Императорская Наложница.

Они услышали отдаленный говор переговаривающихся между собой. —…Принять её — это принять их условия! Одной красотой это не окупается... — Будто красота что-то в этом мире решает? — вопрошал в тон другой. — …Пусть уже оставят её себе, воистину мой сад в переизбытке от цветов в нём. — Императора можно было узнать по ленивому голосу сытого льва. — Но господин... — Да, да, знаем, Амир. — Вновь новый голос в этой компании рассекал воздух. Акалия, готовая склониться в любой момент, услышала нечто, что поцарапало сердце в последний миг. — Эти злосчастные восстания в Ажарии… — …Говорил же — это всё от того ублюдка — валивийской паскуды, которой жить осталось два понедельника. Широкие одеяния: красные с золотой нитью на рукавах, подоле и плечах; тонкая витая верёвочка с кистями на концах свисала с пояса, держа всё великолепие ближе к телу. Плотные ткани запахнули грудину правителя крест-накрест от плеч вниз, плотно обтягивая фигуру хозяина, но приоткрывая рукава и грудь. Император в окружении свиты бодро переговаривался. Мужские голоса наполнили пространство, а шаги захватили всë. Калия кинула взгляд на беседку, девочек не наблюдалось. «Значит, пали ниц», — поняла она. Рядом уже склонилась Зали. Акалия подправила шаль на голове, взмахнула рукавами и повторила жест собеседницы. — Приветствуем вас, Солнце Эрианстана, тысячу лет жизни, процветания империи и её потомкам. — В унисон проговорили женщины.  — Вот так встреча, Зали и… Камари. — Не скрывая удивления, проговорил император бархатистым голосом. К ним пошли пятеро человек из которых Акалия знала только правителя и старшего евнуха. Остальные — молодые рослые мужчины, на которых она не поднимала взгляд в присутствии владыки и Зали. Да и не очень хотелось. Акалии стало неуютно; она впервые видела такое количество незнакомых мужчин, и даже присутствие супруга – при одной мысли об этом ей было впору рассмеяться – её не успокаивало. Чёрные волосы прядями, ровными и шелковыми, спадали спереди, в то время как остальные были небрежно собраны сзади. Его расслабленное тело, которое было почти в два раза больше её самой. «Север пошёл ему на пользу», — поняла она, вспоминая императора во время их первой встречи. Вежливая улыбка и легкий интерес в уголках мужских глаз. Акалии так не хотелось быть здесь. Будто напасть какая-то, и каждый её день как последний,а вот Зали расцвела кокеткой перед новоприбывшими. — Солнце Эрианстана, мы и не могли предугадать, что вы явитесь не один, а в сопровождении благородных мужей. — Кивнула она уже им. — Мы с госпожой, — повернула Зали голову в сторону Акалии, — вспоминали нашу первую встречу и прогуливались… — она смотрела всё это время на неё, оценивающе будто ожидая, паники или страха на её лице. Акалия не видела смысла в этом, не потому как верила императорской щедрости и благоразумию, нет, а потому что ничего нельзя исправить или изменить в прошлом. А унижаться здесь — смысла не имеет. — Как интересно, — протянул правитель. — И мы решили устроить себе м-а-а-аленькую прогулку госпожа, — вытянул незнакомец из-за императорской спины. Тут Акалии пришлось поднять глаз на говорящего. Светлые волосы — «красивые», отметила она про себя сразу, — густые, аккуратно собранные и одновременно распущенные по хозяйским плечам. Высоки и рослый, в принципе, как и все из императорской свиты. Акалии были не интересны мужчины, однако не она им и проскальзывающие любопытные взгляды почти касаниями чувствовались на коже, но, как и подобает дворцовой закалке, она делала вид, что не замечает их. — Полагаю, мы с вами… прогуливаемся от одной и той же напасти... — Невесомо закрыв лицо веером проворковала Зали, опустив и подняв ресницы на императора, не в пошлом намеке, а в шутливом признании. Мужчина слегка усмехнулся, а потом и заразительно рассмеялся пока остальные придерживались легкой понятливой усмешки. — Вполне может быть. Вы скорее всего, знакомы с благородными мужами моего тыла? — Конечно, господин… — вытягивала гласные женщина, — с благородным Сириусом я имею знакомство не первый год, как и с остальными. — Она учтиво склонила голову. На удивление Акалии, мужчины наперебой стали неловко перебрасываться комплиментами в сторону Зали. Акалия молчала, рассматривая сапоги каждого из присутствующих, но чувствовала взгляд обсидиановых глаз на себе, затяжной и целенаправленный. Рядом рассмеялась Зали, видимо на очередную шутку, сказанную одним из мужчин. — Госпожа, вы очень юрки для ваших лет… — отметил басистый голос. Другой, перебив его, расслабленно спросил: — А сколько лет вашей служанке? — Не строй глазки в сторону моих девочек, негодник, — они не для потехи. — Напускно возмутилась Зали, хлопнув веером по руке. Все вокруг рассмеялись громко и бодро, когда четкий голос проговорил: — Идите вперед, братья, осмотритесь. И мужчины стали прощаться, осыпая их поклонами и пожеланиями. Акалия только успела вздохнуть как услышала обращение к ней, скользкое, но внятное одновременно:  — Ты сегодня что-то слишком тиха, — мужчина сделал паузу, намеренно ленивую, — неужто эти скромные поклоны – благодарность за вчерашний… визит? Слово «визит» он произнёс так, будто оно означало нечто совсем иное. Акалия почувствовала, как волна раздражения поднимается у неё в груди от двусмысленности императорских слов в присутствии посторонней женщины. — Благодарность Вашей милости лучше выражать делами, – она опустила голову, но не опустила голос, – а не словами, которые не имеют особого веса. — Ну не скажи… — бархат его голоса разлился в воздухе. — Повторюсь, дорогая, — растянул последнее слово он так, что у Акалии вот-вот скрипнули бы зубы, — слова твои иногда кажутся мне дороже золота. Надеюсь, сегодняшний вечер не отнимет у вас слишком много сил? — Обратился он к Зали. В уголках губ мелькнула усмешка, едва заметная, но оттого ещё более обидная — как будто он позволял себе тайную шутку над ней. Слова прозвучали просто, но под ними чувствовалось другое: прикосновение без рук. Акалия почувствовала, как жилы напряжения пробегают вдоль спины, но её лицо оставалось спокойным, взгляд — опущенным, руки — сложенными так, как подобает воспитанной женщине. — Мои силы принадлежат служению, — тихо отозвалась она, сдержанно склонив голову. Зали, уловив оттенок намёка, чуть склонила веер к губам, скрывая улыбку. Но взгляд её, цепкий и внимательный, всё же метнулся между императором и Акалией. — И… что это на тебе? — небрежно коснулся он конца ее шали. — Я предпочитаю вульгарную откровенность в твоем исполнении. Акалия замерла, но сохранила самообладание. Это больше не был намёк — это был открытый разговор любовников, завёрнутый в шёлк. Она подняла глаза, ровно в цель, в императорские, что смотрели с вызовом, в шутке. — Как прикажете, Ваше Величество, – она склонила голову, и вернула взгляд, который был далёк от покорности. — Я последую вашим словам в следующий раз. «Который, надеюсь, не настанет» — так и повисло в воздухе. — Ваше Величество, — подала голос молчавшая Зали, — думаю госпоже Камари очень даже идет это платье; синий цвет прекрасно сочетается с цветом ее кожи, а шея госпожи достаточно длинная, чтобы быть уместно подчеркнутой. Образ скромен и целомудрен. Император не прикасался к ней ничем кроме взгляда, сладкая улыбка тронула его губы, как будто он понял, что это должно было развлечь его. — Скромность всегда украшает, но поверь не её, — ответил император женщине. — И смотря на это платье…— мужская рука потянулась к нему, невесомо коснулась груди Акалии, которая застыла каменным изваянием, перед вседозволенностью и властью, что окутали. — Вы правы — оно смиренно, — подобрал он слова, задумчиво следуя по вышивке, — но видя его, — пальцы потянулись к вороту, верхней пуговице и покрутили ее, — хочется лишь поскорее снять. — Улыбнулся мужчина будто описывая какое-то изречение, а не выжигая свои намерения в воздухе между ними. Акалии свело челюсть. Она не подняла взгляда на Зали, что стала свидетельницей такого фривольного поведения мужчины, императора! И именно потому, что он император ему всё можно. Она скорее почувствовала, как та слегка взмахнула веером, видимо кокетливо скрывая свое лицо от такого выступления, развернувшегося перед ней. — Вечером придешь ко мне. Любопытно что же может скрываться за столь глухим воротом... — Видимо решил добить её перед благородной женщиной правитель, наконец отпуская пуговицу из плена и улыбнувшись. Акалия была опозорена таким поведением, обращенным к ней, в присутствии другой женщины и её служанок. Зали скорее всего, разнесет это со скоростью парящей в небе ласточки. Она не могла долго позволить себе думать. Калия слишком хорошо себя знала — страх всегда накрывает разум. Она не принцесса, не благородная дочь и даже не с этих земель, но она не таверная шлюха. Она жена императора. Пусть смешная, нелепая и не статная. Но с ногтями и зубами, и в конце концов даже свою невинность она потеряла с ним. Точнее, — поправила она свои мысли, — её у неё отобрали. И не ему, взявшему её как животное тогда, теперь с ней говорить в присутствии благородной дамы и своей родственницы сальными намёками, которые она и так терпит от него наедине. Акалия вцепилась в мужскую руку, которая уже почти покинула её, — а так хотелось впиться в неё, проткнуть кожу, дойти до вен и разорвать сухожилия. — Вы уже все видели ваше Величество. — Её голос звучал холоднее горных родников в полнолуние, — ничего нового…— она потянула его ладонь к себе, выдохнула на нее поднимая взгляд полный тихой решимости и острого безразличия, о которое можно порезаться — там, увы, нет. — завершила Акалия поцеловав кончики пальцев мужчины. Она слегка склонилась и смотрела на него исподлобья, нахально, в отместку. И он оценил, едва прошедшись кончиком языка по губе, предупреждая ее не переходить грани, которые сам и рисовал, когда ему это было нужно. Мужской голос задрожал от смеха. — Сегодня вечером придешь ко мне, — повторил он, возвращая ладонь в широкие рукава. — Чтобы я увидел всё ещё раз, и не думай дурить меня, как в пантеоне... — Пойдём, Зали, – император обернулся к ней лично за весь разговор, – нам есть что обсудить. Акалия сбросила холодный прищур и взглянула на Зали. Та, задумчиво не скрывая, заинтересованно блестела глазами при всей развернувшейся перед ней сцене. Она посмотрела в ответ, времени на слова не осталось — император уже уходил широким шагом, Зали лишь кивнула и слегка поклонилась. Акалия ответила на короткий поклон и опустилась в поясном поклоне, провожая фигуры правящей крови. Он ушёл, уводя её за собой, но оставив Акалию — с её мыслями, её служанками и обещанием, которое уже начало жечь ей ребра. Девочки сидели, опустившись к полу, пока не услышали её шаркающие шаги. — Госпожа… — недоверчиво подняли они головы. Акалия устало поднялась к ним, не скрывая этого, села за стол, коснулась чайника и сморщилась — кипяток остыл. — Что это было, госпожа? — уже встав с колен, вопрошали они. — Ничего. Случайность, повлёкшая приятные встречи, — слукавила она. Девочки стали расставлять фрукты, и мелкие сладости. Акалия же, опершись на руку и опустив голову, смотрела в сторону сада и раскидистых деревьев. Глаза зацепили чайник, в котором отражалась синева её платья. Акалия выпрямилась и потянулась к нему она посмотрела на своё отражение, неровное нечеткое, но видимое. «Молодость действительно лучшее лекарство» — подумала она, слегка склонив голову и оценивая почти ничего на коже. Старушка Эйра постаралась на славу в свое время. Она цокнула языком, опускаясь на место. — Госпожа, вам что-то не по душе? — робко спросила Софи, наклонившись. — Нет дорогая, все хорошо, — пыталась вернуть благой настрой наложница, — садитесь, отдохнем наконец вместе — А если император вернется? Нас могут отругать, госпожа. Нам не велено так… — Я велю, — настойчиво, но мягко проговорила Акалия, взмахнув рукой на пространство напротив себя. Акалия понимала, что в ней достаточно изъянов, критиковать которые можно и без искажения правды. Знали об этом все мало-мальски имеющие глаза, но... в какие игры он опять играет? Она хлебнула тёплый чай. Таких мужчин нужно избегать десятой дорогой, ведь у них есть всё от денег, силы, власти до острого ума словно пронзающие стрелы. Акалия словила головную боль, этот день еще не кончился, а уже измотал ее. — Госпожа, — осторожно начала Киира, — кажется Его величество благосклонен и очень доброжелателен к вам… — Вы предписываете ему добродетели, которых у него нет ко мне, — резче, чем нужно, отрезала Акалия, прижав ладонь ко лбу. — Может, господин вас любит? — Поддержала малышка Софи, придерживая ладонями кружку и кивая подруге. — Он ведь и вчера к вам приходил лично, одаривая своим вниманием…  — Какая наивность, — растянула Акалия. — Эта любовь дорого мне обходится, — крамольно продолжила она. «И неужели я выгляжу такой беспечной?» — подумала Акалия на слова малышки. В гареме её ошпарили как, блудливую кошку, да так, что Эйре пришлось её выхаживать денно и нощно. И она до сих про помнит, как старуха разбавляла маслом, не менее драгоценным, целебную мазь и мазала поближе к ее лицу, чтобы уродливый шрам не портил его, а оставался под волосами, да и то, ее же стараниями, — ненадолго. Она разбавляла травы в топленом масле и мазала по полгода её этим ужасом, заменяя его козьим жиром и прочей вонючей дрянью, которую только откуда-то доставала… Узнала бы она из чего делают столь непревзойдённое императорское лекарство, в миг бы разбогатела за пределами дворца, — думала наложница. — В этом мире, Софи, нет ничего дешевле мужского взора. Любят меня, пока я молода, а жизнь во дворце — это миг твоего здоровья и красоты. После близости она получает богатые дары – но это не благодарность, а метка собственности. Чем больше она ненавидит происходящее, тем щедрее император становится, словно в отместку ей, и тем сильнее её унижение. Будто она хоть раз об этом просила. Будто имела крамольную мысль или допускала намёк. Акалия задумчиво надкусила сладкое тесто не потому, что хотела, а чтобы занять себя и прервать затянувшееся молчание. Он проживает в мире собственного величия. Сказал своё и исчез. «Ему важно не наслаждение, — продолжала она свои думы. — Он мог взять её быстро, получить своё удовольствие и оставить одну, а лучше выпроводить вон. Этому высокородному гордецу важна ломка её воли». «Какая глупость», — усмехнулась она, покачав головой. — «Ей всегда давали мираж, будто у неё где-то было право выбора, но все варианты вели к проигрышу. И вели к нему». Она отхлебнула остывший напиток, терпкая заварка разлилась на языке горечью. Беги сколько угодно, добежишь ты туда, куда предначертано? Нет... Император несёт свою корону не за просто так, знала она: он хитёр, умён и холоден, и это как говорить о голубом небе или зелёной траве. Акалия очень хотела лишь одного: чтобы использовали только её тело и не тянули в те игры, что провернули с Хати. Встреча с Зали, с Дейрусом и приход самого правителя в её покои не давали на это хоть какой-то надежды. «А любовь… Любила ли она кого-нибудь? Да, — ответила она сама себе, — наверное, Хару… Какой-то светлой, невесомой любовью, что приносило радость уже от одного слова и лёгкого взгляда в спину. Хару… Как же давно это было?» — Госпож... госпожа! Она взглянула на склоненную Софи, девочки уже собрали еду и кружки. — Вечереет, госпожа, можем идти? — осторожно спросила малышка. — Да, — протянула Акалия, видимо, задремавшая. Она увидела как солнечные лучи, прощающиеся с листвой. — Да, нам нужно домой. — Она резво встала, собираясь с мыслями, которые словно рассыпались по полу. — И нужно во дворец. Ей оставалось только найди новую себя в этом мире уже не новом для нее, но также непринятом полностью. Акалии приходилось по-хозяйски командовать, пока девочки отчего-то суетились, не находили что нужно и вообще пребывали будто в необоснованном волнении. Она быстро поправила одежду и прошагала к крыльцу. Синее платье все также под горло с высокими плечами и накинутый на голову плотный платок. Киира поднесла обувь. Софи стояла и ожидала в вечерних сумерках. Время поджимало. Она рассматривала мелкий речной камень, аккуратно вложенный в земле, который преобразился в белую плитку площади. Впереди ждал величественный фонтан, широкий, с прекрасной высокой вязью на камне. Деревья, вечно живые и застывшие в своей молодости в камне, а их корни прятались в чистой воде. Акалия едва обратила внимание на это великолепие, время поджимало, только слух ласкало мягкое пение фонтана вперемешку с отголосками её шагов. Впереди мраморные лестницы. Ни страха, ни дрожи. Только спокойствие, небо уже посерело. Ей было все равно. Рядом семенила Софи, аккуратно придерживая её платье. Акалия вздохнула дворцовый воздух, в нём растворился запах курильниц, скандала и власти. Голову заполнили мысли о Зали, о, все-таки, судьбе Дейруса и о том, как бы подозвать завтра Салиха... — Госпожа. — Она подняла голову на препятствие в виде мужчины. — Доброго дня, краса дворца. — Это был Дейрус, который склонился в поклоне. — Как... вы...? — только и смогла спросить от неожиданности Акалия. Он словно ожил, сделал смелый шаг в её сторону и также склонился в поклоне, изливаясь в речах, полных благодарного раболепия или страха, она не понимала. — Госпожа Камари… — произнёс он и, как будто подбирая слова, склонился ещё ниже. — Я обязан Вам жизнью. Если бы не Ваше заступничество, не ваши руки… В его голосе звучало странное: то ли искренность, то ли нервная выучка. Он говорил быстро, сбивчиво, словно боялся не успеть высказать благодарность. — …Я так благодарен вам, — сакрально вымолвил он. За его спиной появились евнухи. Акалия остановила душевное изречение знакомого, подняв руку в рукаве до пояса. — Не стоит ваших слов, благородный муж, — она улыбнулась ему, пока видела, как за его спиной семенила дворцовая челядь, опережая, возможно, новые проблемы от случайных слов или действий. — Я несказанно рада нашей встрече и буду молить бога о вашем покое. — Говорила она, смотря на его лицо. — Я хотела о многом с вами поговорить... — Госпожа, краса дворца, — перебили евнухи, склонившись и проигнорировав чиновника низшего ранга. — Солнце Эрианстана ждет вас. — Голос главного евнуха прозвучал тихо, но отчетливо, словно скользнув по мрамору. Акалия бросила извиняющий взгляд на мужчину, что стал копошится, склонив спину в направлении, озвученного императорского приказа, из уст слуг. — Здравия вам, — мягко кивнув головой, попрощалась она. — Благодарю, госпожа, благодарю, простите этого слугу за его нерасторопность, — рассыпался в любезностях Дейрус, пока на его губах заиграла почтительная, почти рабская улыбка. Акалия уже обогнала его и вошла в высокий свод, вошла во дворец, пока он стоял, склонив спину и провожая её след. — Иди домой. — Приказала она прохладно Софи, остановившись в коридоре над шёлковыми коврами и расписными стенами. — Приду утром. Ночевать идите к слугам. — Акалия продолжила путь, не окинув взглядом служанку. Ей нельзя показывать слабость, ей нельзя быть доброй. Главный евнух услужливо склонился, вытянув руку вперёд. — Прошу, госпожа, в добрую ночь, — пожелал он с холодной улыбкой на лице. Акалия подождала, дверь перед ней распахнулась, но она не спешила идти. Она будто не должна расслабиться сегодня. Калия взглянула на него прищуром змеи. — Ты так щедр или плох в своей работе, что даже не заглянул мне между ног сегодня? Мужчина вспыхнул, младшие евнухи побледнели и опустили взгляд от мерзких и язвительных слов женщины слуге высшего императорского порядка. А она только лишь ухмыльнулась и зашла внутрь, довольная раскрасневшимся лицом раздражающего её слуги, но слуги все еще императора. Покои сразу опалили её порывом ветра и запахом сандалового дерева. Калия встала на колени в молчаливом приветствии, ожидая, когда ей позволено будет говорить. — Подойди сюда. — Услышала она приказ из глубин комнат. В потолок взлетела зелёная шёлковая занавесь, словно приветствуя её. Калия встала в середине широкого зала, не различая, в какую сторону звал её голос. — Ваше вели... — Сюда. — Повторно проговорил он, и она двинулась сквозь арочный проём. Глаза только и успели уличить плотную занавесь, широкие тахты, расставленные в середине вокруг стола над толстым ковром светлого цвета. Самого императора она увидела восседавшим за письменным столом, спиной к стене и ровно напротив окна. — Ты мне как раз нужна. — Сказал он, не поднимая глаз и размашисто расписываясь кистью на бумаге. — Ваше величество… — опустилась она на колени, когда хотела продолжить заученное приветствие. — Да-да, хватит, подойди. — Прервал её утомлённый голос. Акалия поднялась с колен и сделала несколько бесшумных шагов по мягкому ковру, пока не остановилась у массивного стола из тёмного дерева. Всё это время голова, переполненная мыслями, которые наконец осели на дно, будто освободилась от увиденного живым Дейруса, от насмешливой, но отчего-то одновременно уважительной Зали в саду, которая, видимо, не наущала императора по пути... От того, что все живы и она цела. Тело будто сбросило оковы, и она позволила себе передышку, вздохнула полной свободной грудью в середине главных покоев рядом с человеком, что опутал её жизнь. Девушка сделала шаг в его сторону, коснулась резной спинки кресла напротив, покрытого позолотой по верху, что вписалась в кожу, словно не признавая её присутствия. Император отложил кисть и, наконец, поднял на нее взгляд, в его глазах плескалась усталая скука. Волосы были собраны и, казалось, покрыты маслом? Уверилась она, услышав запах кустовых роз. Полное сосредоточение на лице и пальцы в нескольких кольцах, которые перебирали листы, откладывали их и брали следующие, а на полу лежали фолианты, стопки книг и свитки. — Иди сюда, мне как раз нужен свежий взгляд, — сказал он. Акалия обогнула стол, аккурат прошла возле книг на полу и подошла к мужчине, что резко встал, едва не опрокинув кресло, и придержал его рукой, всё так же не отрывая взгляда от бумаг. Он уступил место, а сам двинулся, прихватив несколько листов. Акалия подняла на него взгляд, всё также высок, широк в плечах, будто безразличен к её присутствию и только внимателен к документам. — Я... — в недоумении начала она, — не могу, ваше Величество, это место не для женщины… — Никто не видит, дорогая, кто здесь, — бросил мужчина, словно в шутку, отходя всё дальше. — Сядь и изучи, — уже приказал он, не оборачиваясь. Акалия взялась за листы, глаза прошлись по эрианстанским буквам. Отчеты... подушная подать? Налоговые списки от большой семьи, — поняла она. Что ей нужно делать? Она взялась за бумаги прошлого года и попыталась сравнить числа земель, усадеб, пастбищ, голов скота. Опустилась на пол, откинула платок на плечи и стала читать, не обращая внимания на смявшееся платье. Мужские шаги приближались, а она всё сравнивала налоговые отчеты трёхлетней давности с сегодняшним временем, когда император, остановившись, прошел к своему столу. — Я же сказал — сядь за стол. — Мне не положено, — проговорила она, подняв взгляд снизу вверх. — Может, — вытянул мужчина как бы между делом, — мне сесть, и ты сядешь на меня верхом, так тебе будет привычнее? Акалия встала, выпрямила платье двумя взмахами руки и улыбнулась правителю, нависшему над столом. Его руки опирались об дерево, а самомнение было до небес. Она, смотря в его глаза, села за стол, где ранее восседал он. — Этой женщине давно пора отрубить голову за ту дерзость, которой вы её наделяете. — Твоя голова мне нравится на месте, — бросил ей в обманчиво вежливое лицо он, выпрямляясь, — что поняла? — Слишком странные даны счета. — Что именно странно? — Огромные территории пастбищ, но такой незначительный налог… Здесь написано, что в прошлом году вымер скот... Но в этом, указывают число гораздо выше прошлого, даже с учетом покупки… Я прочла только за три года и недостаточно осведомлена... — Какой скромный образ, даже трогать тебя — словно коснуться запретного. Она поперхнулась от неожиданных слов, когда мужская рука потянулась к её волосам и тронула выбившийся завиток. — Моя жизнь в Ваших руках, правитель. — Жизнь — да, душа — нет. — Стоя также близко, проговорил он, скрестив руки на груди. — Душа — божественный дар, Богом данный и Им же забираемый. Вам решать, когда, Ваше Величество. — Пыталась девушка держать раскрасневшееся лицо. — Как смело и громко говоришь о таких страшных вещах, Камари. Уже не такая трусливая? — склонился император издеваясь. В её нос ударил запах роз, что витал вокруг него и теперь оседал на ней. — Нет смысла в страхе, что затмевает глаза, нет смысла в мыслях, что тяготят душу. — Посмотрим, как долго ты будешь смела. — Бросил он, отходя и, на её ужас, небрежно садясь напротив. Между ними были документы, листы, ответные книги, чернильницы, где-то перья и приторный запах роз вперемешку с горящими свечами. Обсидиановые глаза касались её везде и всюду, не смотря в лицо, проходились по телу, по закрытому платью, которое не горело и не защищало от пытливого взгляда, а наоборот, будто хлеще распыляло обладателя. Девушка тяжело вздохнула от новой пытки в старом исполнении. Она уловила на его лице всё ту же родинку под левым глазом, удивилась, как в одном мужчине могли слиться красота и ум; ответ родился в голове сразу, как только она почувствовала, как чужая нога задирает ей подол платья под столом. — Повелитель, — обратилась она, стиснув зубы. — Что вы делаете? — Веселюсь. — Бросил мужчина, даже не смотря на неё, но продолжая голой ногой подниматься к её коленям. — Вам доставляет веселье задирать подол моего платья? — И это тоже. — Ответил правитель, устремив на неё сверкающий взгляд. Он лениво развалился на кресле, оперев подбородок о кулак, локоть о подлокотник и оценивающе смотря на нее. Акалия лишь натянуто улыбнулась, опустив руку и подняв задравшиеся юбки, накрыла ими императорскую наглую ступню, что легла на её колени. Тот не повёл и бровью, лишь фыркнув в сторону, словно упрёк, что она не сделала что-то интереснее для него. — Я встретила Дейруса. — И? — Сухо бросил он в нее, листая перетянутую толстой нитью тонкую книгу. — Он выглядел… бодро, — неловко ответила она, хмурясь и пытаясь разобрать, почему числа не сходились с ожидаемыми результатами. Император опустил голову на плечо. — Он ещё придет к тебе в более бодром расположении духа. — С усмешкой проговорил он, не поднимая взгляда. Акалия вопросительно посмотрела на мужчину напротив. — Узнаешь сама, — ответил темноволосый, всё так же не глядя на неё и вытягиваясь. Его голос прозвучал тягуче, а пальцы, тяжелые и украшенные перстнями, легли поверх стола. — Покои только перестали топить из-за весны, однако в тебе так тепло. — Проворковал он, словно говорил только о погоде, пока его нога окончательно не вытянулась и не достигла почти самого её лона. Акалия пропустила мимо ушей двусмысленность его слов, хотя от этого человека и этого положения смысл был только один. — Вы можете поставить и вторую ногу на меня, Ваше Величество, это будет тёплой благодарностью, — вернула его вчерашнюю шутку Акалия, едва натянув улыбку и опуская взгляд к бумагам. Она почти положила их на деревянную поверхность, когда почувствовала, как чужая нога отползла и углубилась в её бёдра, аккурат проскальзывая через ткани. — Хочешь отделаться меньшим и оставить меня в дураках, снова? — Улыбка так и сквозила в его голосе, что её можно было схватить в воздухе. Калия положила листы и вежливо заломив губы, повторив за ним, склонила голову слегка вбок. — Я не могу, даже если постараюсь, Ваше Величество. Он хмыкнул, развалившись окончательно в кресле, скрестив руки, прикрыл глаза, впадая в дрему. Калия скользнула взглядом по нижним листам, когда наверху стопки увидела едва различимые буквы. Остановилась, вернулась к стопке глазами и внимательнее прочла. Горло сжалось, дыхание на миг прекратилось. Отчёт от стороны низшей прислуги, от стороны её некогда укрытия. Акалия медленно проходилась по буквам и цифрам на концах, перечитывая вмиг ставшие родными строки. Зерно… Бараны… Картофель и масло… Воспоминания вернули её к скудной пище, которая оставалась во рту легким вкусом свободы, хотя не ей было жаловаться сейчас. Но числа… Она взяла первый лист, стараясь дышать ровно, пока её внутренности сжимались в комок от императорской навязчивой близости и…отчёта о прислуге. Калия выдохнула. Тяжело, как и всё в этом месте, прошлась глазами по листку, где буквами такими небрежными и неказистыми была расписана жизнь знакомых ей людей. Пять баранов в месяц, из которых получали только двух… — Хах, — усмехнулась она. «Какое скотское враньё. Какое гадкое и…» — ход её мыслей прервался движением императорской ноги, что была между её ног, будто лишний раз напоминанием от самого хозяина: «я здесь». — Знаешь, что это за люд? — тихо спросил он с закрытыми глазами. — Что за семья? — кивнул на листы перед ней. — Не имею и малейшего понятия, Ваше Величество, но кто-то из высших чиновников точно. — Это семья императрицы, —доверительно сообщил правитель с мнимой лёгкостью. Акалия, в молчаливом шоке, сменившемся страхом, опустила листы и натянула на лицо самую лживую из всех улыбок. Император, открыв глаза, рассмеялся, его дыхание обожгло её на расстоянии. Он собрался и выпрямился в кресле, сверкая наглым и своевольным взглядом. — Я не знаю, зачем я здесь и не знаю, какую цель вы… — надавила она, — преследуете, повелитель, однако я знаю, что не мне быть здесь и не мне дозволено держать в руках эти бумаги. Император, Зали, Дейрус, её родина, так ещё и императрица с семьёй, всё будто валится на её голову сегодня, и не знаешь, чем начать и что закончить! ‎— Уже струсила? — продолжая издеваться, выплюнул он, лукаво щурясь. ‎— Что Вы задумали? Словно издеваясь хмыкнул вопросительно собеседник, откинув волосы с шеи. ‎— Хотите использовать меня, как с Хати? Просто скажите, что мне ожидать, — смиренно вопрошала девушка. ‎— С чего ты взяла? — Книга, схваченная длинными мужскими пальцами, легла на висок, а улыбка, родившаяся на лице, была холоднее лезвия, что протыкает грудь. Сердце стучало так громко, что, казалось, он слышал каждый удар — отсчёт последних мгновений её безопасности. Акалия знала его так, как нужно знать хозяина в тёмном лесу, в который намереваешься идти. И если в лесу есть волки и медведи, значит, нужно уметь различать их следы, а следы были. ‎— Много ещё можешь обо мне сказать? — Продолжал наседать мужчина. ‎— Только то, что скажете Вы, Ваше Величество. И Вы обещали мне, что ответите на мои вопросы. — О, точно, ты ведь не с пустыми руками, птичка, — проговорил император низким, чуть хрипловатым от вечерней усталости голосом. Неожиданно его нога покинула её, и Акалия выдохнула от этой свободы, когда уже остывшие ткани легли вновь на бедра. — И что же ты хочешь узнать? — промурлыкал он, направляясь к ней. Акалия видела наигранность в мужском голосе, жестах, даже в шелесте одежд, но не придала этому внимания. Она набрала в грудь воздуха. Три вопроса, томившие её. Не много и не мало. Правитель приблизился, скрестил руки на груди и смотрел на нее расслабленно с высоты своего роста, упёршись о стол поясницей, выжидая что-то, что его в любом случае рассмешит. — Почему ваши глаза переливались золотом? — начала девушка твердо, смотря только перед собой. — Почему рядом с вами ломается воля, а потом нескончаемо болит голова, — вспоминала она свои столкновения с той странной головной болью, что в первую их встречу, что в последнюю. — И… почему на вашем теле нет ни единого шрама? Хотя я помню… — подняла она свои глаза на него, — что лично лечила вас, правитель. — Ты не отплатила мне за чиновника, — напомнил он, скорее пытаясь накрыть её слова своим, нежели ограничить свою милость уже отжившим случаем. Акалия резко дернула ногой от напряжения, делая вид, что поправляет складки платья: — Ваше Величество шутит? Разве милосердие требует оплаты? — С тобой только так и приходится. Молчание повисло над ними. — Золото в глазах… — глумливая усмешка родилась на его губах. — Это печать. Знак крови, что течет во мне. Ты читала сказ о красавице Розалии и Драконе? — Он опустил голову к плечу. Акалия кивнула головой, неуверенно закусив губу. — Можешь запросить ещё в главной библиотеке, — вытянул он, касаясь её собранных волос, приходясь ногтем по резной деревянной спице в них, — с моих слов, конечно, — усмехнулся он взглядом, приходясь по линии девичьей шеи. — Что касается твоей головы, — продолжил мужчина, вытягивая спицу из женской прически — аккуратно, не цепляя ни одного волоска, как умел только он. — Это дар императорской крови, я могу… влиять на волю. А воля ломается… Потому что люди чувствуют силу, что сильнее их собственной. Это не боль, дорогая. Это осознание своего места. Волосы распустились, мгновенно скользя и опав на спину и плечи, пока холодные слова из императорских уст витали над ней, как шипение змеи. — Так тебе идет больше, чем вид женщины в трауре. Акалия следила за ним, как за зверем, что может перегрызть ей шею, но не смея отвернуть взгляд от такой величественной красоты хищника, оказывавшего внимание ей, что казалась, а может, и была, загнанной в угол дичью. Он заговорил о финансах управляющих провинциями, но его собственный взгляд скользил не по бумагам, а по линии её закрытого горла, останавливаясь на пальцах, которыми она робко держала верхний лист. Акалия пыталась отвлечься и глазами перечитывала другие документы, что лежали снизу, чувствуя, как тепло от тела напротив смешивается с собственным холодным напряжением. Чиновничьи доклады о землях, о провинциях и людях, там живущих. Донесения главных слуг, кухонные счета и счета странствующих торговцев… Его заигрывания были грубы и прямолинейны, как удар топора. Он явно пытался отвлечь, перепрыгивая с темы на тему, сбить с толку, насладиться её смущением. Или?... «Он наблюдателен», — высеклось у неё под кожей. Строптив в плотских утехах, но, когда дело касается мыслей, медленных, истомных, то не ведёт себя так, он не ласкает тело на расстоянии и не раздевает взглядом. Дышит спокойствием, а выдыхает животной похотью, сверкая в глазах страстью, но не запугивая, выжидая, как на охоте… Что-то не так, не похоже на него, думала она, пока сидела за императорским столом, перечитывая документы. Император ничего не ответил, лишь наблюдая за ней, думая о своём, и это было бесполезно. — Шрамы… — задумчиво протянул он, вынимая прядь из всех её волос, — в этот миг его зрачки вытянулись, а золото в них вспыхнуло, словно расплавленный металл в горниле, — откуда ты знаешь? Может, на моём теле они всё ещё есть, не хочешь проверить? — Стоило ему посмотреть в глаза девушки, как её расширились, и та вскочила, едва не стукнувшись с ним лбом и не откинув кресло. Акалия пропустила мимо ушей очередную пошлость с его стороны, не желая теперь отходить от страшащего её зверя ни на шаг, стоя, полностью завороженная им. Мужчина в миг растерялся, не показав этого, быстро пришел в себя, чтобы смутиться и растеряться сильнее от прямого карего взгляда, что переливались лёгким сиянием в свете свеч и фонарей в его покоях. Акалия приближалась и приближалась, замерла почти перед его носом, без намерения соблазнить или в страхе. Она наблюдала за ним, как писатель наблюдал за бумагой, на которой ему предстоит излить свои мысли, взглядом, полным решимости и пылающего любопытного блеска, что оживлял почти все вокруг нее. Девушка подняла руки, едва взмахнула пальцами, остановив себя от касания к мужчине, открыла и закрыла рот, что-то думая в своей голове. — Ваши зрачки… словно у кошки, — выдохнула она, рассматривая каждую его ресничку и каждую вкрапинку, смущая мужчину. Он мог бы толкнуть её, мог бы рассмеяться, но правитель не мог сделать ничего из этого, словно одурманенный ее таким близким присутствием, будто боясь спугнуть мираж. — Я заметила это раньше, но… — остановила ход своих слов она, словно проглотив ненужные изыскания сейчас. — Как вы видите? Я знаю, что звери видят в темноте лучше, чем люди, — прошептала девушка, рассматривая его глаза сбоку, стараясь ухватить известные только ей мысли. — Вижу лучше людей… чувствую тоже, — только и смог он ответить скупо и сдержанно, пока нос забивался ароматом женщины вблизи. — Что вы чувствуете, Ваше величгество? — Как завороженная спросила девушка, не смея моргнуть. Император мог подумать, что она дразнит его, но от Акалии ожидать женских шуток было бы слишком самонадеянно даже для него. — Всё, дорогая, — выпрямился он, разделяя их холодным расстоянием. — Слышу твоё стойкое сердцебиение, дыхание двух евнухов у дверей, что почти уснули, различаю шорох птиц за окном и слышу, как текут твои мысли. Чаще вижу страх в тебе… и иногда ненависть, которая слаще всякой страсти. — Улыбнулся император крамольной улыбкой искусителя. Вполне в его духе. — Это невероятно, — сакрально прошептала Акалия, не опуская своего пытливого взгляда. — Ваши глаза изумительны, и в золоте, и во тьме… Правитель следил за ней, пока по телу разливалось незнакомое чувство от слов, которые были произнесены так, что не стоило долго думать — хозяйка не следила за ними, и оттого они были честными, прямиком из души. «Ты хоть понимаешь, как это звучит?» — вопрошал он мысленно. Рассмеяться и отпрянуть от отравляющей его девицы, что оплела его своим присутствием? Или наперекор смущению коснуться её, содрать ткань такого скудного платья, прижать к стене и втянуть в глубокий поцелуй под горящими фонарями, чтобы его не менее горящие глаза навсегда запечатлелись перед ней, как и её непривычный образ строптивого наблюдателя, который почти касался его и мог залезть ему в душу сейчас, стоило только повелеть ей. Но он ничего не сделал из того, что рождало воспаленное сознание от томительной близости, от неё, что была рядом: сделай шаг — и протянешь руку; зажми — и услышишь женский стон или хруст костей. Он выжидал, питаясь её вниманием таким редким, что становилось смешно и легко одновременно. — Не пожалеешь о своих словах? — вопросил он, нависая и положив руку ей на шею, слегка оглаживая большим пальцем голую кожу. Ироничная и безответственная на первый взгляд манера, выражала мужские намерения, задумчиво плескавшиеся в глазах и полностью игнорируемые девушкой что их вызывала. — Значит, вы слышите мысли? Даже как кровь течет в чужих жилах, в лесах вы наверняка ориентируетесь лучше, а в бою — и подавно… — перечисляла она будто сама себе, опустив глаза в задумчивости. — …Воля… — прошептала Акалия, поднимая наконец глаза на предмет своих дум. — Тоже… Она вздрогнула всем телом, мужская ладонь аккуратно огладила ей бок, притягивая к себе. Губы накрыло теплом, раздвинутые мужские колени отдавали жаром. Только она между них, запах роз вокруг и горящие в мареве золотые омуты впереди. Калия потянулась к мужским предплечьям, стараясь либо сдержать натиск, либо удержаться самой, пока чужой язык осторожно, будто боясь спугнуть, хозяйничал в ее рту. Мужские руки легли ей на талию и невзначай сжали, на что она вздрогнула, и они же резко ее отпустили, извиняясь, оглаживая. Поцелуй продолжался, жадный доселе император, который пылал страстью, боялся теперь спугнуть в своих объятиях девушку, что слабо трепетала, но была податлива, как мягкое тесто, и это распаляло сильнее. Акалия потянулась ладонями к мужской челюсти, огладила ее с двух сторон, послушно отклоняя от себя, и как только плен императорских губ прекратил настиг, она глубоко вздохнула сладкого воздуха, раскрывшего грудь от благовоний, роз и мужской близости. Слишком высок, величественен, красив, слишком силен и слишком опасен. Стоило ослабить бдительность. Холодели ладони, хотя вокруг было так горячо — кожу стягивай или в воду окунайся. Тишины на двоих слишком много – они давятся ею, как тиной. Вязкая сладость от поцелуя стынет жиром на корне языка. ‎Сквозь тишину Акалии кажется, что его дыхание звучит громче шума битв, громче раскатов грома, громче волчьего воя в лесу. Их накрывает странное чувство из смеси сытости и голода одновременно, от чего сводило челюсть. — Ваше Величество обещал быть моим учителем, а не искусителем, — сказала она, дыша его присутствием. Ни капли неловкости, ни капли смущения, лишь строгая собранность, прямой взгляд, будто не он держал её секундами ранее и не слышал быстрое биение сердца, что говорило ему больше, чем её язык сейчас. — Может быть… — уклончиво ответил он, выравнивая склоненную к ней спину, — …искушаешь меня ты? — Нужно закончить начатое, — как бы между делом сказала Акалия, подходя отчетам. Они замерли на секунду рассматривая друг друга. Снисходительно улыбчивый правитель и ставшая в миг холодно-вежливой Акалия. Мужчина надел маску возвышенного безразличия и сквозь смешок произнес: — Какая прилежная. Прямо радует сердце, но не трудись так, бумаги никуда не денутся. — Это малость, которую я смогу сделать для Вас, разве Вы не говорили, что устали? — откидывая волосы, которые свисали вперед, за спину проговорила она. — Для утех мужчина никогда не устаёт. — Ответил правитель с непоколебимой уверенностью человека, который всегда получает что хочет, хотя кровь в нём так и кипела, но он сдерживал себя дабы не спугнуть мгновение, позволяя только предупреждающие взгляды, которые она, впрочем, не удостаивала вниманием. Акалия игнорировала его слова, погрузившись в изучение отчетной книги и опустившись на место. Страницы шелестели под её пальцами, а в воздухе, густом от запаха сандала и роз, витала пошлая, навязчивая нежность, что исходила от императора. Господская ладонь, привыкшая повелевать, потянулась к ней — привлечь, притянуть, сжать в объятиях, что теперь точно будут предвестием занятий любовью. Но жест замер, наткнувшись на её осмысленный, лишенный и тени страха взгляд и вопрос, сорвавшийся с губ: — Кто много знает, долго не живёт, — усмехнулась она сама себе, — но, всё же, повелитель, сколько Вам лет? Император замер, рука осталась в воздухе. — Что? — не веря своим ушам, переспросил он, бархатный голос потерял свою ленивую уверенность. Акалия подняла голову от бумаг, её взгляд был прямым и ясным. — Сколько Вам полных лет? — Камари, — в мужском голосе прозвучало неподдельное изумление, смешанное с иронией. — Ты не знаешь, сколько лет твоему супругу и императору? Действительно?.. — вопрошал он. Слава самого молодого покорителя и императора, видимо, не дошла до неё, живущей бок о бок с ним, делящей постель и ночные разговоры. — Я твой супруг уже пять лет, — начал он с напускной суровостью, пытаясь скрыть неверующую улыбку, что тянулась на лице против его воли. — Четыре года, — тихо, но твердо поправила она его, скрепив пальцы рук. — А, это, конечно, ты не забудешь, — усмехнулся он, но усмешка вышла странной, почти растерянной. — Господин, — она прошептала так, что это заставило его проглотить сотню приготовленных язвительств. — Эта ничтожная женщина сама не знает, когда родилась. Отбелит ли это меня? — добивая его, неловко улыбнулась она. — Умеешь удивлять, — только и смог выдохнуть он после паузы. — Отчего же ты не знаешь, сколько тебе лет, если я давал указ на твое восшествие супругой? Она нахмурилась, будто припоминая то, о чем он говорит. — О чем Вы? — Камари, ты просто... невероятно... — будто отчаявшись найти понимание в её глазах, смирился мужчина, скрестив руки на груди и подняв голову к потолку. — Разве ты не говорила, что родилась в день солнечного затмения? — Д-да, — неуверенно ответила она, — мать сказала мне что-то такое... — Амир рассчитывал эти года, он же писал твой указ о даровании ранга, спрашивай у него. — Х-хорошо, — неловко прокашлялась она, — а ваши годы? — осторожно вопрошала, разглядывая его. Мужчина взглянул на нее сверху вниз и покачал головой. — Двадцать пять. — Двадцать пять лет?! — Глаза Акалии неподдельно округлились, а губы приоткрылись от изумления, она чуть не вскочила с места. — Вы… Вы так молоды для этих стен… Император прыснул со смеху, потом и вовсе звонко и громко рассмеялся. Его смех рассек торжественную тишину покоев, заставив вздрогнуть зелёные шёлковые занавеси. Он коснулся указательным пальцем листов, аккурат самого верхнего на стопке справа от неё, где были расписаны счета на мясо для праздника. Она сглотнула: на день рождения императора. Двадцать седьмой день последнего весеннего месяца… Акалия, не сдержавшись, бросила взгляд на другую стопку, где на самом верху покоился лист, который она уже могла продырявить взглядом, — лист о счетах низшей прислуги, что больше тяготил сердце и интересовал думы. Император же не смог ничего ей ответить — ни вставить колкость, ни пожурить. Будто боялся разбить, распугать это искреннее, детское удивление на её лице, которое вытянулось от новости, известной каждой собаке в империи и за её пределами. Он оценивающе прошёлся взглядом по ней. — Не помню, чтобы ты была старше меня или сверстницей... — продолжал разглядывать он супругу, перебирая что-то в голове. — Правда? — задумалась она, на мгновение уходя в себя. — Не боитесь, что я могу все-таки оказаться старше? — пошутила Калия, склонив голову к плечу. Он снисходительно покосился на неё, будто в ответ на ерунду, которая сейчас вылетела из женских уст, и глядя на них двоих, даже не стоило гадать, кто старше. — На что ты намекаешь, птичка? — он наклонился к ней. — Хочешь, чтобы я называл тебя тетушкой? Она сдержала лицо, не позволив себе ни смеха, ни улыбки, хотя щеки и покрылись предательским румянцем, а губы сжались в упрямую линию. — Может, старшей сестрой? — вдруг серьезно предложила та. Он выпрямился, вздернул изумленно бровь и только проговорил: — Ты… Надеюсь, мой дворец не рухнет от твоих слов. Акалия рассмеялась, сперва сдерживаясь, а потом все громче, почти хватаясь за живот, затряслись плечи, и слезы выступили на глазах. Император подождал, пока её смех не пошёл на убыль и не осел мягким эхом в высоких стенах, и лишь тогда склонил голову к плечу. — День затмения… — протянул он, и его пальцы сами собой потянулись к её волосам. Он схватил прядь, длинную и мягкую. На его плечо упала собственная, иссиня-черная— словно ревнивое напоминание о разнице между ними. — Правитель, позвольте наглость этой женщине, задать вам ещё один вопрос? — Она посмотрела на него, и в ее глазах снова вспыхнул тот самый пытливый огонек, что сводил его с ума. — Как Ваше имя? Слова окатили его холодной водой, а уголки губ дрогнули в едва заметном оскале. — …То, что было дано вам матерью. — Рассекая тишину, вдруг опустившуюся на их плечи, закончила девушка. — Ты не в том положении, чтобы меня это спрашивать, птичка, — изменившись в настроении, прошептал он.— Женщина, что не знает возраста своего супруга и день его рождения, теперь, оказывается, не знает и его имени? Чудно тебя учили быть женой. — Вертя прядь на палец, завершил он, остужая её любопытство. Понимание власти и подчинения, словно покрывало, накрыло их; оно было привычным, ожидаемым и понятным для обоих. — Простите эту женщину, Солнце Эрианстана, — Акалия извиняюще склонилась перед ним, накинув холодную стать и вежливость, будто не минутами ранее они смеялись почти в унисон. Он расслабленно улыбнулся, опустив её волосы. — Ну? — спросил он, его голос прозвучал глухо. — Что скажешь, мой «свежий взгляд»? Акалия выпрямила спину, собираясь с мыслями. «Обкрадывают. Продуманно и нагло. Приписывают падёж скота и несуществующие потери урожая». И это было ясно даже ей, как белый день. «Господи, — почти взмолилась она, листая отчётные книги и видя такие несостыковки в счетах, что приходилось думать, не она ли бредит, — не делайте это хотя бы так нагло». «Длинные одежды опутывают ноги, а длинный язык — шею», — вспомнила Акалия, закрывая налоговые книги императорской семьи, и то, что правитель сразу высказался о том, чьи деньги она считает, — не что иное, как проверка. Она даже не допустила мысли, зачем ему это, не её ума дело, и покорно надела на себя это воззрение. В который раз натянув самую вежливую улыбку нарочито, мягко посмотрела на супруга. — Я не поняла ничего, мой правитель, эта женщина только отняла у Вас столько времени... — Совсем? — будто и не поверив нисколько, вздернул бровь собеседник, рассматривая её кончики волос, вновь зажатые в пальцах. — Совсем. Эта женщина лишь отняла драгоценное время Солнца Эрианстана. — И вправду, мы ведь могли заняться более интересными вещами. — Не скрывая пошлость в голосе и намерениях, проговорил он. Акалии, видавшей виды, оставалось только держать улыбку на лице. — Вы правы, император. — Что там по времени… — Не успел он договорить, как в дверь осторожно постучались два раза. Акалия вопросительно посмотрела в сторону звука. Пока императорская фигура рядом выпрямилась, разминая шею и, видимо, намереваясь покинуть её. — С тобой время всегда ускользает из-под пальцев, — слащаво вытянул мужчина, уже пребывая в других думах, где Акалии, на её радость, не было места. Она встала из-за стола и поклонилась вслед уходящей фигуре: — Для меня честь разделять с Вами эти мгновения, мой повелитель. — Ага, конечно, — тихо бросил он с другой комнаты. — Ты свободна. Она опять поклонилась императорским словам и прошагала в сторону выхода, пока рой мыслей жёг изнутри. «Сказать или нет?» С каждым её шагом она чувствовала себя между молотом и наковальней. И каждый шаг, что приближал её к выходу, был шагом, что отдалял от мест, ставших родными. «Скажи или молчи и уйди уже восвояси!» Она коснулась деревянной ручки, большой, соответствующей огромной высокой двери. Акалия слышала за ней тихие переговоры евнухов, шаги новоприбывших, что подошли встретить её. Пальцы прошлись по гладкой вертикальной ручке, а она всё раздумывала, мечась мыслями от одного к другому. — Правитель, — громко воззвала Акалия, так что была уверена — он её услышал в самых дальних покоях. — Хорошему хозяину следует хорошо относиться к слугам, — дерзко продолжила наложница, от осознания тягот и притеснений, испытываемых низшими слугами, знакомыми ей людьми. — В тех бумагах, — она запнулась, не услышав ничего, но спиной почувствовав тяжёлый взгляд, — что лежат на самом верху слева, может быть сокрыта неправда. Тишина накрыла их вновь, и Акалия потянула дверь, выходя к ожидавшим евнухам со спокойным сердцем и чистой совестью перед собой. Выжить среди стольких перемен ей, конечно, нужно было постараться, да ещё постараться не навлечь беду на себя, когда в омут бед её все тянут и тянут. Величаво, чуть отстранённо, но не заносчиво она кивнула старому евнуху — важнейшему, как помнила из рассказов Асли. Тот поклонился и сразу же сел перед ней на колени, касаясь низа живота, сбоку подошли прислужники, протягивая обеими руками глубокий бокал со снадобьем. Акалия вздохнула и задержала дыхание, глотая густую жижу, что должна была осесть на языке маслянистым послевкусием ещё на час, и продолжала свои думы. Знание всё меняет, и эта истина очевидна. Она прошлась кончиком языка по губам, слизывая осевший на них напиток; протянутые руки прислужников вмиг исчезли. Что-то надвигается, и ей не нужно быть чиновником, чтобы это понимать. Что-то, в чём Акалия не хотела участвовать даже приближаться. Знать это и притворяться, что это не так, — как стоять на краю пропасти и не замечать её. Что император, что она — оба шли с намерением обмануть, изловчиться и выкроить свою выгоду, но оба это отставили. Благочестивая чушь между ними уже неуместна, они слишком хорошо знали друг друга и понимали это оба. А она лишний раз убедила, сама этого не желая всем сердцем, что умеет читать и понимает основы хозяйства дворца. А что император сделает с этим? К чему он посадил её за своё место и всучил документы своих родственников? Чего добивался? Старческие руки закончили давить на низ живота и прошлись по внутренней стороне бедра, выжидая минуту; лишь тепло девичьей кожи оставалось на его руке. Акалия едва опустила взгляд на евнуха перед ней: старые, выцветшие глаза смотрели так, что она не могла ни прочесть, ни понять. Тот встал, расправляя своё одеяние. Заря начала осветлять небо, разбавляя его черноту в серый, и только последние звёзды отживали свою ночь, прощально светя. —  Госпожа, пройдемте, — склонились слуги, указывая идти по коридору, где красный длинный ковер поглощал любой шаг, а мысли кружились под высокими сводами. Акалия распрямилась — хотя и без того ровная спина ныла от бессонной ночи, — подняла голову ещё выше, так что не видела ничего под ногами, и откинула волосы с плеч легким взмахом руки. На лице — холод и стойкость, а под ними — страх и тревога, уже ставшие её вечными спутниками. Будто она не поняла его. Будто не знала, что он специально подстроил встречу с Дейрусом прямо у входа! Её высокочтимый супруг лишний раз напомнил ей, кто она, и получил еще одну возможность дергать за ниточки, как тряпичную куклу. Акалия слышала тихие шаги сопровождающих в мягкой обуви, пока сама кипела от ярости, что бродила внутри и превращалась в тревогу, — тревогу, приправленную словами правителя о намеченной встрече с Дейрусом. Ему она, конечно, не верила; в этих стенах она не верила даже себе. Здесь вера — слишком дорогое удовольствие. И эта истина тоже очевидна. Ничего не даётся легко, и... он всегда добивается того, чего хочет. «Тоже очевидно», — закончила мысль в голове она, пока ухмылка ненароком искривила губы. «Императорская щедрость», — припомнила Калия свои слова, когда пыталась вымолить у него снисхождение для невинного человека. Хах, как же! Убить он всегда успеет и не скрывал этого никогда. Чёрный проницательный взгляд, сам по себе ничего не значащий, — и даже его она научилась читать сквозь страх, сквозь отторжение, пересилив себя. Когда этот мужчина улыбается, значит у него в голове возникли самые зловещие мысли, а возвышение и унижение идут рука об руку от этого сладострастника. Створки дверей широко распахнула стража, она едва скользнула взглядом по устрашающим лицам бывалых воинов и двинулась прочь от императорских покоев, дальше и дальше, где дышалось в разы легче даже сырым утром. Мраморные ступеньки, величественный сад, тёмный, покрытый лёгкой дымкой тумана, что рассеивали пока ещё скупые лучи раннего солнца. — Госпожа, паланкин ожидает вас. Акалия взглянула на старика, что услужливо склонился перед ней. —  Могу ли я, — хрипло начала она, остановившись и прочистив горло, — пойти пешком? — На вопросительно вздёрнутую бровь она добавила: — Я легче усну, если немного устану. Старик поднял сложенный на животе рукав и взмахнул им, когда прислужники появились перед ней. — Вас проводят, госпожа. Краса дворца, — разлился в прощании старик, склонив перед ней спину, — всех благ вам. — Лёгкого дня вам, — добро пожелала она, слегка кивнув и продолжая путь, опустив ладонь на вытянутую руку в рукаве одного из евнухов, пока другой держал её подол. «Онемела ли в ней печаль по родине?» — думала она. «Нет». Акалия слегка встряхнула головой: здесь, в предрассветных лучах нового дня в чужой империи, она понимала, что её родина не сохранила своё величие и не смогла влить это величие в её кровь. Она скучала по родне, друзьям и знакомым, лесам и ажарийскому небу и звёздам, но не знала ни одного короля, ни чиновника. И всё-таки, как же они могли проиграть войну? Как? Ей ещё нужно подумать об этом. Калию холодило от сомнений и дурного предчувствия. «Нужно быть тише воды, ниже травы», — понимала она, но при этом держать нос по ветру; а в ней было слишком много сомнения, которого не должно быть, которое ей уже не к лицу. Лёгкий порыв ветра освежил её сырым утром, птицы уже заливались утренним пением; где-то тут и там мелькали юркие ласточки. «Но что ты можешь, Акалия? Что? Что может Кайли или Калия? Что может Камари?» — Она только уверилась в себе, едва-едва стала понимать что-то в этом ещё необузданном и новом для неё мире, куда её вволокли насильно. Она выросла, давно не ребёнок и не девушка, но взрослой становилась сейчас. И всё-таки надежда — залог глупцов. Её жизнь просто-напросто и прямо зависит от императорского милосердия, веселья и страсти. Ей ещё нужно подумать и об этом, а пока насладиться покоем и свободой, пусть и мнимыми. Она вздохнула, глубоко спустившись с последней ступеньки; младшие евнухи быстро семенили к паланкину, переговариваясь с другими сослуживцами, пока Акалия зашагала в сторону сада — сырого, но уже пробуждающегося. Как же стремительна и беспощадна жизнь, не прощающая страхов, излишества, бездействия и трусливых поступков, а она просто не хочет полагаться на счастье, которое может исчезнуть в любую минуту. Её положение ничем не отличимо от росы на траве. Она только опустила взгляд — уставший, смиренный, но холодный, и в тот же миг его поймали зелёные, в отблесках солнца тёплые глаза Салиха, что, прижав руки, склонился перед ней в приветствии. Акалия улыбнулась на его настороженный и взволнованный взгляд; его приветственные слова она не стала и слушать. Едва вытянув руку, он протянул свою и склонился перед ней, успев кивнуть слугам позади. Акалия привычно опустила руку на его локоть. —Пойдем домой —устало выдала она, крепко хватаясь за него и за себя.