пожалуйста. — Я ещё не начал. — Усмехнулся он, проникая внутрь пальцами. — Не делайте, пожалуйста... Этого. Пальцы коснулись распыленных нерв. — Супруги должны ублажать друг друга, разве нет? Он отпустил её затекшие кисти, и руки, получившие свободу, неистово покрылись болью и судорогой. Светом оставался в полутьме сверкающий янтарём торжествующий взгляд. Акалия застонала от расслабления мышц, в то время как почувствовала, как дрожит низ живота от умелых ласк. Она с болью в конечностях обогнула грудь рукой и быстро схватилась за императорскую кисть, которая бесновалась в ней. Мужчина вздёрнул бровью, пока она пыталась выдавить из себя хоть слово, её голова опускалась всё ниже, волосы закрывали лицо. — Пожалуйста, перестаньте, это слишком, слишком гр... Грязно и пошло. — Жизнь наложницы такова. — Усмехнулся правитель. — Когда разум получает хлесткие отметины, а тело напротив — наслаждение, это лучшая пытка для тебя, Камари. — На её имени он сжал женское бедро, напоминая о последствиях неподчинения ему. — Отпусти. — Пожалуйста... — Быстро. Теперь плавно поднимайся и опускайся. Можешь держаться либо за мой живот, либо за свои бёдра. — Я не смогу. . . — Проныла она. — Не смотрите так, прошу вас, не смотрите... — Не смотреть? — Наивно спросил он. — Но мне та-а-к нравится... — Молю Вас... — Хорошо, я закрою глаза, однако, — его ладони легли на её ягодицы, широко раскрыли пальцы и полностью обхватили их, — будешь мухлевать, не жди жалости. И она начала подниматься и опускаться, скользя по члену вверх-вниз, придерживая виляющую грудь, спадающие волосы во все стороны и стараясь не вскочить сильнее, чем того требовалось. Акалия всхлипнула, когда пальцы легли на заветное место. — Вы… — Не смотрю, однако не трогать не говорилось. Не останавливайся. — Ваше Величество... — Быстрее, — прикрикнул он и шлёпнул за ягодицу. Тепло разливалось по ногам, сопровождающие их звуки были оглушены звуками её выдохов, когда Акалия поднималась, и вдохов, когда опускалась. Чувства обострились, наслаждение опаляло кожу, что единое касание норовило вырваться изо рта стоном. Она чувствовала, что оно близко и что она сама смогла вызвать его. Движения потяжелели и замедлились, правитель сверкнул глазами из-под опущенных ресниц и схватился за её бёдра, не давая темпу спадать. Но наступающая эйфория и долгий подъём к ней почти вытянули из неё все силы. — Я уже не могу... Вот-вот... Тот уже не слышал и сам управлял её телом. Ей пришлось опуститься, опереться об мужские мышцы пресса, что скользили под запотевшей кожей, и безвольно вилять бёдрами. Акалия только и могла скулить, жалобно хныкать в этой гонке, пока крепкие руки настойчиво управляли ей и возносили их к желанному. Миг. Сжались бёдра, и услада распространилась больше, разлилась терпким мёдом по каждой клетке существа. Она вздрогнула и упала на мужскую грудь, пока ягодицы находились в плену и всё также поднимались и опускались в быстроте. В глазах потемнело, лоно пульсировало, и каждая мышца, растянутая и напряжённая, находила успокоение. Акалия почувствовала, как бёдра сжали и потянули в последний раз вниз, пальцы оставляли следы, но это было неважно, впереди прозвучало глухое мычание, содрогающее грудь под руками. Кажется, прошёл лишь миг, как она перевела дух. Её аккуратно схватили за предплечья, и мужская грудь плавно поднималась вместе с ней. Бёдра шипели и покрылись краснотой, синеющей на глазах, ноги дрожали от любого малого движения. Акалия присев, почувствовала, как густые соки стекают из неё, она сжала бёдра, дабы не перепачкать всё под собой. Оба молча разбирались с остатками одежд и растрёпанными волосами. И теперь ей казалось, что остаток жизни она проведёт смотря в пол.