Императорская Наложница.

— В этом году лето раннее намечается? Свет медленно оседал на утреннем тумане, к обеду уступая место знойным лучам, чей жар остужал привычный эрианстанский ветер. — Хорошо хоть работу во дворе успеем окончить. — Сказала Софи, оттирая пот на лбу кистью и продолжая вырывать сорняки. — Я помогу. — Вскочила Акалия из-за столика, окончив утреннюю трапезу. — Что? Вы? Не к лицу нашей госпоже такое! — удивилась Киира, напутственно начиная объяснения. — Кем бы вы ни были ранее, моя госпожа, отныне Вы — высокочтимая наложница, и Вам нельзя приближаться к работе прислуги. Ваше довольство — это наше предназначение. — Она права, госпожа, — сбоку от заросшего торца, плавно шурша платьем, подходила Асли, так же, как и учила её: расставив локти и держась кончиками пальцев друг друга. — Доброе утро, Краса дворца, — склонилась она в приветствии, — сегодня нас ожидает сложный день, Вы уже успели увидеть все ткани и платья, подаренные вам?...

***

— Строение императорских земель состоит из следующих дворцов: Главный, Средний и Высшие покои Императора. Дальше по значимости идёт дворец вдовствующей Императрицы и дворцы главных жён и наложниц. Подробную историю о них мы пройдём с вами немного погодя. Давайте начнём с того, что первым видят наши глаза. — Асли прочистила горло. — Итак... Начало императорских владений — это величественные дворцовые ворота. Они пережили не одно событие и неизменно защищали от всего и вся внутренние дворцы на протяжении всех дней. Выкованные тысячу лет назад из эрианстанской стали, они — главный символ незыблемости династии, а их чёрный цвет — этому подтверждение. — Она остановилась и, увидев непонимание в глазах слушательницы, мягким голосом начала историю: — Эрианстанская сталь чиста и почти бела после выковки, однако со временем она тускнеет от цвета молочного серебра до цвета тёмной ночи. Когда свергалась власть в Зарии — это было семь сотен лет назад, — разгневанные люди снесли всё на своём пути, уничтожили каждого дворянина, чьи головы развесили по улицам, а их благородных женщин ослепили и отдали в низшие бордели. Дворцы разграблены, сады разорены, а золото и драгоценности поделены. И оставалась только стена, огораживавшая роскошь и нищету, чернь от элиты. Стена, за которой тратились баснословные деньги, где вином заполнялись пруды и ходили по золоту. Терпевшие многолетнее иго от тех, кто был дан из их числа для защиты и доброго правления, люди не оставили и маленького брусочка этого величественного строения. Спустя века появилась закономерность: чтобы это ни было — гнев людской или победа покорителя, могло всё остаться на своих местах, однако защищавшие стены и ворота падали и разрушались. Ибо что такое крепость без стены? Кто такой царь, если я могу войти в его дом без промедления? Поэтому наши стены пережили не одно солнце и переживут ещё больше. — Завершила Асли. Недоумевающая Акалия смотрела на неё во все глаза. Быстрый говор на благородном наречии и непонятные обороты ломали ей мысли. Со своими служанками она могла говорить свободно, пусть и с лёгкой разминкой, но она ... — Госпожа меня не поняла? Девушка медленно кивнула головой. — Тогда нас ждёт длинный день.   — ... А здесь книги о речи. Всё запомнилось, моя госпожа? — Софи маленьким пальчиком ткнула в одну стопку книг. — Письмо, чтение и красно. ... Красно. ... — Красноречие. — Завершила Киира, проходившая рядом со сложенными в руках вещами. — Кхм, — неловко прочистила горло смущенная девочка. — Да, в другой этикет и культура, а в третьей история. — Она отчего-то смягчилась и жалостливо посмотрела на Акалию. — Нашей госпоже придётся это всё учить и научиться понимать... Как же это может влезть в одну голову... Расправляя скатерть на столе, Киира прервала душевные высказывания своей сослуживицы: — У тебя, конечно, не получится. Но оттого-то наша госпожа стала госпожой, ведь она это сможет. — Выпрямившись, Киира со всем серьёзным видом посмотрела на девиц, расправляя на локте сложенные скатерти. — Госпожа Камари — наложница самого Императора, она непростая женщина. Умнее многих, красивее и скромнее всех. Поэтому её выбрал его Величество. Акалия тяжело вздохнула, почему вокруг неё все видели только то, что хотели видеть сами? — Мне непонятно слово. — Тихо произнесла она. — И их много ... Слов. — Думаю, лучше начать чтение именно с госпожой Асли — это благородное наречие, тут многое будет непонятным. — Моя госпожа, в столицу завезли новые травы и чаи, они уже завариваются в разных покоях. Не хотите ли оценить качество горного сбора? — Ненавижу его. — Резко выдала Акалия, жестко перелистнув страницу, сильное напряжение накинулось на нее, и догадываться почему не было нужды. Вкус целебных трав мягко обволакивал горло и наверняка свертывался в яд в желудке под насмешливым взглядом янтарных глаз в те вечера, когда он мог вторгнуться к ней в комнату. — Простите. — Испуганно и невинно сказала Софи, попятившись от неожиданного гнева. Акалия, извиняясь, мягко и неловко посмотрела на служанку. — Принесите что-то другое, и давайте оценим это вместе. — Не слишком сильно, моя госпожа... Не слишком… Во-от... Очень хорошо. Акалия мягко выровняла спину под пятью слоями одежды, свисающими лишним грузом широкими рукавами, что так тянули расставленные локти к земле. Сегодня они изучали поклоны земные и поясные, которые любили во дворце. — Почему обычный поклон нужно так извратить? — Высказала она, к лицу липли волосы, спина покрылась потом. Асли усмехнулась. — Правила дворца, вековые традиции и всё, связанное с императорской семьёй, всё, что строилось веками, не может быть лёгким. Итак, сегодня мы повторили правила поклонов. — Асли изящно повернула шею и взглянула на небо. — Сейчас уже обед, госпожа, не хотелось бы Вам отпить чаю? — Вы ведь хотите просто научить меня чему-то новому? Она мягко улыбнулась, склонив голову. — Госпожа Камари действительно очень смышлёная. — Она взмахнула рукавом, лёгким шелестом весеннего ветра, и указала на низенький столик, на котором Акалии подносили завтраки, со спокойным видом на пока ещё заросший местами двор и шелестящие деревья немного дальше — начала Сада Тихих Вод. Это место под навесом было одним из самых светлых в её нынешней жизни. Ведь теперь, даже солнцу было запрещено попадать на её кожу. — Чайная церемония — одна из самых важных церемоний, которая будет сопровождать вас в вашей жизни. Попробуйте для начала сами. Акалия села так, как её учили; выпрямив ноги вместе, приседая и левой рукой разглаживая ткань платья на них, пока окончательно не коснётся коленями пола. Когда колени коснулись досок, она выпрямила спину до боли в нижних рёбрах, передающейся через бока в плечи. Руки мягко легли на ручку керамического чайника с маленьким тонким носиком, сдержав порыв удивиться и огладить такую работу рукой, она мягко вытянула подбородок, аккуратно придерживая кисть, потянулась к соседке, мягкой струёй разлила ароматный чай, повторив процедуру и себе. Акалия не сделала лишнего движения или неосторожного выдоха. Размеренно и неторопливо. Коснувшись чашки, она медленно потянула её к Асли так, чтобы даже рябь не прошла по воде. В конце она слегка поправила рукава и потянулась к своей, коснувшись губами. — Недурно. Очень... Недурно, госпожа. — Удивлённо выдала Асли, моментом утонув в лёгких движениях и тонких кистях, что кружили над водой. — Вы обучались этому мастерству? Воспоминания вспыхнули в голове: чугунный чайник с толстыми стенками в гареме, следом лёгкие, но уверенные мужские движения рук над её столом в ночи. Ни одно из перечисленных не хотелось ворошить в памяти и уж точно говорить. — Можно сказать и так. — Вам должна преподавать дворцовый этикет другая слуга... Однако она не смогла это сделать из-за ряда причин. Теперь этим полностью займусь я и надеюсь, госпожа, смогу дать вам достаточно знаний. Акалия стесненно улыбнулась, смотря на свою чашку. — Я ничем не примечательна, и мне очень жаль, что ваши силы ускользают в пустую... И спасибо вам. — Почему же впустую? — С лёгким любопытством уточнила собеседница. — Я не имею никакого желания здесь задерживаться. — Что вы имеете в виду? Хотите уйти из дворца, едва в него вступив? Испугались тяжести здешних правил? — Пошутила Асли. — Мне не нравится жизнь в этих стенах, она не принесла мне ничего хорошего, лишь сплошные наказания. Задумавшись, Асли медленно отпила и с утонченным движением поставила чашку на стол. — Путь может быть долог и тернист, однако, — она резко вытянула руку, схватив Акалию за кисть, и большим пальцем аккуратно открыла от прилегающего рукава синеющие следы на ней. — Кого сильнее любят, того сильнее и наказывают. — Прошептала она, огладив пальцем следы некогда императорских рук на её руках. Серыми глазами пугая её в своём образе, и лишь отдалённые топанье ног и гулкие переговоры помогли, на радость Акалии, предотвратить их перегляды. — Асли, и ты здесь? Прекрасно, тогда подготовь новоявленную наложницу к выходу, и сама соберись. По недавно вымощенной узкой тропинке к ним шёл евнух с двумя младшими прислужниками, всё это время смотря перед собой с гордо спрятанными рукавами за спиной. — Здравствуй, Джаде, для начала, — сделала дельное замечание Асли, медленно отпивая чай и будто наслаждаясь безмятежностью. — Что за повод? — Все собираются на проводы главного императорского легиона. Плохие вести с севера. Начинается война.

***

Главная площадь была полна народа. Однако в обычные дни Акалия серой служанкой быстро пробегала возле толпы чиновников, что-то обсуждавших, или высших слуг, тоже ведших свои разговоры. Теперь места не было вовсе, каждая сторона площади была наполнена людом: от господ со своими жёнами до сопровождавших их слуг. Под угрозами она заставила себя прийти сюда, но даже слёзные мольбы служанок не помогли, и Акалия скрыла свое лицо под плотным платком, достаточно красивым, чтобы не слиться с прислугой, и достаточно простым, чтобы не привлекать взоры дороговизной. В центре примерялись к своим доспехам и одежде юноши, и те, кто не в первый раз шли в поход, легко отличались собранностью, несвойственной даже им. Видимо, нахождение рядом с императором во второй раз внушало душевное спокойствие за свою судьбу или неподдельный страх, что будущие враги не могли внушить. Кто-то мог удосужиться пошутить, и толпа молодых людей смехом могла расколоть тягость, нависшую над площадью. Женщины плакали, мило стирали с лица слезы уголком платков, и среди них различить мать от супруги или от сестры было бы тяжёлой задачей даже для искушенного взгляда. На ступенях, над головами всей людской толпы, появился старик-евнух — один из самых значимых и главных слуг в этих землях. Он минуту подождал, пока всё внимание чиновников, их плачущих жён, наложниц, также уже не чиновничьих сыновей, а воинов будет приковано к нему. «Воистину закалка дворцовых стен», — подумалось Акалии. Он начал свою речь громко, без запинки: — Его Величество, Солнце Эрианстана, Глава Императорского Легиона. Едва старик успел уступить дорогу и склонить спину, как перед ним резво прошёл император. Акалия отвернулась и потянула платок вниз, опуская сильнее на лицо. Один его образ внушал ей страх и дрожь во всём нутре. Слуха коснулся цокот копыт. Подали лошадь. Она сдвинула кистью край платка, широкие плечи плотно облегала чёрная ткань с ещё чернее вязью Эрианстана на ней. Смоленые волосы низко собраны и завязаны плотной лентой на середине и на концах. Руки умело справлялись с тонкими поводьями прямиком из рук конюха. Ей стало не хватать воздуха, и стена за спиной была спасением, холодные камни под ладонью опаляли реальностью. Она здесь, и всё хорошо. Нужно всего-навсего дышать: вздымать грудь вверх и расслаблять её, чтобы воздух в неё попал. Темнота в глазах лишь на время, скоро всё опять запестрит от ярких красок одеяний министров и их спутниц. Стало душно, так душно в этот весенний день на улице. Лёгкие забились всеми сладкими запахами духов, ещё чуть-чуть — и грудина зарастёт цветами. Его голос... Этот голос — слова не разобрать, а дрожь в холодеющих ногах тут как тут. — Будьте осторожны, Ваше Величество! Наше сердце всегда будет с вами. Акалия параллельно слышала прощание девиц, их слащавые голоса за спиной. Она упадёт, точно упадёт здесь и сейчас, и главное, чтобы её не видели, ладонь соскользнула со стены, оставив на себе пыль и крошки, Акалия едва успела опереться об другую. Она подняла платок с лица, избавляясь от преграды для такого желанного воздуха. Лишь бы не узнали. Не заговорили. Она подходила к раскидистому персиковому дереву, когда её остановил скрипучий старческий говор за углом, в котором она хотела спрятаться. — Ну надо же... Не успели дела с Ажарией осесть, как старый недруг вновь поднял голову. Когда же спокойствие настанет на наших землях... — причитал он. — Спокойствие нынче просто говор, мой друг. — Ответил ему другой, негромко приближаясь. — Однако приходится жить и в такие времена. Акалия встала загнанная в угол. Уйти незамеченной было невозможно, с одной стороны императорская процессия, нагонявшая обороты, с другой мужчины, что собирались разглагольствовать о нтут Половина слов из речи терялась в её сознании от непонимания. И всё-таки ей не стоило приходить; грудь сжимали, а страх откуда охватил её голову, и в каждой девице ей виделась Хати, которая прибьёт её и здесь, каждый шорох и шаг казался направленным на неё, любое громкое слово било набатом. Мужчины в военных формах напомнили о её приезде сюда: о родине, о матери и отце, о лагере, и всё разом влилось в неё, переполняя через край. — Однако амбиции должны соответствовать... Неожиданно в разговор влился другой, более звонкий мужской голос, отдающий лёгкой хрипцой и насмешливостью. — Приветствую вас... воистину мудрость и честь в ваших устах. — Полно тебе, Кама, будто бы первый раз видимся. Вдруг взгляд зацепил знакомый силуэт. Асли. Её наставница стояла на стороне слуг — чинно, ровно и высоко выпрямив голову, так что ей и не мечталось здесь. Переговариваясь с сослуживцами, она заметила её взгляд, и едва в серых глазах загорелась искорка беспокойства, которую она быстро потушила. Акалия глубоко вздохнула ртом, на что всё-таки вывела ту на внимание к ней. Она качнула головой. Едва заметно, едва понятно. Но так, что Акалия поняла: не время. Нужно продолжать этот театр. Теперь прямо стояли слуги, что узрят новую наложницу, уходящую с самой процессии прощания. Чем не повод для слухов? Асли под угрозами запретила ей делать что-то подобное перед ними. Бывшая служанка, сумевшая стать супругой императора, — ещё главная сплетня на устах. Давать лишний повод и продлить удовольствие чужим языкам? Ни за что. Выйти и опозориться перед соперницами за внимание и красивые слова для императора?.. Соперницы. Слово-то какое новое в её жизни, впрочем, как и всё теперь. Когда она впервые его услышала, то и вовсе не поняла значения, но ей объяснили, а примеры пришли из недавнего прошлого. — …Вас ненавидят. И просто за то, что вы есть. Вы крадёте сейчас их возможность. А что может быть в будущем? Ничего? Не шутите так, моя госпожа. Каждая из этих холеных девиц скажет вам, что лучше разбить яйцо сейчас, чем ожидать, что из него вылупится: гадюка или соловей. Вы просто есть, и вас просто не любят. К тому же вы появились не спроста. Первая из многих, кого избрал сам его величество, а не получила третий ранг по праву рождения и пребывания в гареме. — Я всем сердцем желаю вам вернуться и буду молиться за ваш покой и благополучие, мой повелитель. — Пропел девичий голос за её спиной. — ...Солнце Эрианстана, мы будем молиться за вас и вашу победу. — Вторили ему другие. — Со страхом в сердце за вас я буду молиться за благой исход и вашу жизнь, мой господин... Ей хотелось презрительно рассмеяться от женщин, пляшущих хороводы. Ещё не настало время прощания наложниц высшего ранга. Значит, быть ей здесь до конца, поняла она. Наставления Асли, как всегда второпях и едва понятные, всё-таки осели в памяти. — ... Рихтера необходимо привязать к этому месту и, если нужно, посадить на цепь, как пса! А не давать скакать, как бешеному зайцу, от границы до границы! Ни один из этих северян не осмелился бы ступить на нашу землю, знай, что этот умалишённый душегуб радушно их встретит на своём посту! — Успокойтесь, Исай, — аккуратно ответили старику. — Рихтер один из пяти... — ... Денно и нощно думать о вашей победе. Молиться о здравии и мирном небе. «Ну и ну.» — Подумалось Акалии. «Вы хоть знаете, кому поёте такие славные речи? Вы никогда не видели, на что способен этот человек. Видели бы безразличие в его глазах. Как один его каприз может влиять на судьбы.» — ... И не много дней вы проживете, услышь это кто-нибудь из них. Окружённая с одной стороны разговором благородных мужей, с другой — сладкими песнопениями о благородстве и счастливом пути для императора, она чувствовала подкатывающее отвращение, страх и неверие. Благородные сыны и господа, ныне войны, собранные здесь, тайком посматривали на девушек гарема, что окружали императора и его лошадь, последняя нервно постукивала копытом и едва не вставала на дыбы от такого напора и внимания. Хоть кто-то сегодня разделял её, Акалии, чувства… Сам же правитель уделял больше внимания лошади и снаряжению, изредка кидая слово в толпу воздыхательниц. — Там не разобраться, кто на ком женат, и кто за кем замужем, про любовные похождения и говорить не стоит. Никакого порядка. — …Однако тот не понимает, что нашему правителю не впервые убивать наследную кровь. Смех разразился слишком громко, кощунство для проводов, однако ничем не смущающее нарушителей. — ... И солнце светило над головами, и Всевышний внемлил к вашим мольбам. «— Знали бы вы. Знали бы вы, о ком говорите, кому желаете столь благочестивые слова!» — в сердцах восклицала Акалия. В жизни только сильнее кутаясь в спасательный платок на голове и плечах. Толпа девушек окружала чёрную лошадь и распылялась в красноречии, пока император приравнивался к стременам, натягивал поводья и уже словно не замечал их. «— А если и знали, что-нибудь это изменило? Господи, спаси и сохрани её от этого лизоблюдства.» Калия улыбнулась, прикладываясь лбом к приятному холоду. За этими стенами и около них она слишком часто улыбалась без причины, точнее, с такими чувствами, которые не вызывают ни у кого улыбку на лице. Видимо, этого он добивался, медленно изводя её до нужного предела своими прихотями. Она ещё раз окинула взглядом всех собравшихся, прощание с гаремом завершалось, и к правителю подходили чиновники и евнухи, едва вытаскивая пару жестов или кивков от господина, пока тот примерялся к своему оружию. И за что она могла так любить его? Хати. Какая глупость. Как можно лелеять светлые чувства к нему? Угрожать ей? Бояться, что она сможет переманить его? Как стремительно беспощадна эта жизнь, она не терпит трусливых поступков, отрицания и бездействия. Люди— тем более. Акалия не посмела бы заклятого врага проклясть такой напастью. Холодный голос сталью разрезал память: — «Ты часто любишь прибедняться». Она не стала разгонять видение, но и не стала додумывать. Видимо, этого он добивался. Этого хотел. Хотел, чтобы она прислушалась к нему, думала, как он, переняла от него какие-то нравоучения. Однако этот человек может получить только глухую ненависть и тихое презрение от неё за всеобщее обожание.  Осторожно прискакали мужчины, мягко управляя своими конями, дабы не снести с пути наложниц и чиновников, что-то спешащих передать его величеству. Несколько слов в воздухе, и на лице правителя впервые появилось подобие усмешки. Он наконец, оседлал лошадь, как его хлопнули по-братски по плечу — улыбка расцвела полным цветом. — …Мне не впервой отправлять сына, к тому же он идёт не один, мой старший наследник рангом выше, однако будет следить за младшим. Ей бы рассмеяться звонко, да так, чтобы платок слетел с головы, и все увидели, как ей весело от окружающего. Но Асли одним своим присутствием укрощала её пыл. Взглядом, через толпы снующих туда-сюда, моля её быть здравой и сдержанной. «—Знали бы, на какую жёсткость он готов пустить других, как безразличен к страданиям и мольбам. Боюсь представить, что будет с кем-то бесполезным в поле его зрения.» Верховные наложницы мягким шагом подошли к императору и успели перекинуться парой слов, как он, не меняя пути, что-то бросил им в ответ. Едва он обернул голову, будто ощутил её неустанный взгляд, как Акалия, испугавшись, отвернулась. Все тело оцепенело и следом заныло, помня властные касания, выжженные на коже клеймом. Прощания и пожелания сыпались отовсюду. Строи выстроены, запряжённые лошади ржали, мужчины медленно начали двигаться к широким воротам. Акалия почувствовала себя как зритель дешёвой уличной сценки, и каждая секунда нахождения здесь ей была отвратительна от бессмысленности. Однако напутствие императору она всё-таки решила оставить под общим настроением. И в сердцах пожелала, чтобы он больше никогда не возвращался.