Императорская Наложница.

Он, голый по пояс, выкрикнул указания, двери покоев быстро открылись, слуги наперегонки выполняли приказ. Акалия выдернула из ворота своих одежд верхнее платье и надела его на голое тело, она осторожно протопала в сторону главной комнаты, где на огромном столе уже томился чайный набор. Её окатил горьковатый аромат имбиря и чабреца. Правитель накинул на плечи лёгкий халат, надев штаны. Акалия подошла к столу, неловко замялась, чай был уже разлит, император сидел во главе, задумчиво смотря прямо, со скрещёнными руками, вмиг он обратил свой взор на неё, улыбнувшись, так что больше походило на прикрытый оскал, поднял ладонь в приглашении. Его волосы были чернее ночи и ещё чернее казались в контрасте с белоснежным лицом. Акалия пыталась сдержать дрожь на кончиках пальцев, она на секунду опустила голову, сглатывая. Страх будет слаще для него, не хотелось допускать лишний повод для императорского довольства. — Сядь и пей, ты ведь хотела чай. — Обманчиво добродушно, с широтой души хозяина пропел он, задумчиво смотря перед собой. Акалия задержала взгляд на нём: крепкие руки были сложены на груди, перекатываясь мышцами и плетением вен, взгляд суров и направлен прямо, видимо, пребывая в каких-то заоблачных думах, лицо не выражало ничего, кроме сумрачной серьезности. Будто ветром сдуло всю его праздную любезность минутами ранее. Смоляные волосы змеями свисали к полу, с них капала вода, в представлении Акалии словно яд из клыков. — Ваши волосы... — Взгляд карбоновых глаз воткнулся в неё. — Их нужно просушить. — Возьмись за дело, раз они тебе так мешают, Амир оставил лен где-то там. — Он неразборчиво махнул пальцами за спину. Она безропотно взяла в руки толстый кусок льна и приблизилась к мужскому затылку, коря себя за глупый язык. Долго думать нельзя. Она ведь пришла расплачиваться за прошлую ночь, а не набирать себе проблем. Шёлковые пряди прилежно ложились между лоскутами. Она опускалась от корней волос и склонялась к самым концам чёрного золота. Отмеченные действия умиротворили её, на удивление, это спокойствие она словила, когда уже порядком просушила чужую голову. «Видимо, — подумала она, — делать что-то руками у неё в крови, и от этого она чувствует себя как рыба в воде». — У вас красивые волосы. — Тихим шёпотом она разрезала тишину зала. Император усмехнулся, окинул её взглядом, повернув голову. — Не многое ты знаешь о красоте императорской семьи, раз уж так говоришь. — Они прекрасны, Ваше Величество. — Ты еще не видела фрески в праздничном пантеоне. Я за них отдал кучу денег. Настало время возможности... — Такие густые и тяжёлые, — будто продолжая сама с собой, она, завороженная, перебирала мужские пряди. Воспаленное сознание от тяжёлых дум нашло успокоение в этом. — Чёрное золото. — Лестно. — Знайте, когда мы с сёстрами... были на представлении бродячих актёров, они наперебой щебетали о том, какие ваши волосы красивые вблизи. Многие из них отдали бы жизнь за одно касание к ним. — Быстро начала лгать она, попутно пытаясь срубить всплывающие воспоминания о приставучем актере в саду. Он коснулся чашки с душистым чаем, отпил из неё, растягивая время. — Правильно говоришь, Камари, быть так близко ко мне действительно может стоить жизни. Она поборола привычный холод от его слов. — Вы еще не успели посетить гарем? Сёстры так ожидали вас... — Тихо набрав в грудь воздух, она принялась за самый рисковый, оттого и тяжёлый шаг. — Если хотите, я могу согласовать с ними день прогулки или ужина? В самых лучших воображениях она вспоминала блондинку и её подруг, что открыв рот слушали её наставления, и в сердце пророс росток надежды, что, может быть, увидев их, обученных чем-то с её уст, они смогут его к себе привязать. Акалия уже вкушала последние дни её заточения во дворце, вся эта сладость ближайшей свободы почти закружила ей голову и затуманила глаза. Стоило ей отодвинуть руки от корней волос, как она разглядела косой взгляд, направленный на неё, и улыбку. Улыбку, по которой она могла прочесть крах своего плана.  — Камари, — прошептал он, пока рука лениво коснулась конца её завязок на платье. Его голос почти дрожал от грудного смеха. — Я успел побывать с женщинами из гарема, — безразлично промурлыкал он, — даже с Юлианой, но ни одна из них не сравниться в моей памяти с твоими ногами, измазанными грязью и покрытыми пылью. Не подскажешь, что же ты такое сделала, а? Завязки платья уже впились ей в кожу и ребра, когда он насильно вытянул её из-за спины. Она повернулась в его сторону, бесстрашно взирая уже на янтарные глаза. — Вы мне льстите, господин. — Хм-м. — Протянул он, оценивая свои слова из её уст. — Ты далеко себя недооцениваешь, дорогая. Рука беспрепятственно скользила от колена до икр, остановившись, поднялась опять вверх, оголяя ноги. Параллельно другая стягивала завязки на плечах. Акалия судорожно пыталась принять свою участь, но всё же голова опустилась, глаза смотрели в одну точку, а уши оглохли от звона собственной крови в теле. «Это ведь не впервой, — скрипнула она зубами, говоря себе, — не в первый раз. Ну так что же, что же заставляет её так стыдиться и дрожать? Ради себя, ради Софи и Кииры, что ждут её. Ради Асли, что несёт ответственность за неё». Она подняла мокрый, пылающий взгляд на императора, когда стул за ним скрипнул и он отодвинулся. Движение с его стороны испугало, а когда она оказалась у него на коленях, то и вовсе выбило из неё мысли и воздух. — Были бы здесь другие девицы, думаешь, мне пришлось бы так много говорить и так много делать? М? — улыбнулся он. Акалия в страхе прижала ладони к груди и выровняла спину, чувствуя бедрами тепло чужого тела. — Вы... Ваше Величество... — Я? И? Твои волосы... — мягко касаясь и перекидывая их за плечо, прошептал он. — Светлее моих. Когда-то я, наверное, мечтал иметь такие. — Поймав её взгляд, серьёзность легла на его брови. — Перестань. — Ч... Что? — Глотая стыд и слова, прошептала она. — Трястись, будто я тебя пытаю. Значит, крови ты не боишься, за языком своим развязным в мою сторону тоже не следишь, а про то, что можешь помыкать мной так, что не один не осмелится, говорить смысла нет. Однако стоит мне коснуться тебя, так вся спесь куда-то пропадает. Камари, — рассмеялся он, — ты невероятна. — Что вы хотите? — Полными слез стыда глазами спросила она, вновь чем-то рассердив его. — Небольшой расплаты. Рука прошлась по бедру и звонко опустилась на него. Пошлый звук осел в ушах. Мужская ладонь извивалась на нем, словно змея грелась на разогретом камне, и медленно приходилась вглубь. Кровь заполнила её рот, а отвращение — всё тело. Страх вперемешку мутил живот и охлаждал конечности. Когда мужская рука коснулась ее лона, она взвизгнула и почти подпрыгнула. — В... Вы что? Так нельзя. Император вздернул бровь, сдерживая её порыв сползти с его колен другой рукой, зажатой на предплечье. — «Так»? — Уточнил он. Бесовские глаза пылали пламенем. Акалия чувствовала, что одно её движение, всего лишь маленький необдуманный шаг, который он может и захочет воспринять как женский соблазн, и её неминуемо опустят либо к полу, либо поднимут на стол и возьмут прямо на нём. Столько страсти, охотничьего желания, хищного наблюдения за ней витало в каждом мужском вздохе рядом. Однако в миг мужские руки отпустили её. — Сядь правильно. Она вопросительно посмотрела на него, не понимая его мыслей. Акалия встала с мужских колен и хотела опуститься к полу на свои, когда император схватил её за ладонь, обреченно откинув голову. — Сядь на меня. — Четко выделяя слова, велел он. — Это... Я ведь гола, я могу испачкать вас. — Сядь. Она села на его колено, стараясь держаться дальше. Повернувшись спиной, и если бы могла видеть, то удивилась бы тому, как злой рок её судьбы сдерживает смех. — Камари, — произнёс он, касаясь её спины, от лопаток вниз. — Ты меня видишь? — В ответ та отрицательно покачала головой. — Я тебя тоже. Что же делать... — Вытянул он, откидываясь на спинку. — Камари, — он протянул левую руку, схватив её за подбородок, и повернул голову, сжимая её в стол своим приближением. Карие глаза переливались светом, всё также ярче, чем у него. На минуту он застыл, запутавшись в её ресницах. — Оседлай меня. — Что? Я не умею. — Быстро выговорила она, тяжело дыша. — Хах, — уже не сдерживая смех, выдал мужчина. — Я научу. Встань и пусти эту ногу, — он похлопал её по колену, — с другой стороны от меня. — Н-но... Его нетерпеливый горячий выдох стал ей ответом. Акалия сжала в кулак остатки своего достоинства, что каждый раз подвергалось испытаниям подле этого человека. Она, повинуясь, встала, высоко подняла левое колено и аккурат шагнула на другую сторону, теперь нависая над императором обнажённой и с раздвинутыми ногами. Наверное, ничего хуже и уязвимее придумать было невозможно. Смотреть тому в глаза она не собиралась, касаться не хотелось и подавно. Она лишь ждала пошлой шутки, бесполезного наблюдения с его стороны или уже скорой развязки неприятного действа. Ей было бы гораздо легче просто переждать эту ночь, заткнув свой рот на мягкой постели, однако... Забота, любовь или простое внимание? Ничего из перечисленного и на частицу она не испытывала к этому мужчине. Её тело и голова сделали всё, что могли, дабы оттянуть эту напасть, и вот теперь она вся красная и бледная одновременно в самом позорном положении. — Какое зрелище, — подал император голос, опустив подбородок на руку, что опиралась локтем об подлокотник.  Он коснулся её талии, прошелся прохладными пластинами ногтей вверх по коже груди. — Убери, — тыкнув пальцем на препятствие в виде её собственной ладони. Акалия, отключив все стыдливые чувства, следовала его указаниям, полностью опустив руки. Мужские касания покрывали горячей смолой тело. И только желанная идея быстрого завершения этой долгой пытки малость тешила душу. Её судорожный вздох разрезал тишину. Умелые движения становились напористее, давая прочувствовать, что время обычного любования кончилось и перед ней мужчина, а перед ним обнажённая женщина. Большая ладонь полностью легла на её левую грудь, накрыв всю, слегка сжав, приподняла вверх, словно взвешивая, оценивая мягкость и нежность кожи. Как срывая спелый фрукт с дерева. Рука опустилась на нижние ребра, прошлась вверх по груди кончиками пальцев, дразня округлый ореол соска, и продолжила путь. Дрожь в ногах не предавалась значению, спокойное дыхание забылось телом, сердце жило своей жизнью. Ей осталось только отзнобить эту ночь, и страшное бремя спадет с плеч. Дышать отчего-то стало тяжело, однако Калия и не помыслила опустить взгляд немного вниз. Будто боялась, что вступит на его владения, ведь её тело сейчас в полной императорской воле и власти. Однако... Она потянулась к шее и наткнулась на огибавшее её кольцо пальцев. Какая-то усмешка с его стороны ввела её в сущий ужас. Что-то злое, яростное в своём многоличии сейчас сидело перед ней. — Долго будешь делать вид, что меня перед тобой нет? Или любишь строить из себя мученицу, душу успокаивает? Она попыталась взглянуть, однако раскашлялась, задыхаясь и пыхтя, хватаясь за мужскую кисть. Шея была под натиском императорской руки. Акалия чувствовала, что он не прилагал даже и половины усилий, настолько легко для него, может быть, согнуть её пополам. В непонимании и с замешательством в глазах она посмотрела в янтарные омуты напротив. Она будто не замечала доселе этой звериной хватки. Ни наслаждения рядом с ним, ни боли. — Ты оказалась более безрассудна, чем я думал. — Извините... Ваше... Величество... — прохрипела она. — Не за что извиняться, мне нравится, — ответил он, и глумливая усмешка накрыла его губы. — Садись. Обманчиво добро хлопнул по своему бедру, словно не её жизнь сейчас чувствовал пальцами. Страх, затуманивший всё естество, сразу излился бы в слезах, однако давняя клятва была для неё нерушима, и она, сжав руки в кулаки, подчинилась. — Несмотря на твой обман, мне отчего-то не перестает нравиться за тобой следить. — Обман? Я бы не посмела. — Да-а-а, конечно, — промурлыкал он, откидывая её волосы и наверняка, в думах Акалии, наблюдая за своими трудами на её шее. — Всё пытаешься отогнать меня к другим женщинам, однако только сильнее привязываешь к себе. — Что же такое ты делаешь? — Он уткнулся ей в место между ухом и корнями волос, громко втягивая воздух. Она опешила. Её вымученный план был раскрыт с самого начала, тело будто утратило способность мыслить и дышать. Всё бесполезно. Как было, так и останется. Руки опустились вниз, уже не оставляя кровавых полумесяцев от ногтей на ладонях. Теперь её судьба полностью в его власти. Как и была раньше, так и осталась висеть над паутиной тонких мыслей и настроений этого человека. Акалия устроилась поудобнее, выпрямила спину и решительно посмотрела перед собой, не к чему теперь ей строить из себя дуру, когда она таковой и является. — О, — рассмеялся император. Шелест его ладоней на её бедрах резал слух. — Ещё немного, и ты точно решишься меня убить. — Давайте начнем, Ваше Величество. Она потянулась к тонкому поясу-ремню на мужском паху, вытянула его за один конец. — Что ты собираешься сделать? Задушить меня этим? Когда женские пальцы коснулись твёрдого члена, он резко отодвинул ее и сдержанно сверкнул глазами из-под опустившихся бровей. — Остановись, я не ручаюсь за приятность ощущений, если ты так будешь торопиться. — Вам доставляет это удовольствие? — сцепив зубы, спросила она. Не было смысла уточнять, что именно, оба уже прошли эти разговоры и оба знали, о чем говорят и теперь. — Более чем, дорогая, все твои мысли прописаны в глазах: боль, обида и ярость. Всего так много, что в пору утонуть. Ты никогда не будешь скучна. Никогда. — Наверное, такие слова мечтает услышать каждая, — насмешливо-горько бросила она. — Ты опять себя сравниваешь с остальными? — издеваясь, парировал он. — Сделайте это быстро. — Так неинтересно, Камари. — Напел он ее имя. Её руки опять полезли ему в штаны. — Успокойся. — Настойчиво проговорил теперь император. На лице полная смиренность, под ним — буря. Сказать, что он удивился, ничего не сказать. Он поднял руку к ее голове, прижавшись к ней, лоб ко лбу, удерживая взглядом. — Услышь меня. Хватит. — Другая ладонь легла ей на сердце, что билось об грудь в волнении и готово было разорвать её. Оно под ним успокаивалось и успокаивалось, влекомое его шелковому голосу и прямому ровному взгляду в саму душу напротив. — Хватит. Акалия перестала биться в бессмысленных попытках и с тихим хихиканьем разразилась на его коленях, обессилено опустив голову. — Трус умирает всегда, храброго смерть настигает лишь раз. — Есть вещи хуже смерти, не зазрись понапрасну. Император наступал вперёд, на что она неловко склонялась назад, его руки потянули женские колени ещё ближе к себе, так что она почувствовала лоном твёрдость члена и горячее дыхание на лице. Широкие ладони пробежались от колен вверх к бёдрам, наслаждаясь нежностью кожи, и вглубь. Стоило ему едва приблизиться к лону, как Акалия схватилась за его кисть. — Убери. — Тихо прошептал он ей в губы. —Вы не должны этого делать. — Почему? — Это грязное место. — Задыхаясь в смущении и покраснев до плеч, проговорила она. — Грязное? Место? Он проходил вглубь, касаясь всех складок пластинами ногтей, и кончиками пальцев обратно, пытаясь раздразнить её существо. Словно в подтверждение своих слов, палец мягко надавил на основание и опустился вниз, остановившись у кольца мышц, где обвел их и проник внутрь. Акалия взвизгнула, подпрыгнув на его коленях. — Как ты можешь называть место, что может принести столько наслаждения, грязным? — Это неправильно, всё, что мы делаем, неправильно. Разве императорское тело чисто и не священно? Меня убьют за то, что я вас пачкаю. — О чем ты вообще говоришь? Но она продолжала что-то бубнить о наказании и неподчинении дворцовому этикету. Сто и один страх слились воедино, горячая смола стыда покрыла её с головы до ног. Чувства смешались, не давая горлу раскрыться. Император оценил состояние женщины в руках. Бледная и не отбивающаяся, она задыхалась от смущения. — Замолчи уже, — тихо выговорил он, прислонившись ко лбу, также смотря ей в глаза, беззлобно или с издевкой. Захватив ее внимание, тот перестал сдерживать себя и принялся за своё дело. Осторожными касаниями окунулся в теплоту, всё глубже и глубже одним пальцем, разливая по нему дорожку из женских соков. — Все-таки, — вытянула она, маневрируя на мужских пальцах, — это грязно. — Как же так? — в тон ей прошептал он в губы. — Даже когда ты так влажно и сбивчиво дышишь мне в лицо? Он поцеловал резво и равно, интенсивнее проникая внутрь вертя ее как думается, то легонько пройдясь ногтем в чувственной глубине, так что хотелось взвыть от ожидаемой боли, которая не наступала, то мягко массировал и словно растягивал, присоединяя второй. Они, следуя своим путем, скользкие вылезали из нее и немедля растирали все соки по лону, настойчиво проходясь к верху. В последний раз он вынул из-под неё свою руку, вытягивая ту перед их лицами, в ярком свете светильников злосчастные пальцы переливались прозрачными липкими нитями. Император наконец отпустил свой взгляд с нее и сразу обратил на них, искушено пустив усмешку на один только вид. — И совсем не грязно. Обе руки опустились на ягодицы и сжали те, словно сдерживая себя в этом мире и сейчас, он опустил голову ей на плечо, маленькие волосинки стали щекотать ей лицо и лоб, однако она не смела отвернуться. Словно собака на привязи преданно ожидала приказа хозяина. — Приподнимись, — хрипло озвучил он. Акалия следовала словам, бедра дрожали от неслыханной доселе дерзости, тело полностью покрылось потом и уже было липким, однако мужскую руку это не остановило, и она твердо легла ей между лопаток. Умелые, а в этом никогда не было сомнений, руки перешли к тазу, схватив его, полностью контролируя ее движения. Акалия не знала, почему такие чуждые мужские руки и приторные слова еще не вывернули ее наизнанку, прям на этого мужчину. Видимо, коснувшись этих глаз раз, тебе суждено тонуть и тонуть в янтаре, тонуть и подчиняться. — Дыши животом, — он мягко пробарабанил тыльной стороной пальцев по ее желудку и, оседая кончиками, опустился вниз к пупку и дальше, — расслабься. Она удивилась бы, если могла, тому, как легко принимала его слова и тому, как они скользили в голову, и она беспрекословно им подчинялась. Плечи под руками оживились стальными мышцами. Мужское естество уже было почти в ней, пока она ощущала горячий жар от него. Член вошёл в неё быстро, не причинив неудобств. Что-что, а любовник перед ней был высшей пробы. Акалия поудобнее схватилась за мужчину, стараясь не запутаться в волосах, что спадали по шее и плечам. Она выверенно могла смотреть куда угодно вокруг, избегая своего навязанного любовника даже сидя на нём самом. Император откинул голову на спинку стула, его руки, покоящиеся на ней, пришли в движение — поползли вверх, уверенно очертили рёбра и остановились на груди. Вдруг он склонился к ней, коснулся губами, пропустив сотню искр по её телу и, кажется, подняв каждый волосок на нём вплоть до затылка. Акалия испуганно смотрела на творящееся перед ней и не могла живо описать или подвергнуть какими-то объяснениями. Она понимала ужас ситуации, в теле теплился томный стыд из глубин, однако чувства давали совсем другую реальность. Горячий язык приходился по всей коже, рот втягивал в себя сосок, а зубы дразниво держались кончиками за него, то мягко касаясь, то несильно, но чувственно прикусывая. Словно не было и половины её добродетельных мыслей, коим её обучали. От нового приступа судорог между ног, усиленного легким укусом на груди, она сгорбилась, сумев сдержать стон, однако промычав где-то над мужской головой. Запах шафрана ударил в ноздри, сильно раззадорив, почуяв его, она поняла, насколько сильно сплелись их собственные запахи и как от этого кружило голову. — Теперь придётся попотеть тебе. — Внезапно разрезал тишину хриплый говор. Мужские руки опустились на её ягодицы, руководя в размеренном ритме вверх-вниз. На дне живота началось хитросплетение неги, которая собиралась в клубок, тянущий свои нити по телу. Пальцы почти впивались в её кожу, благо не ногтями, движения становились активнее, что ей оставалось только успевать глотать воздух и подпрыгивать. Резче, быстрее, сильнее и глубже. Было невозможно не прочувствовать его. Невозможно не пропасть полностью. «Император всегда получает своё», — вспомнились ей наставления в тихом утреннем саду от Асли. И он получил. Горячее наслаждение перелило через край, и уже уставшей она прислонилась правителю на плечо, сдержав во рту полустон, сжав в руках ворот его одежды, сминая дорогую ткань, не чувствуя ничего, кроме пульсирующего наслаждения. Она услышала помимо быстрого, хриплого дыхания горловой, тягучий стон и почувствовала ноющую боль на бедрах от чужих рук на них, вмиг потерявших контроль. Завершение вечера запомнилось туманно. На миг Акалия потеряла сознание и очнулась уже сидя на месте императора, склонившись к спинке, вежливо накрытой смятой ею же мужской одеждой, из другой комнаты к ней вышла свита прислуги, низко поклонившись, она только успела запахнуть одеяние, когда к ней подошел старший евнух и учтиво, насколько полагало их положение, склонил голову и вздернул вопросительно бровь. Горечь снадобья разлилась по гортани. Сельдерей, мята или большое количество пряностей и масла? Гадать было бессмысленно и тошнотворно. Старческие руки не приносили боли, напротив, немного успокаивали, надавливая на живот, выдавливая из неё императорское семя, что растекалось вперемешку с её соками по внутренней стороне бедер. Акалию быстро одели, вывели из дворца, когда на улице стояла жуткая темень. Она лишь успела схватиться за вовремя предложенный рукав, как, с другой стороны, появился еще один; высокие ступени дворца, едва видимые, теперь вызывали страх и головокружение. Внизу ожидал паланкин, с гостеприимно завернутый шторкой. Ввалившись в него, она уснула под тягучую боль, что становилась все ярче и ярче, словно в голову всунули толстую, тупую спицу и хорошо ею повертели, взбивая содержимое черепа, как яйца в миске. Проснулась она под ту же боль, которая будто не переставала вовсе, хотя вчерашняя была отчасти сильнее. — Воды. Резкие шорохи прозвучали близко, быстрое топанье отдавало молотом по голове. Открывать глаза не хотелось вовсе. Губ коснулась прохлада, и она жадно припала к глиняной кружке, стукнувшись зубами об край. — Госпожа. — Тревожно прозвучало рядом. Акалия с большим удовольствием отпрянула от пустой кружки и слизала с губ последние капли. — М-х. Свет. Закройте… — Сейчас. — Захлопнулись двери и занавеси легли на окна, и где-то в соседней комнате оставалось открытым небольшое оконце, откуда в покои проливалась какая-то видимость. — Голова... — Она попыталась встать, однако, наступив на передний подол платья, упала вперед под девичий взвизг. — Все хорошо, — вымученно прошептала она, завершая свою мысль. — ...Нещадно болит. — Нам позвать лекаря? — хныча спросила София. — Нет. Налейте просто ромашки. — Или, ух, — она схватилась за виски, склонившись от давления, — ее сейчас вам не найти. Зверобой или хотя бы листья ежевики. — Мы найдем, пойдем в главное крыло и сыщем для вас все, что накажите! — Нет... — Выпрямилась она, втянув губы и сжав их зубами от боли. — Еды. С едой будет легче. Просто еды... — Она вымученно махнула рукой с боку, призывая служанку, Киира быстро подхватила ее, помогая подняться на ноги. — На улице. — Госпожа, — не унималась Софи, прижимая какую-то ткань к груди, — может все-таки лекаря. Акалия почти повисла на плече Кииры, когда обе дошли до входных дверей. — Кровь отольет с головы в живот, и... Болей станет меньше, — сморщившись, завершила она, схватившись за голову. — Ты знаешь, что скажут люди, коль узнают, что у меня такое слабое здоровье. Акалия понимала слабости своих слуг, а умело ими пользовалась, научила жизнь. Ей было сто раз безразлично и тысячу наплевать на то, что о ней скажут люди, о которых она не думала и в помине, но не еë маленькой свите. Киира медленно повела её на улицу, мягко опустив за деревянный низкий стол под крышей небольшого крытого коридорчика, перетекающего в крыльцо. Дневной свет выжег на миг зрение, и ей пришлось оттирать слезы со щёк, пока служанки семенили туда-сюда. Подумать только, ничего из вчерашнего или предшествующего её не покоробило, однако встречаемый каждый день свет солнца заставлял теперь почти что рыдать на повал. Кое-как успокоившись, Калия разглядела положение солнца и поняла, что сейчас послеобеденное время, на столе появился рис, покрытый чем-то сладким, сбоку на тарелке несколько кусочков куриного мяса. Слишком богато для их стола.  На удивление сладость, непривычная на языке, не принудила сощуриться. — «Видимо, подумала она, —повар добавил мед вместо сахара. Очень щедро.» Впервые она была рада тому, что её положение запрещает слугам садиться рядом с ней, пусть их взгляды были направлены на неё и красноречивее любых слов, однако что такое для неё чьи-то взгляды? Дворец научит не замечать рассеченную кожу и обгоревшее мясо на теле. — Госпожа, что же произошло, что вас так трясёт? — задала тревожащий вопрос молчаливая Киира. Софи испуганно взглянула на сослуживицу, сминая в кулаках своё платье. Акалия подняла взгляд с чайной пиалы, где томились листья в кипятке, на неё. Служанки сидели напротив на приличном расстоянии на коленях. Волосы собраны скромно в один пучок, ни одной торчащей волосинки или захудалой ленточки, серый образ говорил о их ещё юном возрасте и незамужнем статусе, служебные платья уже были коротки в ногах и почти полностью оголяли кисти. Она лишний раз вспомнила скромность их положения и бесполезность её статуса, а перед ней всего лишь юные девочки, почти что птенцы, что смотрят в рот кормящего. — Ничего, — добродушно попыталась выговорить она, хотя горло отчего-то в миг охрипло. Откашлявшись, она по-старому натянула улыбку на лицо и попыталась успокоить их, почему-то чья-то тревога стала греть её душу, вспомни она о своих родителях или друзьях сейчас, то впору и загрустить. — Всё хорошо. Как я оказалась в своей комнате, вы затащили меня сами? — попыталась отшутиться она. — Нам пришлось: евнухи не имеют права трогать спящую наложницу и так близко касаться её без острой нужды. А вас было почти не разбудить, они даже подумали... — На миг остановилась Софи, смотря себе на колени, опустив голову. — А, ясно. — Воспоминание кольнуло в голове. Срочное и неотложное. — Мне нужны книги об императоре и императорской семье, всё, что можно найти. — О нашей Великой Императорской семье? — Уточнила Киира, удивляясь запросу. — Да. Конечно, ей в самую последнюю очередь хотелось тратить время на это, что в прошлые свои дни она делала с большим нехотением — почти не делала. Теперь, когда нещадная тяжесть в голове напомнила ей отголосок своей родины, прохладной реки и треклятого места встречи с императорским ублюдком, весело смеявшегося и дурящего ее. Сомнений оставалось всё меньше и меньше с каждым вздохом и ударом сердца, что наполняло кровью, голову, что раскалывалась по частям, тело, что помнило власть чужого слова, и глаза, чёрные, как глубины озёр ночью, и яркие, янтарные в капризном моменте. Одни и те же, но такие разные. Скажи она Асли или кому-нибудь другому ненароком, что ей не интересна императорская династия и всё, что связано с нынешним Солнцем империи, и вообще она просто хочет поскорее избавиться от душных платьев и запертой жизни, её бы словам в лучшем случае ужаснулись до белизны лица, в худшем высекли за неуважение. Теперь, видимо, не время пришло, а оно её заставит. — Всё, что сможете найти; от начала появления до нынешнего дня, от сказок до свитков самых близких к нам. Голова, конечно, твердила о глупости её затеи, но тело... Тело всё помнило. Ему она верила и... Слишком легко. Слишком легко и просто для него и слишком тяжело, чтобы так просто принять, для неё. — Кто-то идет. — Серьезным тоном сказала Киира, смотря Акалии за спину. — Спрячьте шею, госпожа. Акалия недоуменно посмотрела на служанку и коснулась шеи, кожу обдало лёгкой болью, и она вспомнила, как её сминали мужские пальцы. Акалия резко бросилась бы в комнаты, когда Софи перегородила путь и накинула на неё шаль, что держала при себе всё это время. Она быстро повязала ту ей на шею, придав небрежный вид, подправила рукава платья и села, склонив голову и опустившись на согнутые в локтях руки, ладони которых были полностью на полу, как и подобает прислуживающей за столом госпожи. Будто то маленький шорох взмаха птиц или чей-то шаг. Акалия чувствовала это раньше всех, видимо, жизнь в лесах сказалась на её реакции. Она выпрямила спину и потянулась к гайваню, несколько чайных чаинок всплыло, над ними осел яркий оттенок напитка, уже смешавшийся с пылью. — «Поздно», подумалось ей. — Госпожа, — свита высшей прислуги склонилась перед ней, как подобает. — Эти рабы принесли скромные подарки дворца, позвоните ли вы, чтобы мы донесли их в ваши покои, уважаемая наложница? Они вновь склонились. Пока она в неверии рассматривала их: два тяжёлых сундука, каждый из которых по бокам тащили по двое, заметно уставших, и главный в этой свите с закрытыми ладонями в рукавах, что ждал её слов. Слишком вежливо, слишком не похоже на то, к чему она привыкла. Как только она решила встать, к ней вскочила Софи, учтиво преподнеся свои руки для помощи. Бедра заныли — ещё один подарок от бессонной ночи. Маленькие прохладные ладони стали хорошим якорем, сдерживающим её в этом мире и в этом времени. — Самого дворца? Повода не было. Евнух учтиво улыбнулся. — Сие есть запоздалые подарки на день возвращения его Величества, одариваемые всем женщинам, количестве в зависимости от статуса супруги. Она, оценив его слова, отошла, давая молчаливое согласие пройти в глубь комнат. Раньше такие неожиданности обходили стороной, на вещую её радость. Теперь, видимо, она хорошо себя зарекомендовала, что набитые сундуки будут пылиться у неё. Она пустила усмешку, квартал красных фонарей позавидовал бы ей — сколько подарков за всего-то одну ночь. Воистину императорская щедрость. Начался непривычный для этих мест шум. Незнакомый евнух рассматривал деревянные брусья на потолке, когда вернул свой доброжелательный взгляд на неё. — Скоро день всеобщего приветствия, его Величество, солнце Эрианстана, выйдет к народу, что соберется за вратами пантеона. Вас просили предупредить о том, что будут ожидать в первых рядах гарема. Акалия уже придумывала в голове, чем может заболеть в этот день. — Госпожа, у меня также есть письмо из дворца. Лично для вас. — Он вытянул из потайного кармана рукава небольшую бумагу, сложенную вдвое. Протянул обе руки и, склонившись, поднес её ближе к ней. Она едва не цокнула языком, поняв, что такое уважение к неживому листику бумаги может быть связано только с одним отправителем. Взяв ту в руки, Акалия наблюдала за прощанием высшей свиты. Когда мужчины покинули всех и всякий их дух растворился в воздухе, она устало облокотилась об деревянный столб, поддерживающий крышу. — Разберите всё, что они притащили. — Дав указание, Акалия направилась к забытому чайнику в попытке слегка унять раздражение и дрожь. Господи, что же ещё ему нужно от неё, что? Она ведь отыграла свою роль, а её всё тянут и тянут в это дрянное место! Разве она не смогла отплатить? За грубость, за ночные рассказы? Что же ещё? Плеснув в чашку воды, она небрежно раскрыла бумагу. Прошёл миг, пока странные буквы стали плясать перед глазами, и немного позже эти же буквы воткнулись острыми копьями ей в сердце и уронили душу в самые глубины земли. Она отвернулась, неверующе сморгнув и опустив руки. Девочки о чем-то громко переговаривались и щебетали в комнатах. Радостная Софи выскочила к ней. — Госпожа-а-а, — тихим и восторженным шёпотом позвала она, словно боясь спугнуть её, — привезли столько готовых платьев и украшений! Глаза разбегаются, а душа рвётся в пляс! — Ну и прекрасно. — Улыбнулась она. — Что-нибудь подберем тебе из нового! — Что вы! Как же мне и новое, для меня, вашей служанки? У меня всё есть, я и ни в чем не нуждаюсь. Акалия по-доброму улыбнулась дерзким и одновременно невинным словам худой, как тростинка, девочки, пока её чувства были растерзаны, словно ягнёнок стаей волков. Она держала больную улыбку и мнимую радость, неотличимую от обычного её настроения, и только сама осознавала, как её мысли штормило хуже, чем от императорского ложа. — Иди разберись с остальным, дорогая. Она судорожно пригубила воду, опустила чашку, ободок которой косо лёг в блюдце, на что она невнятно звякнула в её руках — последняя капля её благоразумия потерялась. Сжатые доселе губы оголили сцепленный ряд зубов. Невнятный звук вышел из-за них, скрип или стон сопроводился судорожным вздохом. Она сжала кулаки. Всё было ни к чёрту, всё шло в ад, она дала себе слово не плакать, не пролить ни одной слезы, и сейчас, нависнув над простым клочком бумаги, сцепив зубы и схватив до боли в руках стол, её слезы разбивались об грубое дерево, капали, словно дождь, на простые буквы, небрежно нацарапанные на бумаге. — «Жди». Жди... Простое «жди». На языке Ажарии. На её родном языке, что пробудило в ней столько чувств, что можно умереть и заново родиться здесь же. Она не поверила. Вначале и не узнала. Не узнала родные буквы, собираемые в одно слово, что маслом растаяло в памяти. А теперь рыдала над ними, скрывая свои чувства ото всех. Только одно слово, только одно слово из-под его руки, и она опять разбита. «— Мне сказали, что ажарийские женщины хороши в любви...» Ублюдок, она скрипнула зубами, склонившись к столу, всё тело было напряжено, челюсти сомкнулись, дабы ни один писк не долетел до слуха её служанок, что беззаботно перебирали одежды и счастливо переговаривались. Они её не поймут. Никто не поймёт. Все её стремления, все начинания — всё пошло коту под хвост. Её жизнь превратится в более сложное хитросплетение интриг и слухов. И вместо того чтобы разорвать эти нити, она лишь сильнее в них запутывалась, а её надежда, что стоптана в грязь, — глупое чувство, и в который раз ей об этом напомнили. Её тело принадлежало ему. Умело потакало каждому капризу, и оно же было грязнее для неё самой. Неприкосновенно. Безвластно.