Императорская Наложница.

Звуки флейты, бубнов и барабанов сотрясали стены. Пряные запахи и пёстрые ткани парили в воздухе вверх и опускались в золотом свете. Улыбка не сникала на лице ни одного актёра, а танцы отражались в зеркальной поверхности пола. Света было достаточно, чтобы резало глаза, краски переливались красным, фиолетовым и зелёным, маски сменялись одна за другой. Всего было так много, что разливалось в изобилии: танцы, песнопения, благовония и людские разговоры. Акалия в нашествии торжества теряла саму себя от удивления, видела всё и ничего одновременно. Впервые побывав на высшем празднике, она накрылась платком и, словно ребёнок, принялась разглядеть всё, что могли с жадностью уловить глаза. Слева и справа от императорской четы, разделённые на мужскую и женскую стороны, сидели чиновники и первые люди, от писателей до именитых сынов своего рода, от матерей семейств — взрослых женщин — до молоденьких дочерей и внучек. Ближе к танцам стояли маленькие группы, что, склонившись, переговаривались друг с другом, и даже в редких моментах мужчины могли быстро перекинуться несколькими словами с женщинами. Своей крови или нет, понять не получалось, настолько скоротечны были их перегляды и брошенные слова. «В лесу без тигра правят лисы», — подумалось ей при виде этого благородного слоя. Вот кто управляет империей, пока тигр на охоте. Кстати, о тигре. Главные супруги восседали за одним столом с императором в центре всего пиршества. Справа почётно сидела мать-императрица. Эту женщину Акалия видела второй раз в жизни и теперь могла, не боясь, рассмотреть. Густые тёмные волосы традиционно были собраны вверх, по бокам виднелись концы золотых резных спиц со свисающими нитями из жемчуга. Чистый лоб украшал тонкий золотой ободок с изумрудом в центре. На голове ни единой седой волосинки, взгляд холоден и неприкасаем, лицо вытянутое, с тонкими губами и впалыми острыми щеками. Само величие, высеченное благородством и статью. Все остальные женщины рядом с ней казались дешёвыми, что их молодость и красота становились простой обыденностью, как захудалая медная монета в кармане. Несколько девушек, ярко одетых, гордо держа спину, столовались рядом, как дополнение из гарема, стараясь сопутствовать жёнам императора. Те в свою очередь наблюдали за пиршеством, иногда перекидываясь словами со служанками за спинами. Запахи благовоний из курильниц, развешанных по краям, сладости, что больше радовали глаз, и девицы, что нарядились так, что сама Акалия засматривалась на них. Она понимала, как далека от низов. Впрочем, как и от верхов. Не прислуга, но и не властительница. «Госпожа», — усмешка скатилась по лицу. Хороших шуточек много не бывает. Акалия, имевшая статус равный им, если не выше статуса восседавших рядом гаремных женщин, стояла ближе к выходу. Она улыбнулась пёстрому веселью и опустила праздный платок с кистями на концах. Ветер из окон доносил сладость весны и прохладу вечера, звон посуды и плавные песни. Её позднее появление, конечно, не осталось для Асли незамеченным. Однако, что она сделает? Подвинет гаремных девиц сейчас, дабы они подняли шумиху перед императорской семьёй, чиновниками и министрами? А Акалия, конечно, пользовалась своим отсутствием там, за праздным столом, и с радостью наблюдала хороводы и песнопения вблизи. Несколько мужчин в богатых одеяниях подошли к императору и поклонились ему. Тот с императорской щедростью кинул на них пару слов, и они исчезли восвояси. Отодвинувшая от губ чашу императрица что-то произнесла, и на это улыбка расцвела на его лице и затронула серьёзный взгляд мужских глаз. Он бессовестно красив, что с женскими чертами на лице, что с густой чёрной бородой, их скрывавшей. Акалия решила сравнить сына с матерью, однако сходств увидела немного, но, видимо, статус семьи и кровные узы делали своё, в середине стольких людей только они казались самыми достойными из всех, а может, таковыми и являлись. Зелёный бархат, накинутый на плечо, весь в чёрной ручной вязи Эрианстана — достойнейшее достойному. Дорогая ткань небрежно свисала с плеч, препоясанная позолоченным поясом куда-то в пол, к белому платью, выкроенному золотым орнаментом по краям, простого кроя. Закинутая нога на ногу, и вид отрешения от всего веселья. Будто не год прошёл с его отъезда, а одно воскресенье. Правитель расслабленно сидел, оперевшись об локоть, он приложил чашу из цветного стекла к виску, наблюдая за всеми. Смоляные волосы переливались здоровым блеском, две небольшие косы от лба терялись где-то сзади, когда остальное великолепие было умело, но скромно собрано на голове. Весь образ сверкал праздностью и домашним уютом. Видимо, север действительно дался легко, раз так хорошо ему сейчас. Вытянутое лицо, с очерченными скулами, что выдавали в нём мужчину, остальное, пожалуй, больше походило на женское. Кошмарная родинка под левым глазом — главный дар искусителя. Алые тонкие губы, такого яркого оттенка, что привлекали взгляд не меньше девичьих, пышных. Бледная кожа, не видавшая полуденного зноя, аристократа. Лисий взгляд, хитрый и острый по краям. Будь он менее удачлив родиться в императорской семье, он стал бы популярным бродячим актёром. Гадать не приходилось, что мужской очереди к нему было бы больше женской. — «Красив. Красив как дева. Красив как грех и грёзы», — подумалось Акалии. Мужчина с девушкой подошли к императорскому столу, раскланялись в приветствии и начали разговор, когда император, видимо, пребывавший в своих мыслях, сначала нахмурился, потом дернул уголком губ и что-то выплюнул в привычной ему манере. Поклонившись, они отошли от него, побледнев, мужчина держал еле живую девушку за локоть, что готова была свалиться навзничь. «Пока не откроет рот»... Акалия укрылась плотнее платком, склонилась в ненужном поклоне в сторону императорской четы, утопающей в лучах славы и внимания, подошла к выходу, потянув своих служанок из уже беснующейся толпы. Отныне спокойным дням не бывать.

***

— Ваше Величество, вы закончили? Расставил руки по краям стола, на котором были разложены бумаги, император поднял голову на старшего евнуха. — Да, Амир, пожалуй... На сегодня всё. Пальцы прошлись по краям бумаги, складывая один лист на другой. — Приготовить спальное место? Где бы вы изволили сегодня спать? — Я не усну. Старик-евнух помнил, что это значит. Бессонница была завсегдатаем императорских покоев. Правитель также рассматривал задумчиво оставшиеся листы за столом. — Чаю, господин? Вина? Или приказать затопить баню? Тишина со стороны императора тянулась. — ... Может, господину угодно провести ночь с какой-нибудь женщиной из гарема? Или благородной супругой? Евнух прошелестел рукавами, поправляя их. Император склонил голову к плечу, продолжая задумчиво рассматривая записи на бумаге. Он знал всё расписание своего хозяина: утром — стояние на молитве, на которую соберется вся благородная знать, потом — оценка дворцовой стражи, переговоры с Люреном и Микаилом. Далее — Министерский сбор, обед со старейшинами, чаепитие с вдовствующей императрицей. Если хотя бы сегодня он не сомкнет глаз, то полетят головы от его паршивого настроения. — Вчера с Вами была Юлиана, сегодня позвать Линь?— Ненавязчиво спросил слуга, склонив спину и ожидая ответа. — Хм? Черные глаза сверкнули, а улыбка появилась на императорском лице. — Камари. — Ваше Величество? — опешил евнух, перебирая всех девиц в голове. — Ажарийская женщина. Осознание всплыло в старых глазах, слуга склонил спину и молчаливо удалился. — ... Госпожа, госпожа, просыпайтесь! Волосы Софии ударялись об лицо Акалии, пока она поднимала голову ото сна. — К нам пришли люди. — Шепотом продолжала малютка, кидая взгляд на вход. — Люди из дворца. Акалия подумала об Асли, что могла разозлиться на нее из-за императорского пира, но не настолько... Она встала с кровати, пока по пути на нее накинула одеяло Софи. Киира стояла у входа, задерживая собой дворцовую свиту от нежданного визита. А визит действительно был нежданным. Проходя ближе к ступеням, наложница бросила взгляд наверх, полная луна ярко освещала небо, немного справа от зенита. «Час ночи примерно, час ночи,»— трезвее поняла она время по небу. — Доброй ночи, краса дворца. Новоявленного человека она помнила, однако лучше бы не видела, приход высших слуг никогда не оканчивается чем-то хорошим. Акалия вложила весь холод и строгость в голос, что теперь охлаждал ее сонное тело и лишь немного мог быть выходом недоумению за своих испуганных и продрогших служанок. — Чем обязана такому визиту? — недовольно бросила она. — Вас ждет главный Дворец. Немедля. Прошу следовать за мной, госпожа. «Получив хоть каплю власти, эти люди сразу повышают тон», — подумалось девушке при виде гордых слуг. — Дайте мне время надеться. — Это не обязательно, мы о вас позаботимся, госпожа. Акалия спустилась по ступенькам, отыскала ногой тряпичную легкую обувь. — Госпожа, служанки остаются в ваших покоях. — Беспрекословно очертил в воздухе евнух. Акалия бросила успокаивающий взгляд за спину и прошептала: — Ложитесь спать. Девочки кидали испуганные взгляды с неё на свиту главного евнуха. Истинная высшая прислуга, что руководит и наложницами, и другими слугами. Стало быть, улыбнулась Акалия куда-то в тень, и «госпожа» она здесь скорее, как мебель в доме. Она откинула одеяло, аккуратно опустила то на деревянную ступеньку. — Нас уже ожидают в главном дворце. Прошу вас. — Я в состоянии стоять на ногах, а еще прекрасно ими ходить. — Огрызнулась Калия на поданную руку. — В такую ночь вы можете пораниться или споткнуться, поэтому мы и приготовили этот паланкин. К тому же госпожа может поспать в нём, пока мы добираемся до главного дворца... Акалия опешила от роскошного жеста, перед ней стоял деревянный паланкин, блестящий в лунном свете резными вставками золота и покрытый легкими занавесями поверх плотных. Акалия сделала осторожный шаг в его сторону, когда главный евнух подошел ближе. — Позволите, госпожа? Тот аккуратно взял обеими руками, спрятанными в рукавах, ее за локоть и мягко усадил на подушки внутри. Евнухи схватились за брусья и подняли паланкин. Они зашагали в сторону Сада Тихих Вод с одним фонарем в руках, до того всё было светло вокруг в ярком серебре Луны. Весенняя лунная ночь тихая и таинственная провожала их. Кажется, что здесь дышишь насквозь сладким воздухом, прогретым солнцем с обеда. Ей почему-то стало смешно, ведь её несут по всему саду ночью почти на руках. Самому правителю. Называться чужим именем, терпеть нежеланные действа. Смешно, даже луна сегодня так ярка, чтобы увидеть эту комедию. Акалия впервые передвигалась так, окружение стольких незнакомых слуг-мужчин не давало ей покоя. В голову пришла мысль, что они могут просто убить её где-то здесь. Воткнуть в неё мечи с четырех сторон. Однако наличие главного евнуха спасало ее от этой мысли. А еще потуги Асли, заставлявшей ее изучать все строение дворцовой прислуги. Ей пора бы научиться отгонять глупые мысли. Подумать только, недавно Асли была для нее самым страшным кошмаром, а теперь... Теперь ее везут к императору, на алтарь. Вряд ли ее убьют, хотя это неточно, скорее ему должно быть скучно или... Или он просто хочет с ней переспать. Просто ночные ласки и развлечения. От этой мысли затошнило, но она покорно понимала свою судьбу, она наложница, она служанка, она такая же рабыня, как была. Да, теперь с речью на языке, да, теперь с письмом на кончиках пальцев... Но она не хотела. Не хотела идти туда, и видит Бог... А есть ли Бог? Акалия уложила голову на мягкое покрывало, легкий ветер не проникал внутрь паланкина, так же как солнечный свет в ее жизнь. Если Бог действительно есть, то он должен видеть это. Видеть, как... Она прервала свои мысли, обратная сторона ее жизни здесь — равная роскошь, ей ли жаловаться, сидя на парче? Действительно, человек — неблагодарное создание. Наверно, это действительно можно посчитать платой? Платой за ее легкую жизнь в этот год. Тогда она отплатит сполна. Отдаст всё и надеется, что навсегда. Стоило ей опустить ногу на плитку Дворцовой площади, как на нее ринулись служанки, вытаскивая из паланкина и почти неся за локти по мраморным ступеням главного дворца. Акалия содрала с себя их руки, одарив каждую женщину таким холодным взглядом, что смогла остудить их истерику и тревогу. Даже в самую глубокую ночь это место было ярче самых светлых покоев днем. Она перебирала обрывки судорожных воспоминаний, теперь дворец стал еще богаче. Дары севера, не иначе. Капители столбов полностью венчали позолоченные кроны, сверху свисали вертикальные синие флаги Эрианстана из парчи с вязью из золотой нити на концах. Они звонко и могущественно колыхались от порывов ветров где-то высоко на сводах потолка. Дворец имел высокие окна, которые при первом потеплении оставались широко открытыми до осени. Новые ковры украшали полы, на разглядывание их богатства не оставалось времени. Акалию подстегивали поторопиться, однако всё, чему ее учили, высекалось на подкорке, и она спокойно шагала в окружении озабоченных слуг, как подобает госпоже. Дорога вела к императорским баням, открыв тяжелые двери, пар вырвался наружу. В нос ударило запахом мыла и хвойных масел. — Приветствую вас, моя госпожа! Несколько слуг вытянули локти и ровно склонили спину перед ней. Неожиданное чувство радости охватило Акалию и расплылось счастьем от глаз до ногтей на ногах. — Асли. Она едва не сделала шаг вперед, когда услышала, как сбоку прошли служанки с ведрами. — Приятно видеть на вашем лице улыбку, госпожа. Прямо возник главный евнух, что сопровождал ее по Саду. Неожиданно появившийся, пропавший и вновь появившийся — способность, дарованная только дворцовыми стенами. Он натянул улыбку на лицо, не скрывая холода от замечания в глазах. — Приятно, когда есть что-то, что эту улыбку может вызвать. — Ответила Акалия, не смотря в его сторону. — Госпожа, мы подготовим Вас к встрече с Его Величеством, солнцем Эрианстана, с вашего позволения мы будем сегодня вам служить. Толпа слуг перед ней склонилась в поясном поклоне. Акалия вытянула руки вперед, а девицы собрались вокруг: одни стали распутывать скромную косу, другие снимать ночное платье. Впереди стояла Асли, скрестив пальцы и расставив локти, смотрела ровно ей в глаза, давая опору, пока вокруг нее, уже обнаженной, суетились слуги, от маленьких девушек, молодых евнухов-парней до главного евнуха, с внимательностью ястреба рассматривающего ее тело. Асли знала, что будет главным сдерживанием, она хочет уберечь свою репутацию от выходок нерадивой девицы. Это Акалия читала по вежливому взгляду и услужливому присутствию. Умно, ничего не скажешь. Служанка подошла к ней, дабы сопроводить к готовой воде, когда главный евнух остановил ту за локоть. — Не спеши, малютка. Госпожу нужно проверить на чистоту тела. — Евнух поклонился и склонил голову вбок с прищуром в глазах. — Госпожа, позвольте этому ничтожному слуге выполнить свой долг? Акалии тяжело удалось подавить смех. Все знали, что сейчас будет, знала и она. — И не надейся, что я улыбнусь тебе после такого. — Да накажет меня Всевышний, хотя меня уже лишили вашей милости, краса дворца, а это худшее, что могло случиться. «Твой язык давно пора использовать как пояс», — подумалось ей, но, опешив, Акалия поняла, что стала слишком избалованной — это жизнь в мирном покое сделала её такой. Она ничего не ответила, и комната погрузилась в безжизненную тишину под изысканно расписанным куполом над толпой людей. — Как проходят ваши женские дни? — Своевременно. — Какие-нибудь боли, неприятные ощущения в лоне? — Нет. — Вы держите ноги в тепле? — Служанки безотрывно следят за этим. — Ваше бельё всегда чистое и свежее? Как часто вы его меняйте? — Каждый день. — После каждого похода в нечистую комнату подмывайтесь водой? — Да. Евнух посмотрел на Асли. Она поймала его взгляд и кивнула. Кому как не ей знать, что должно твориться между её ног. — Раздвиньте ноги. Теплый каменный пол казался ей сейчас неустойчивым, как ил под ногами. Когда-то она опускалась в прохладное озеро или реку, вода с милостью принимала её и окружала рябистой гладью, под которой была неизвестность, ноги так и норовили наткнуться на веточку или корягу, соскользнуть по илистому дну и подвести хозяйку. Теперь её окружает та же неизвестность, только облаченная в другой вид и имеющая много глаз вокруг. Акалия простила себе секундную слабость, она хорошо держалась. Так хорошо притворялась госпожой-наложницей, что ей почти поверили. Она расставила ноги шире плеч и прикрыла глаза. Евнух просунул руку за борта своего платья на груди, вытаскивая обёрнутое зеркало. Он поднёс его к женским ногам, выше колен, секунды шли одна за другой, и только платок уголками мог коснуться тонкой кожи бедра. Видимо, так быстро запотевало зеркало, что приходилось его оттирать. Евнух встал и отошёл. Тишина также окружала всех, никто не смел двигаться, ведь теперь настало время самого главного вердикта. Мужчина последний раз оттёр небольшое зеркало и обмотал его, убирая на место. Он подошёл к её вещам. Слуги кидали вопросительные взгляды друг на друга и почти разговаривали без слов, спустя секунду взгляды стали направлены осторожно и на Акалию. Он протянул ей исподнее, смотря в глаза. Двойственность его поступков убила бы в додумках любую девушку в таком уязвлённом положении, но для Акалии и на царапину не тянуло. После того как она в тишине сидела рядом с императором, только он мог за ночь своим молчаливым присутствием искусно вытрясти из нее всю душу. — Оденьтесь, пожалуйста, госпожа, наложницу можно видеть только императору во всей красе. Конечно, он проверил ее исподнее. Сам. Акалия потянула руку, когда он кинул ее одежду служанке. Та недоуменно склонилась, еле успев его словить, бегая глазами от евнуха к наложнице. — Чего встала как вкопанная? Помоги госпоже одеться и отведи оттереть тело, или ты здесь для красоты? Шум сопроводился неразберихой, люди, остановленные развернувшейся сценой, вдруг позабыли, что от них требуется теперь, однако главный евнух умело раскидал поручения всем. «Не кажется ли вам, что проверять женщину, заточенную в стенах, бессмысленно? Гораздо нужнее мужчину, год не находившегося дома?» — Она не осмеливалась так дерзить. Находясь за тысячу миль в окружении грубых, невежественных людей, к ней обращались нежнее, чем в стенах великого дворца.

***

Волосы, наскоро высушенные, были собраны в замысловатые хитросплетения и стягивали скальп, что уже не чувствовалось ничего выше шеи, а наружу выдавало красивый вид. За эту ночь вокруг нее толпилось не меньше четверых человек. Постоянно. И даже теперь, сопровождая в коридоре, будто она идет на важное собрание. Богатое платье развивалось в каждом шаге. Она уже успела поблагодарить судьбу за то, что оно не красное. И уже без скромного платка на голове, к чему он в покоях супруга? Акалия так этого не хотела. Пока коридоры отдавали звуком их шагов, живот скручивало в тугие узлы. Её воротило от аромата масел на теле, от мягких касаний слуг, что омывали и удалили каждую лишнюю волосинку. Ей действительно казалось, что у нее хватит сил. Что она сумеет перенести эту ночь, но... В раздумьях она едва не прошла императорские покои, когда Асли незаметно успела ухватить ее за локоть. Вот и она. Священная дверь. Калия попыталась вздохнуть, но не смогла, слуги в ожидании опустили руки на ручки дверей, пока евнух рядом громогласно уведомил о их присутствии. Они все взглянули на нее, пока она собиралась с силами. Она перебрала все те редкие случаи, когда смогла дать отпор этому мужчине. Их было мало, однако это вселило хоть какую-то надежду. Осознание того, что теперь ее не так уж и легко ухватить на словах, дало тревоге улечься, ведь столько книг было прочтено. Даже за этой ночью наступит рассвет. И все кончится. Это рано или поздно закончится. Двери открылись, и Калия опустила глаза, сделала шаг, потом два и три... Столько мужества она набрала, живя в этих дворцах на чужой земле, что, наверное, впору сравниться с каким-нибудь завоевателем. Она улыбнулась сама себе, даже ее голова дает ей повод в успокоении. Наложница склонилась в поклоне, в том императорском, теперь уже уместно. — Ваше величество, Солнце Эрианстана, тысячи лет жизни и процветания империи и ее потомкам. Эта наложница несказанно рада приветствовать Вас. Тишина. Тишина, в которой только слышен звук ее сердца. Успокаивающегося и успокаивающегося. Она подняла голову и увидела перед собой окно с развивающейся занавесью, огромный резной стол с стопкой книг и его, стоящего перед ней. Расслабленно оценивающего. Плотно облегающие штаны, видимо, из армейской формы, расстёгнутая белая рубаха и распущенные волосы, которые уже были где-то на уровне икр. В руках чашка, которая коснулась губ. — Шарим задержал или ты капризничала? — с голосом расслабленного хищника начал он. Липкая испарина холодила кожу. Ночь начиналась. — Этой женщине позволено говорить? — Мне иногда кажется, что твое слово — золото. — С усмешкой сопроводил он, откладывая чашку на стол. — Настолько оно редкое. — Простите, господин. — За что хоть? Акалия, имевшая тысячу слов на языке, не могла сказать сейчас и одного. Но император выжидал, пути назад не было. — Почему вы состригли бороду? Какая глупость... Он удивленно вздернул брови, немного повернув голову, будто не расслышал. — Что? — Разве не в бороде красота мужчины? — Я с бородой нравлюсь тебе больше? — серьезно спросил он, склонившись к плечу. Она покачала головой, проклиная себя за такую тупую выходку. Не глупую, не смешную, а именно тупую. Конечно, глубоко в душе ей было бы куда легче вести разговоры с заросшим мужчиной, нежели с таким красавцем-искусителем, однако вряд ли сегодня они будут долго разговаривать. — Ты поэтому так долго за мной наблюдала из-за угла? Чтобы теперь спросить это? — Я... Я не... Я не смотрела на вас долго... — Растерялась она в полном смятении застуканного ребенка. — Так, значит, смотрела. Усмехнулся он, обеими руками оперевшись об стол позади. — Я не мог тебя не заметить, такой напористый взгляд, — издеваясь, продолжал мужчина. — Возможно, меня с кем-то перепутали, ваше величество. — Встань уже. — Пойдем. — Он отвел ее в смежную комнату. Запах горного сбора, такого любимого императором, и сладость от фруктов растворялись в весеннем ветре. — Вина? «Хочет ее напоить?» — Акалия подумала, что эта история стара как мир. — Может, чаю, ваше величество? Он кинул на нее уточняющий взгляд и потянулся к камину, где на высокой каменной жаровне внизу томился чайник. — Ваше величество, пригласить слугу или... Я сама могу услужить. — Неловко начала она, видя такое в императорском исполнении. — Я и без бороды прекрасно справляюсь с этим. — Останавливая ее, произнес он. Еще горячий горный сбор тонкой струей разлился рядом в чистую чашку, простую и в чем-то грубую в комнате императора. Время будто замерло, и когда струя прекратила свою жизнь император грузно присел рядом, закинул ногу на ногу, локоть на спинку и, оперев об руку голову, смотрел на нее, умело раздражая таким непредсказуемым поведением. — Наслаждайся своим присутствием здесь или хотя бы горным сбором. Она попыталась пригубить напиток, однако настойчивый взгляд смеющихся глаз ее доводил до раздражения, в котором она плохо себя контролировала. Акалия отодвинула чашку, элегантно опустила руки на колени и посмотрела на собеседника. Она хотела мягко подвести разговор к нужному руслу, которое долго обдумывала. — Ваше величество... — Откуда узнала про полынь? — перебил он ее. Грубо. Однако она не принцесса, чтобы перед ней ластиться. Видимо, сегодняшняя ночь устроена с целью допросить ее параллельно вытряхивая душу. — Вы... — остановилась она, вспоминая, о чем может идти речь, — то есть раньше, когда я жила в... — она успела прикусить язык, пока он не выдал имя заветной родины, которая давно стала частью Империи, — других землях, мы часто растирали в руках полынь и проходились ладонями по лошадям, это помогало отбить мелких тварей от них. Поэтому я, осмелев, подумала о том, что в Великой Армии Эрианстана могли применять ее также. — И это всё? Она растерялась под настойчивым взглядом и готова была провалиться здесь и сейчас. Ей достаточно молчать, и ее поймают, ей достаточно сказать что-нибудь, и ее также изловят. — Вы... Пахли тогда костром. Как помнит эта никчемная женщина, те, кто сторожат ночью отряд, долго сидят за огнем, что освещает центр привала. Пеплом из-под костра моют руки, он хорошо отмывает грязь, особенно если над огнем готовилась еда. Жир и пепел раньше были как мыло для людей. И погода... эта весна очень мягкая и нежная, я подумала... Подумала, что... — Акалия коснулась затылка и опустила руку, вспомнив, с какими стараниями уложены ее волосы, — я, увидев вашу белую кожу, подумала, что, возможно, ах, эта женщина скажет сейчас сущую глупость, простите меня, господин. Я подумала, что, живя на севере, вы захотели насладиться теплыми ветрами Эрианстана, и... Вспомнила, что когда мы... — Она запиналась в каждой мысли, которую по несколько раз переговаривала в голове и пыталась не высказать так, чтобы за грубость не свеситься ногами вверх во внутреннем дворе гарема, — мы возвращались в Империю, вы также сидели на коне и легко переносили тягость пути. Я почему-то подумала, что, прожив целый год на холодном севере, вы захотите насладиться на обратном пути бескрайним простором неба Эрианстана. Я бы сделала так. Однако, — тихо усмехнулась она, поднимая свой взгляд, — я обычная наложница, простая глупая женщина, и не мне даже близко достичь мыслей правителя. Простите за дерзость эту женщину, за сегодня и прошлую нашу встречу. Акалия склонила перед ним голову в поклоне, ожидая разрешения встать или отклика стражи, чтобы высечь ее. — Подумать только, — хрипло пропел слушатель. — Ты так много можешь знать, находясь здесь. В чашку рядом с ней плеснулась новая струя напитка. — Часто бегала в ночь за книгами, м? — издевательски спросил он, сменяя положение ног, что теперь были широко раздвинуты. — Ни разу, — подхватила она. — Ведь теперь мне их приносят. Потянув кружку к себе, Акалия кинула взгляд на собеседника. Это стало ошибкой. Черные глаза с такими греховными длинными ресницами, глаза, в которых плескался задорный интерес. Держа в голове мысли о благоразумии, с этим человеком точно не справиться. — А вы, ваше величество, не хотели бы рассказать о вашем путешествии? — Тебе будет интересно слышать о том, как я шагал по мерзлоте и раздавал указы? — Император бросил безразличный взгляд на нее, однако в женских глазах увидел такой интерес, что опешил на секунду. Ей действительно было интересно. Скажи он слово о той жизни, что бьет быстрой рекой за дворцовыми стенами, и каждое это слово она ненасытно поглотит. Император в миг посерьезнел, перед ним ведь была не изнеженная девушка благородного семейства, перед ним простолюдинка, что спала под открытым небом и отгоняла полынью блох когда-то. Теперь наложница. Наложница, что брезгует таким высоким статусом и бесится, бегая босиком по пыли тропинок.  Он выпрямил спину, попытался дать секунду воспоминаниям, ведь обычно это он заставлял говорить, а сегодня и не представлял, что будет с ней распивать чай и что-то рассказывать. Сам. Планы были совсем другого толка и другой плоскости. — Говорить, что такое зима, я не стану, но зима, растянутая на полгода, — это другой разговор... И он рассказывал, говорил и говорил об обычных дорогах. Как вечерами уютные огни городов манили их. О промерзлой земле, которая растит на себе большое королевство. О холодных недобрых ветрах и как твёрдую землю освещали яркие звезды и полная Луна. О том, как неимущие люди мажут себя жиром и не моются до середины лета, ведь нет воды, нет дров, и так можно перенести холод. О том, как снега может быть так много, что упади он с кроны деревьев, мог сломать шею любому воину. Акалия внемлила каждому слову и каждому жесту с его стороны, иногда император мог смотреть в одну точку, перебирая пальцами по столу, проживая то воспоминание еще раз. А она не могла остановиться, это было слаще любой книги, рассказа и даже повести. Это была жизнь, которая ближе и так далеко от нее. Которую она сама когда-то проживала, где она сама была на месте правителя, где знала, как посыпали дороги песком в гололедицу, где грела руки в тяжелом тулупе и еле тащила на ногах увесистые зимние обуви из неряшливо прошитой овечьей шкуры, где ее щеки кусал холодный ветер, ветер свободы и далекого девичества. Шел час за часом, ночь близилась к концу, чайник с горным сбором был забыт, Акалия грубо положила подбородок на руку и локоть об стол. Пока император, скрестив руки на груди, отвечал каждому ее вопросу. — Я не буду выдавать на твою голову всю тяжесть политических игр. Скажу лишь одно, — он отпил уже остывший чай. — Твои предположения оказались до невероятности точны в нашу встречу. — Ваше Величество, — неловко замямлила она такому неожиданному окончанию, — эта женщина никак не хотела оскорблять своим грубым поведением вас тогда. — Ну а теперь чем ты отплатишь мне за такие "сказки" перед сном? Акалия почти задохнулась воздухом, пока император созерцал ее тревогу. — Хотя и сна-то уже не видать, почти рассвет, — пробубнил он. Акалия должна была попытаться, не сделай это, то не простила бы себе. Она должна попытаться сторговаться за свое тело. — Многие девушки мечтают и лелеют возможность в своем сердце встречи с вами. Вы... Вы, наверное, уже знаете... Мой повелитель, какой шум, гам вызвало ваше появление в гареме. Сестры за недели до вашего возвращения, предчувствуя, стали краше цветов и пестрее всех птиц на небе. Янтарные глаза нехорошо блеснули, предупреждая не поднимать эту тему. — Да? Как интересно, — шелково бросил император, — однако из всего этого разнообразия пестреющих цветов в саду здесь сидишь ты. И не хочешь спросить почему? — Я... Эта наложница должна была ответить за свои слова тогда. И я думаю, щедрость вашего величества накроет мой проступок. Глаза напротив покрылись золотом, тем самым королевским золотом, что в сравнении не стоит с драгоценным блеском украшений или монет. Он встал плавно, как зверь, как ленивый хищник, что играл с добычей, которая никуда не убежит. — Мне сказали, что ажарийские женщины хороши в любви. В той любви, — нависнув над ней, не давая выхода ни в словах, ни во взгляде, объяснил он, — что сплетает тела в наслаждении и удовольствии. Однако я не мог сказать ни да, ни нет. Да — потому как давно не помнил, сколько женское лоно может принести услады, а в таком деле голодным за стол не садятся. Нет — потому как тело все же помнило тебя. Напомни и ты мне, каково же это. Он коснулся щеки, опускаясь большим пальцем по шее к ложбинке груди. Не успели губы выдать последние слова, как в дверь постучали. Он прикрыл глаза, скрывая ресницами то ли разочарование, то ли нарастающую злость. — Ваше величество, время утренней молитвы близится к началу. Император все так же нависал над ней, и только дерево спинки стула и стола под его руками жалобно скрипело. Это расплата. Её прямая обязанность. Нужно относиться к этому как к прямому долгу беспечной жизни. — Эта наложница Вас поняла, — сквозь зубы прошипела она, взирая из-под лба на мучителя. — Хм? Как покорно, интересно, на сколько времени хватит запасов твоего повиновения? — Будто возвращаясь к ней, спросил он, откидывая голову назад. — Будущая ночь будет платой за ваши рассказы. — Произнеся скорее для себя, проговорила она. Он не сдержал ядовитую усмешку. — Ну вот, ты уже зла, то ли еще будет, дорогая. — Хрипло окончил их разговор правитель. Он опять ее переиграл, и опять она в неловком положении. Сколько бы книг не прочитать и сколько бы стихов не запомнить, видимо, ей, рожденной простолюдинкой, только и остается, что прислушиваться ему. Была бы она чуточку умнее, изворотливее... Правитель резво выпрямился и прошел в главную комнату, где открылись двери и слуги начали прислуживать в новый день. Акалия встала, когда к ней приблизился евнух-старик с несколькими другими. — Краса дворца, рад нашей встрече, госпожа. — Старик склонил голову, отчего смутил еë. — Вы позволите? Стоя? — Ничего не было, но это не должно вас остановить, правда? Акалия освободила завязки платья сзади, расслабив его на животе. Мужчина встал на колени перед ней и коснулся ладонью низа живота. — Значит, его Величество не делил с вами ложе на протяжении этой ночи? Она кивнула его словам, вылавливая легкие движения по животу, где он умело надавал то тут, то там. Отголоски его касания напомнили ей женские боли, и она про себя удивилась этому мастерству. Ладонь невесомо коснулась внутренней стороны её бедра, проходясь вверх и останавливаясь близко у лона. Прошло несколько секунд, пока он не встал с колен. — Действительно ничего. — Он вежливо поклонился. — Вас проводят до покоев, госпожа. «Тысячи девушек мечтают о такой судьбе, как у неё. Но она не тысячи! С какой стати на её долю выпадает такая расплата за то, что она не требовала? Почему именно она должна терпеть эти лишения?» — Акалия в разрозненных чувствах шла по дворцовым коридорам, пыша от гнева и едва скрывая это на лице. Память подсказками давала те потаённые воспоминания о проведённых совместно ночах, однако она душила их в самом начале. Ей не нужно понравиться и завладеть вниманием. Акалия сделает всё так просто и незаурядно, что ему станет скучно. Её позабудут. Простота и даст ей освобождение. К тому же, если она хочет уйти... Уйти... Осталось где-то два года, всего-навсего. Ей нужны хорошие отношения с императором, чтобы сделать это беспрепятственно. Она остановилась у ступеней великого дворца. Отсюда мир казался чем-то иным, слуги уже семенили по вымощенной плитке площади, переговариваясь и помогая друг другу, сад едва-едва становился различимым под сумерками. И великие дворцовые ворота. «Из эрианстанской стали...» — зло усмехнулась она, помня наставления Асли, — охранялись грозной стражей. Холодный воздух раннего утра протрезвил её, она опустилась по ступеням, рядом мельтешили молодые евнухи. Уже не те чванливые высшие слуги, «не-е-ет», — натянуто подумала она, — теперь она пустышка, от которой получили всё. Точнее, ничего. Акалия не переставала проклинать всех и вся, особенно главного евнуха, мерзкого гада, заслуживающего пощёчину. Увидела бы она здесь его с такими же словами или насмешками, то не сдержалась дать себе волю, расцарапать ему глаза. Какой хозяин, такие и слуги. Когда в голове сыпались очередные проклятия на дворец, Акалия, опустившись, увидела знакомый силуэт. Встреча с хорошим человеком могла стереть у неё из памяти все злодеяния дня или ночи. — Салих, — скрывая радость в голосе, она растянула его имя. Евнух, стоявший спиной и наблюдавший за слугами, семенившими по площади, откликнулся. Он выпрямился, поправил одеяние евнуха и склонился в поясном поклоне. — Госпожа, краса дворца. Рад встрече. Я с вашего позволения проведу Вас до дома. — О, пойдем уже. — нетерпеливо сказала она, шустро перебежав последние ступени. Акалия даже не обернулась, поравнявшись с приятелем, задорно взглянула ему в глаза. Мокрое раннее утро охватило сад, роса еще оседала на траве, а Акалия была счастлива слышать раннее пение птиц. Она обернулась вокруг себя и прикрыла глаза. — Госпожа так рада встречи с его Величеством? — безобидно уточнил Салих, когда они проходили каменные мост над переплетением ручьев. — А? Нет, я рада этому утру. Кстати, — она резво обернулась, не сдерживая теперь себя в жестах, сцепила сзади ладони и склонилась вперед, вежливо улыбаясь парню. — Надеюсь, тебя не силком потащили меня провожать? Немного сонный вид юноши бросался в глаза, но опрятная одежда и сверкающие волосы были безукоризненны. Он остановился и улыбнулся во весь рот и неловко почесал затылок, вытягивая руку из широких соединенных рукавов евнухова одеяния. — Меня направила Асли, госпожа, многие слуги заняты работой — возвращение его Величества несет за собой большие встречи во дворце. — Как бог благосклонен к нам, столько событий, которые мы можем снести. — Едко произнесла она. Они шли сквозь еще не проснувшийся сад и переговаривались о погоде, житейских делах и мелочах, что грели душу, Акалия уже позабыла, что полыхала гневом и тлела от мыслей о скорейшей расплате на императорском ложе. Послышался внезапный шелест шагов, они одновременно остановились. Салих встал впереди нее, загораживая собой от незнакомца, пока фигура приближалась по дорожке сквозь деревья. — Доброго утра, уважаемые. — Хриплый голос послышался из уст мужчины. Акалия взглянула на него, чиновник, одетый в скромное платье, дружелюбно посматривал на них, особенно на нее. Нужно быть дураком, чтобы не понять, кто она по богатству одежды. Акалия сделала шаг вперед, обойдя защитника. — Доброе утро, благородный муж, что привело вас на такую раннюю прогулку?  Она поклонилась и проговорила вопрос, на что он ответил на ее поклон. Уже не молод, но еще не старик. Седеющая борода обрамляла лицо, руки уважительно подняты, но скрыты за рукавами одеяния, что не пестрит дороговизной ткани и вышивки. Волосы прямые и собраны в тонкий хвост, помесь темно-каштанового с серебром. Чиновник мелкого значения, бедный в сравнении с теми, что она видела на пиру. — Этот глупый человек заблудился в величественном саду, — неловко замялся он, — вот-вот должна начаться утренняя молитва, где собираются все правящие чины, и я безбожно опаздываю. — Госпожа, могу ли я попросить вашей милости помочь мне с дорогой? — Было видно, что взрослому мужчине, склонившему голову перед молодой незнакомкой, стеснительно обременять в просьбе. Акалии стало также неловко принимать поклон, годившегося ей в отцы мужчины, она замялась на секунду, и Салих встал рядом, переня долгожданную инициативу от ее заминки. — К сожалению, наложнице нужно возвращаться домой, этот слуга обязан еë проводить. Если господин готов подождать, слуга вернется к этому месту и проведет благородного господина. Салих встал в поклон, загораживая собой Акалию. — Вот как. — Сдержанно, однако раздосадовано произнес тот. — Тогда, может, вы дадите подсказку, в какую сторону мне идти, а уж дальше я постараюсь сам... Акалия с неловким стеснением потянула Салиха за рукав и жалобно взглянула тому в глаза. — Госпожа, мне поручили вас довести домой. — Решительно произнес он, возвышаясь над ней на две головы. — Пожалуй, я возьму всю ответственность на себя. — Как прикажете, госпожа, — склонился юноша, опуская протестующий взгляд в пол. — Уважаемый господин, — вежливо обратилась Акалия, смотря в глаза новоявленного спутника. — Мы проведем вас до главного дворца, взамен вы расскажите мне о том, какие книги популярны в столице. Акалия беззаботно подмигнула ему и повернулась обратно ко дворцу. — К-конечно, госпожа, вы так добры … Ошарашенный чиновник встал как вкопанный, пока не догнал процессию, идущую обратным путём. — Эм, — неловко замялся тот, приравнявшись рядом с Акалией. — «Малиновые закаты и зеленые рассветы» не оставляют столичных девиц равнодушными… Они шли обратным путём, пока Акалия увлеклась беседой с одним из редких людей в своей жизни. Они успели обсудить несколько книг и даже картин из-под кисти великих живописцев. Впереди гудела площадь, что была переполнена чиновниками, их прислугой, которая толпилась в одном углу, и паланкинами, пестрящими богатством в другом. Акалия остановилась еще в саду, когда остановился и чиновник, обернувшись на нее. — Дальше я не пойду, — серьезно выдала она, останавливая взгляд на благородной толпе, и, безобидно взглянув на собеседника, смягчая отказ, — уговор был вывести вас из сада, а не провести по площади, — улыбнулась она. — А, — удрученно смог только произнести чиновник, поглядывая на толпу побратимов, — этот человек рад и тому, чем щедро одарила его госпожа, может ли он проявить жадность и спросить у спасительницы имя? Вопрос почти смел ее с ног, а ненавистное слово обожгло гортань. — Я Камари. — Просто Камари, моя госпожа? — уточнил тот. — Да, — горько выдала она, — просто, без рода и племени. — Мое имя Дейрус из рода Зельм, я буду считать благословением нашу встречу и помолюсь за вас сегодня, госпожа. —Склонившись проговорил он. — Прощайте. Она обернулась и увидела каменное лицо Салиха. — Спасибо, — обратилась она к нему, тот, не сумев долго сдержать натиск девичьих глаз, взглянул в ее сторону, и этого хватило, чтобы его броня, не уступавшая прочности граниту, в миг рассыпалась. — Вы подвергаете себя большому риску, так безропотно спеша на помощь незнакомцам, не будь я из высших слуг, всё было бы куда серьезнее. Делать что-то полезное или доброе всегда приводило ее к хорошему настроению. — Пока рядом такой... — «Слуга?» Ни за что она не позволила бы себе назвать его так. Не так уж много вокруг нее уважающих людей, однако и уважение не бывает односторонним. — Как ты, разве стоит беспокойство своих сил? Акалия невоспитанно выдернула руки к небу и положила их на шею, оттопырив локти по бокам. — Теперь Вы пользуетесь своим положением, госпожа? — Вздернув бровь, намекал ей юноша на столь вызывающее поведение рядом. — А то, — произнесла она, смотря на небо, которое разливалось мягким розовым цветом. Губы парня польщённо дрогнули в мимолётной улыбке. Под ногами шуршали тонкие ручьи, на деревьях цвели цветы, а воздух раскрывал сладким запахом весны. — Думаю, сегодня можно поесть всем вместе с открытым окном, вся дворцовая свита будет так занята склонением лбов, а слуги и подавно прислуживанием им. Она никогда бы и не представила себе, как сильно теперь переплела ее судьба с новоявленным знакомым.

***

Кира напевала тихие песни, пока распускала волосы госпожи. Акалия потянулась к висевшей на плече пряди, рассматривая концы, что блистали здоровым блеском на солнце. Мода на столичную черноту волос спала, и, кажется, уже в обиход шла другая, с блондинистыми волосами, однако что-то из воспоминаний ее напрягло. — Может... Сострижешь мне волосы? — Вы что, госпожа, — вскрикнула служанка, — такого великолепия нельзя лишаться. Ваши волосы так отличимы от волос остальных: они объемны, но нетяжелы, переливаются таким красивым коричневым цветом, да к тому же, — продолжала она, взяв в руки расческу с широким гребнями, — госпоже нельзя этого делать без разрешения Его Величества. — Вот оно что, — кивнула она, вполне ожидая такого ответа. — Софи, у тебя не сходит улыбка с губ уже второй день. Малышка тоже напевала себе под нос песню, пока накрывала стол скромной пищей. — Хе-хе, — задорно и солнечно улыбнулась она во весь рот, — я счастлива, что госпожу почтил вниманием его величество. Чему мне ещё радоваться, если как мне не этому? — Мы просто разговаривали, не было ничего иного в том вечере. — По правде, мы с Кирой не могли и глаза сомкнуть, думали о вас всю ночь и утро. — Но это ведь хороший знак, не каждую девушку облагодетельствовали таким вниманием, госпожа. — уточнила Кира, стоящая рядом. — Ничего примечательного, ты ошибаешься. Акалия мягко старалась уйти от разговора, но далеко ли она уйдет из комнаты со связанными с ней служанками? И связаны они не только одной комнатой, но и ее статусом, чем выше благосклонность императора в ее сторону, тем лучше она сможет зажить, и тем лучше заживут и они. Может ли она упрекнуть их за это? Конечно нет, каждый смотрит из своего окна и видит по-своему. Она посмотрела на бедно обставленный стол, на скудную пшеничную кашу на воде, которой они обедают дня два подряд. Постельное белье и бледные платья, подаренные на день ее становления супругой, так и висели между простотой и бедностью в сравнении с пестрящими жемчугом и золотыми нитями, в первых блесках столичной моды одеяний других гаремных девиц. Однако такая бедность в сравнении нисколько не тяготила, глубоко в голове она лелеяла теплую мечту, даже цель скорого отъезда, что затмевала глаза гораздо сильнее, чем одежды или украшения. Акалия разглядела идущего к ним Салиха. Задумчивые и встревоженные глаза, слишком ровная спина, слишком статная стойка. — Госпожа, — вежливо склонился он, останавливаясь перед ней. Акалия поняла его без слов. Здесь стояли два человека: слуга высшего порядка и императорская наложница.   От бесконечных коридоров уже не тошнит, от скуки ее глаза цепляют дворцовое убранство: яркие резные светильники, ковры, меняемые, наверно, каждый год, рисунки тонкой кисти на стенах вверху, где расписан весь потолок — невероятная красота, разглядеть которую можно, только сломав шею.  Платье ласково развевалось на ветру, пока ноги отбивали размеренный ритм. И все та же резная дверь. «Не можешь изменить ситуацию, измени отношение к ней. Чего это стоит?» Какие-то разговоры рядом ей и не запомнились, в голове была лишь ясная цель, которую хотелось сразу начать, чтобы быстрее закончить. Акалия только смогла почувствовать все прелести пестрящих благовоний в дворцовых коридорах, когда уже дошла до императорских покоев. Её привычно сопровождали Асли и главный евнух, на которых она не обращала внимания, ведь все её мысли крутились вокруг другого. Она вспомнила их последнюю встречу и заполненные позолотой глаза, в которых томилась переливающая через край страсть. Двери раскрылись, напутствие от слуг она почти не слышала, в глазах поселилась решимость, в душе — стальное осознание и принятие. Она встала в поклон, расправила плечи и произнесла: — Мир вам и благословение бога, эта наложница рада приветствовать его величество, солнце Эрианстана, тысячи лет жизни и процветания империи. Камари, — при этом имени горечь накрыла рот, — прибыла по вашему велению, господин, — последнее слово сухо прошло через горло. Звон браслетов раздавался в комнате и становился ярче, так что можно было различить по ним приближение владельца. — Здравствуй, Камари, — добродушно ответили ей, после чего она подняла взгляд. Император выглянул из-за округлого проёма в праздничном облачении, что полностью открывало его грудь, что-то оттирая с рук. — Наложнице позволено говорить? — Такая скромность тебя не украшает, говори и вставай. Шурша десятками слоями платья, она встала, в глаза бросилось праздничное облачение императора. Цвета белого мрамора широкое одеяние, свисающее благородными складками на точеном теле — результате сотни часов тренировок. Акалия подметила только отсутствие шрамов. Ни одной мало-мальски белой полоски на торсе. Все борта одежды были покрыты позолоченной вышивкой. На бедрах свисали плетенные золотом и серебром верёвки с кистями и бахромой, перекрытые на тазу плотным поясом со множеством драгоценностей бирюзового оттенка. Плотной вышивкой из того же золота пояс опускался вниз к паху, обшитый все той же бирюзой. Броско и невероятно дорого. Высокая фигура в облачении всего этого великолепия выглядела расслабленно, с лёгкой улыбкой на устах. Видимо, ему не привыкать носить такое невозмутимо. Ведь императорских сыновей с детства учат носить багрянец и пурпур. Выйдя полностью из-под навесы тени, она только увидела алые капли на его одежде, а потом и вовсе, что весь белый подол был пропитан кровью, как и все его оголенное тело, резкий запах по памяти уже заполнил её ноздри, однако ни один мускул на её лице не дрогнул. Он смотрел на неё, оттирая с пальцев последние остатки засохшей крови, и на дне его глаз она различала снисходительность, будто ждет, что она свалится здесь в обморок или скривит нос в отвращении. — Этой женщине лечь на кровать? Мужские брови поднялись вверх, а лицо выражало удивление и насмешку. — Вот так сразу? Не успел я предложить и чая. Как нагло с твоей стороны. — Лучше быть наглым, чем смешным, Ваше Величество. Двойственность её слов опустила брови на его лице и вернула привычную улыбку людоеда. — Осторожнее, — настойчиво прошептал он на её грубый и необдуманный выпад, — Камари, мало ли чью кровь я сейчас оттираю с рук. Она склонилась в поясном поклоне и дождалась, пока звон браслетов не отдалился, выровняв спину, прошла в другую сторону, к роскошному широкому ложу. Каждую секунду нахождения здесь отравляло её и воротило наизнанку от самой себя. От каждого движения тканей на теле хотелось выть. Однако пусть лучше ее руки будут раздевать, чем чьи бы то ни было ещё. Платье, шипя, опустилось на пол, на шёлковый ворс ковра, следом всё исподнее. Она нагнулась, подняла одежды и положила их на низкую софу рядом, взобралась на широкую кровать, покрытую шёлком, где её мелкое движение проваливалось в мягкость господской спальни и постаралась как можно меньше оставлять складок на этом убранстве. «Это всего лишь плата. Всего лишь плата». Безразличный голос окатил её голое тело. — Это введение новой традиции в воспитание женщин дворца? — уточнил он, шлёпая голыми ступнями рядом. — Лежать в виде бревна или трупа? Акалия молча рассматривала балдахин. Ложе провалилось под чужим весом у её ступней. Это тело не будет её в это время. Она просто отдастся полностью и не вспомнит об этом, выйдя за дверь. Ей всего лишь нужно пережить этот час, может, полтора. От неё не требуется больше, чем просто лежать, раздвинуть ноги и... не смотреть ему в глаза. Тогда она, возможно, сможет выполнить свою задумку. А после и не вспомнит об этом. Её попытки успокоиться были прерваны липким холодом, коснувшимся её голени. Она вмиг дёрнула ногой и подняла голову, изумлённо воззрившись. Император, раздетый по торс, сидел у её ног и готовился, видимо, нависнуть над ней сверху, когда одна из его прядей волос коснулась её кожи, отчего свело челюсть. Мокрая и ужасно холодная. Акалия поймала его вопросительный взгляд. — Вы... — она оперлась о локти, немного привставая, коснулась кончиками пальцев его предплечья. — Холодны. Почти окаменели. — удивлённо выкрикнула она. — Что тебя так удивляет? Я должен был возлечь с тобой измазанный в жертвенной крови, но тёплый? — Вы заболеете. — Она не веря коснулась его торса. На глаза попала чёрная прядь — нарушительница её мыслей. Она также бесцеремонно схватилась за неё и поразилась холоду воды, которую впитали волосы. — Ваше величество, из нас двоих на хладный труп похожи больше вы. — А-а-а, вот оно как. Ну так согрей меня, Камари. Он толкнулся вперёд, так что ей пришлось опять лечь на локти, дабы сдержать приличное, как бы то ни было, в их положении расстояние. — Чай с имбирём. Мужчина склонил голову на плечо, пытаясь дослышать её заявление. — Выпьем горячий чай... с имбирём? Он обманчиво добро улыбнулся, уточняюще поднял брови, словно подчёркивая их обнажённое недвусмысленное положение, прождал несколько секунд, поднял ладони в обезвреживающем жесте и отодвинулся от неё.