Императорская Наложница.

— Ты и без того редко захаживал, а теперь и вовсе пропал, — отметила Акалия, остановившись, пока евнух почтительно склонился, чтобы высвободить ткань её платья из цепких веток куста. Выпрямившись, он позволил себе короткую, чуть виноватую улыбку. — Госпоже одиноко? — Как видишь, скучать мне не дают. Вся нарасхват, — отрезала она и сильнее вцепилась в его подставленную руку, будто ища опоры не столько на извилистой тропе, сколько от холода, подступавшего из глубины еще темного сада. Они прошли несколько шагов в молчании, которое было красноречивее любых слов. — Как… вы? —выдохнул парень, вложив в два нервных слова больше, чем они могли в себя вместить. — Бывало и получше, — устало ответила Акалия. — Всю ночь перебирала бумаги. Глаза словно те листы — сухие, и все в мелком почерке. — Госпожа, — тихо усмехнулся Салих, и в его голосе прозвучала привычная нежность. — Вы невероятны. Только вы можете, проведя ночь в высших покоях, оценивать её. — Время от времени, заходи к нам. — Устало попросила девушка, обходя дикую колючую сливу. — Знаю, череда чиновничьих собраний и Великий праздник на носу, но все же… Девочкам скучно, — она бросила на него взгляд, в котором мелькнула искорка обычной, неимператорской жизни. — А ты, хоть и выглядишь старше, но все же их сверстник. И тебе полезно отдыхать, пусть и в нашем бабьем царстве. Парень залился румянцем, отводя глаза. — Мне не подобает… часто мелькать перед вами, госпожа. — Отчего же? — она уже собиралась отодвинуть нависшую ветку, но его рука на опережение коснулась той, убирая преграду. — Моё положение… запрещает мне, — неловко замялся он, — находиться рядом. Только благодаря Асли, что вымолила для меня эту награду, я ступаю с вами рядом, Краса Дворца. — Положение? — Акалия нахмурилась. — Ты о том, что должен работать в пределах стен дворца не выходя? Они снова остановились. Акалия задумчиво отвернулась, глядя в сторону темнеющей аллеи справа. — Поняла… — Это в малой степени, госпожа…— Испуганно рассыпался в неловких объяснениях евнух... — Я просто не могу, мне не положено вот так… бывать рядом. — В чём тогда дело? — она повернулась к нему, и её взгляд стал испытующим. — Тебя тяготит наше общество? Или я? Под её прямым и смущающим взглядом Салих сначала закашлялся, потом отвернулся и в неловкости почесал шею. — Я… не могу этого сказать… Вот так. — Тогда скажи по-другому. — Не унималась наложница, пытаясь выловить что-то в лице евнуха. — М-м-м… — что-то промычал он, когда она сделала шаг наступающе. — Тогда напиши. — Вновь предложила она, склонив голову в бок. — Госпожа, вы так… — сдавленно выдохнул он. — Мне по чину не следует находиться с вами так близко. Я ведь… не полный евнух. — Краснея до ушей проговорил он, глотая половину слов, — Не полностью оскоплён…— Салих уже прикрывал вовсю покрасневшее лицо. Акалия, всё так же стоявшая близко к нему, недоуменно наблюдала за его душевной борьбой и застыла в изумлении, высоко вздернув брови. — Разве?.. Но, тогда как же… — Асли… С разрешения старшего евнуха… — он не закончил, но и без того вопросов стало не меньше. — В первые дни… Вы были такой нелюдимой и вас нельзя было заставить ничему подчиниться. Воспоминания нахлынули на неё: её собственные капризы, отчаяние Асли, которое, сейчас понятно ей, та прятала за строгостью, тоска и немощность, окутавшая её при виде сотни новых правил и ожидающих лиц. — Вы прислушивались только к Софи и Киире, да и то редко, — тихо подтвердил Салих. — Даже призванный с главной стороны Денис, не мог вытянуть с вас хоть одной просьбы после отъезда его Величества. Но Асли заметила, что вы… добродушны ко мне и предложила оставить меня в качестве вашего… смотрителя. И вы со временем стали более… терпимы к правилам, что вам внушались. — Вот оно как, — Акалия медленно провела по нему взглядом с головы до ног, и тот снова залился краской. — Получается, ты… — Перестаньте, госпожа, — взмолился Салих, чувствуя, как пылает его лицо. Задеть ли должно её это открытие или нет, Акалии было невдомек, она ощущала лишь точный ход своих мыслей, будто чувства уже отжили в ней своё, оставшись позади, и следующее движение было не насмешкой, а жестом внезапной тревоги, она сжала его руку чуть выше кисти. — Это могут использовать против нас, — тихо, едва шевеля губами, прошептала Акалия в задумчивости, и её взгляд стал острым и бездонным в утренних сумерках. И в тягостной, пронизанной новым пониманием тишине, они продолжили свой путь, пока солнце только серебрилось на мокрой листве. Акалия придя в свою комнату лишь смогла поднять руки чтобы облегчить прислужницам задачу снять с нее всю одежду и рухнула в сон, чувствуя напоследок прохладу одеяла и легкие переговоры над собой. Проснулась она за полдень с гудящей головой и зверски голодная. Пока Софи подавала ей одежды на выбор, Киира отправилась на главные кухни принести обед. Они услышали, как кто-то закашлялся, будто давая понять о своем приближении, обе подняли головы. Акалия слегка коснулась плеча Софи, улыбнувшись той и взяв с её рук платье, молчаливым кивком давая поручение встретить гостя. Она наскоро накинула верхнее платье, проигнорировав все положенные нижние слои, и, туго затянув пояс, вышла в крытый коридор. На пороге, под ступеньками, неловко переминаясь с ноги на ногу и о чем-то тихо беседуя с Софи, стоял Салих. Увидев её, он почти подпрыгнул и склонился в почтительном приветствии. — Госпожа, чиновник второго ранга Дейрус Зельм просит о встрече с вами, — выпалил сразу парень. Сознание Акалии, еще затянутое паутиной сна, отказывалось работать. Она глупо хлопала глазами, пытаясь вспомнить, о ком идет речь. — А... — только и смогла она выдавить, пока двое смотрели на нее с немым вопросом и ожиданием. — Встреча? И когда? — Когда будет угодно Вам, Краса Дворца, — проговорил Салих, внимательно изучая её лицо. — Вы можете сами назначить время и место. Его Величество уже извещен об этом. Упоминание об императоре подействовало на нее как ушат ледяной воды, мгновенно протрезвив и вернув к суровой реальности. Акалия подняла взгляд на еще голубое небо, пытаясь совладать с внезапно нахлынувшей тревогой. — М-м-м... — протянула она, нащупывая самое безопасное решение. — Завтра. Здесь. Я ведь могу пригласить гостя сюда? — Как пожелаете, госпожа, — склонился Салих. — Я передам все в главный дворец. Проводив его взглядом, она осталась стоять посреди коридора, чувствуя себя невероятно усталой и блеклой, будто выцветшей тканью. И во всех её злоключениях под названием «жизнь» тяготы и условные удовольствия слишком причудливо переплелись — с горькой иронией подумала Акалия. Вечером она сидела на полу, перебирая платья из сундуков, потом, забравшись на широкий подоконник, устроилась у окна, выходившего в их скромный дворик. В руках книга, но вычленить что-то из древнего языка, который явно не признавал в ней своего потомка, было бессмысленно. Она оглянулась на служанок: в центре комнаты на полу стоял фонарь, заливая тёплым светом их уютный мирок. Девочки сидели, штопая одеяло, тихо переговариваясь друг с другом, когда ноги Акалии громко опустились на пол. В её голове будто щёлкнуло: туман задумчивости спал, и она опустила руки на бока. Она ведь принимает гостя. Впервые. Сама! Шум в ушах просел, а сотня тревожных мыслей разом улеглась на дно, уступив место странному, щекочущему волнению. — Девочки! — вскрикнула Калия, даже испугавшись собственного голоса. — Завтра… — Она сделала шаг в центр комнаты, и тёплый свет лёг на её босые ноги. — К нам придут… Девушка задумалась на секунду, подняв взгляд к потолку, в то время как служанки, отложив шитьё, с любопытством взирали на её фигуру, возвышавшуюся в центре комнаты. — Софи, — опустив подбородок, наложница устремила взгляд на младшую служанку, — подготовь украшения. — Она нахмурилась, внезапно вспомнив, что не имеет за пазухой что-то на языке роскоши, что является обыденным в комнатах гарема или дворца. — Благовония… лучше запросим в главной кладовой с утра. Скажи, что по моему распоряжению. — Киира, — перенесла она взгляд на другую девушку, — пусть в главной кухне приготовят сладостей, разных и побольше, тоже передай, что мой личный указ. Должна же быть, в конце концов, польза от моего положения нашим животам! — Госпожа… — в унисон протянули они, их глаза округлились от такого неожиданного и решительного настроя хозяйки. Акалия хмыкнула, и получив в ответ лишь пару удивленных взглядов, в задорном распоряжении духа продолжила:— Давайте выберем наряд, только, чтобы был неброский, но и не тусклый. Что-нибудь… праздничное? Девочки впервые видели её в таком состоянии приподнятого, почти лихого возбуждения. Они разом вскочили на ноги, бросив одеяло, переглянулись и начали осыпать её предложениями, словно весенним дождём: — Можно… можно запросить румяна и… и каджал — прошептала малышка Софи, робко подходя ближе. — Думаю, нашей госпоже не посмеют отказать в том, что ей по праву причитается! — И духи! — тут же подхватила Киира, наступая вместе с напарницей. — Можно запросить сухой бальзам для тела или сухие духи! А также следует, наверное, приготовить что-то изысканное для стола, госпожа? — Точно, точно! — всплеснула руками Софи. — Давайте накажем им запечь гуся! Или рыбу! Служанки, забыв о смущении, наперебой планировали завтрашний день, Акалия с улыбкой наблюдала за ними, а затем, не выдержав, опустила руки им на плечи и притянула обеих к себе в порыве безудержной, почти сестринской нежности. Они захихикали, и она рассмеялась вместе с ними — звонко и искренне. Тени от их тел, сплетенных в одном объятии, тянулись по полу и стенам, а маленькие мелочи вдруг дарили большие радости.

***

Встав рано, наложница вместе с служанками начала готовиться к приходу гостя: на корточках перемывала полы, коридор, крыльцо и перила — вместе с Софи, пока Киира бегала с поручениями и тащила нужное из главной стороны. Они разожгли благовония, и густой, сладковатый аромат сандала смешался с запахом влажной земли со двора; его заранее полили использованной водой, чтобы от беготни не поднялась пыль. Окна распахнули настежь, ветер разгуливал по комнатам, распространяя ароматы чистоты и благовоний, унося их в коридор. Под низкий столик постелили небольшой ковёр — её приданое, когда она получила ранг наложницы, доселе покоившееся у неё в комнате. На стол с торжественной бережностью выставили серебряный сервиз — подарок по случаю приезда его величества и её первого посещения, отполированный до зеркального блеска. Акалию укутывали в платье, перехваченное вшитым золотом поясом, где необычной вязью скакали лошади. Её волосы, всегда собранные со строгой неукоснительностью, сегодня были уложены иначе: две не слишком толстые косы, собранные сзади, когда остальные, слегка обмасленные, спадали по плечам, а в них были вплетены изумрудные шёлковые верёвочки с кистями на концах. Она создавала вид не строгой наложницы, знающей своё и чужое место, — дитя дворцовых стен, а молодой хозяйки, которая казалась не обременённой тяготами будней. Калия отказалась от пышущих здоровьем щёк и массивных золотых украшений, отринув навязчивый лоск и суету, предпочтя им естественность и спокойное достоинство. Нужно хотя бы перед гостем сохранять вид, что ей не впервой быть в положении принимающей стороны. Она скользнула руками в широкую абаю, накинутую поверх платья, которая была обшита по краям таким образом, что мягко обрисовывала линию её фигуры, подчеркивая изящный стан от плеч до самых щиколоток. Её осанка была величественной, а на губах играла лёгкая, едва заметная улыбка — в меру гордая, в меру отстранённая, хранящая безмятежность и спокойствие. Сначала она услышала за дверью сдержанные шаги, а затем перед ней, словно из воздуха, возник Салих, беззвучно склонившись и тихо озвучив явление гостя. Акалия глубоко вздохнула, собралась с мыслями и вышла. Едва она переступила порог и предстала в потоке дневного света, как перед ней склонилось всё — от замерших по струнке служанок до самого Дейруса. Тот был одет в новое, куда более добротное одеяние, чем во время их предыдущих встреч, а волосы его теперь были тщательно убраны под официальный чиновничий головной убор. — Госпожа, Краса Дворца, этот смиренный слуга просит прощения, что осмеливается беспокоить Вас, — начал он. Уничижительное обращение к себе резануло слух, но она лишь чуть усилила улыбку, принимая и эту формальность, и мягко указала рукой на приготовленный столик. — Желаете отобедать или, быть может, утолить жажду? — еë голос прозвучал спокойно и мелодично, словно журчание ручья в горах, и был полон самого искреннего гостеприимства. Салих, исполнявший сегодня роль смотрителя, бесшумно встал поодаль за её спиной, служанки, готовые в любой миг исполнить приказ, замерли по бокам, завершая картину. — Этот чиновник не хочет усложнять, госпожа, — заспешил Дейрус. — Мне достаточно будет простой воды… Акалия не стала дослушивать скромные речи и, мягко прервав кивком, перевела взгляд на служанок. — Разлейте нам горного сбора. «Если не еда, то уж точно не простая вода, — промелькнуло у неё в голове. — И уж точно не изысканные отвары, что с малолетства пьют в главном дворце. Что-то простое, понятное всем». Она села за низкий столик первая, аккуратно опустившись на маленькую подушку. — Надеюсь, у благородного мужа нет проблем с ногами? — вдруг уточнила Калия, вспомнив, что не всякий благородный, тем более мужчина, сядет на пол, пусть и чистый. — Нет, что вы, а-ха-ха, — засмеялся он, опускаясь напротив. — Хоть это и не похоже, но этот слуга империи проходил службу на северных границах… — неловко посмеиваясь, завершил Дейрус. Она ответила улыбкой и повернулась к Киире давай той разрешение разлить им напиток. — Надеюсь, вы не сочтете мою попытку быть вежливым за наглую грубость, что я осмелился побеспокоить вас? — начал мужчина, вежливо склонив голову. — Вы разбавили мой утлый мирок, господин Дейрус. В нем слишком мало гостей, и я думаю вы понимаете почему, — мягко намекнула она на их отдаленность от гарема и главных императорских покоев. — Скажите, что привело вас ко мне? — спросила девушка мягко, поднимая на него взгляд. Дейрус выпрямился, и его лицо внезапно стало серьезным, почти торжественным. Он сложил руки в почтительном жесте и склонил голову так низко, что Акалия почувствовала неловкость. — Госпожа, я пришел с единственной целью — вознести благодарность, которую буду нести до скончания своих дней. Благодаря вам... нет, исключительно по Вашей милости, его Величество Солнце Эрианстана соизволил повысить меня в звании. Отныне я — чиновник второго ранга. — Светясь провозгласил тот. Акалия с спокойной улыбкой, не покидающей её лицо, слушала мужчину напротив. Ее заслуга? Какая? За то, что он не угодил под горячую руку и его не казнили? — Вы ошибаетесь, благородный муж, — голос её был размеренным и спокойным. — В этом нет моей заслуги, ваш ум и преданность империи, несомненно, были замечены его Величеством. — Это Вы не правы, госпожа, — Дейрус покачал головой, и в его голосе зазвучали странные, подобострастные ноты, которые резали слух. Он все ещё не решался поднять на неё взгляд. — Его Величество Солнце Эрианстана... лично указал мне на Вас, что замолвила за меня слово. Этот слуга, — он сакрально приложил ладонь на сердце, — всем своим внезапным возвышением обязан только и единственно вам, госпожа Камари. Акалия замерла, ощущая, как по спине бегут мурашки, она смотрела на этого мужчину, вполне годившегося ей в дяди, с проседью у висков и следами прожитых лет на лице. И он смотрел на неё — нет, не смотрел, а почти взирал — с таким благоговением, что оно граничило с откровенным раболепием. «Что же он сказал ему? — пронеслось в её голове быстрой и колючей мыслью. — Что такого нашептал Император, чтобы седовласый мужчина, чиновник, смотрел на молодую женщину, словно на идола? И сделал её своим благодетелем? Своим... покровителем?» Но это была не благодарность, скорее затянувшаяся петля на её шее. Было ясно, что она права. И её правота не радовала. Император не просто подарил Дейрусу повышение — он подарил ему долг перед ней. И вручил его с такой ясностью, что отныне вся преданность этого мужчины будет принадлежать не трону, а ей, Акалии, безродной девушке, на два, а то и три десятка лет младше него самого. Акалия улыбнулась тёплой улыбкой, в искренности которой никто из присутствующих не мог сомневаться. Она понимала, что это была не милость — это была постановка, и она становилась центром чужой судьбы, сама того не желая. — Его Величество слишком щедр в своей оценке моих скромных заслуг, — наконец выдавила из себя наложница, и её собственный голос показался ей чужим и неестественно гладким. — Я... рада за вас, господин Дейрус. Искренне рада. Теперь благодарность Дейруса показалась ей не теплым подарком, а тяжелой, неудобной ношей, возложенной на плечи умелой и безжалостной рукой. Тогда он, неожиданно для неё, протянул предмет, аккуратный и квадратный, обтянутый добротной тканью с бахромой по краям. — Это... скромный дар. Не смею надеяться, что он сравнится с Вашей милостью, но, возможно, хоть ненадолго развеет Вашу скуку. Акалия взяла подношение. Ткань была приятной на ощупь и явно куплена недавно. — Я могу открыть его здесь? — спросила она, чувствуя лёгкое любопытство, что пробилось сквозь пелену серых дум. — Конечно, — мужчина почти вскочил на месте от волнения. Развернув ткань, она замерла. На обложке, пахнущей временем и знанием ровными, строгими буквами красовалось:«Травы и звёзды: Записки чужеземного лекаря». Сердце Акалии дрогнуло и замерло, а потом забилось с бешеной силой. Ногти впились в переплёт, воздух вокруг будто наполнился горьковатым запахом полыни, сушеных трав и теплым, пыльным ветром с ажарийских полей. Она судорожно, почти жадно вдохнула, пытаясь уловить призрак того запаха, и с облегчением убедилась — нет, она всё ещё здесь, в каменной твердыне Эрианстанской империи, в самом её сердце. Девочки замерли, следя за ней с тихим изумлением. Дейрус, видя её реакцию, неловко склонил голову ниже, пытаясь поймать её взгляд, когда свой был полон немого вопроса и явной боязни прогадать с подарком. — Я... я подумал, — заговорил тот, сбивчиво и тихо, — что вам это может показаться интересным... Ведь на нашей первой встрече Вы с жаром говорили о пользе листьев дикого винограда при кровотечениях... Но потом... — он запнулся, — потом вы изящно перевели тему на искусство, и мне ничего не оставалось, кроме как уловить то мгновение в памяти. Акалия медленно, почти сокровенно подняла книгу, открыла переплет едва коснувшись него и пробежалась по первым строчкам, удостоверившись в том какое сокровище было ей подарено. Её голос прозвучал глухо, пробиваясь сквозь внезапно сжавшееся горло: — Спасибо... — следующая фраза прозвучала уже громче, наполненная искренним восторгом. — Спасибо вам большое, господин Дейрус. Это... самый ценный подарок, что я получала. Два часа они проговорили о разном — от градостроительства, расположения районов знати и возведения новых молебных на окраинах до тонкостей столичной кухни и моды. Поначалу Дейрус словно боялся говорить с ней, будто видел перед собой не человека, а божество, но Акалия, забрасывая его самыми простыми вопросами — о том, какая ткань лучше держит форму или какой пряности не хватает в местных блюдах, и сумела растопить лёд его церемонности. ‎ ‎— ... К сожалению, он ещё не подготовлен чтобы выходить во свет, — вставая и расправляя свои одежды, произнёс мужчина, с лёгким стоном разминая затекшие ноги и направляясь к обуви. — Но клянусь Вам, Госпожа, к Вам я приведу его в первую очередь. ‎— Отцы так строги... — усмехнулась она, по-кошачьи гибко, облокотившись об деревянный столб, провожая взглядом гостя. Дейрус рассыпался в любезностях и обещал прийти ещё, Салих сопровождал того к выходу из императорских владений. ‎Акалия обернулась на служанок. ‎— Вы уж простите, что так долго. — Она извиняющее улыбнулась и опустилась обратно за стол. ‎— Поедим сладостей, а чуть погодя и за ужин возьмемся, — указала на угощения на столе, лукаво подмигнув и жестом подозвала девочек к себе, хотя сама предвкушала как будет зачитываться допоздна подаренной книгой. Не пыльными рукописями истории на непонятном языке, не громоздкими правилами дворца и этикета, а родному душе знахарству, к которому её, как женщину императора, не подпускали считая ересью, недостойной её ранга. Калия всё-таки не смогла себя пересилить и взялась за книгу двумя руками, поднимая перед собой. За свою книгу. Первую за четыре года вещь, подаренную ей лично, от рук в руки и от чистого сердца.

***

Тёплое солнце грело, а бережно застеленное одеяло под телом все-таки пропахло цветами и порочно дорогими благовониями. Акалия наслаждалась тёплым весенним солнцем, что, видимо, преступно дошло до её лица, вынуждая нехотя отпускать остатки кошачьего сна. Позади она слышала перешептывания, едва отличимые слова служанок. После визита Дейруса и его подарка она не спала почти половину ночи, вчитываясь в книгу, подаренную ей, и, если бы не ранний подъём, так бы и дочитала её до утра, но сборы к приходу гостя, видимо, забрали много сил, которые сейчас дали о себе знать. Наконец, со вздохом, она поднялась. Лёгкая простыня соскользнула с плеч, обнажив ключицы и участок груди, но наложница лишь лениво запахнула полы широкого одеяния плотнее. Волосы, мокрые после омовения, тяжёлыми прядями спадали на спину, пропитывая ткань влагой. Она встала на ноги, пока девочки наперебой шептались за перилами и посматривали на Салиха сверху вниз. — ...Нет, серые. — Да нет же, разуй глазенки, зеленые!.. — О чем спор? — тихо подкралась Акалия из-за спин. — О, госпожа… — Госпожа и рассудит нас, — обратилась Софи. — Дайте нам, пожалуйста, ответ, какими вы видите глаза Салиха? — Глаза… — протянула Акалия, обратив внимание на евнуха. — А я думала, ты и не придешь к нам больше. — Насмешливо поставила Калия локоть на перила и оперла подбородок об руку, посматривая сверху вниз на задравшего голову парня. Тот густо покраснел, и, кажется, наложница нашла новое развлечение. Застигнутый врасплох тремя парами женских глаз, парень попытался отвести взгляд, но девочки сбоку начали ему шипеть, чтобы он смотрел ровно. Акалия вглядывалась, ловя вкрапинки солнца на радужке его глаз, где причудливо смешивались темная бирюза и цвет серого дождливого неба в разгаре лета. Она сощурилась, нависая чуть ближе и смущая евнуха еще сильнее. — Я думаю, что… — нарочито медленно протянула она, — у Салиха просто красивые глаза. — А?.. — разочарованно протянули девочки хором. Акалия, довольная произведенным эффектом, выпрямилась. — Госпожа, н-е-е-ет… — протянула Софи. — Вы не дали нам ответа! — Точно, — подхватила Киира, вновь всматриваясь в бедного Салиха, который, казалось, готов был провалиться сквозь землю. Забавляясь, хозяйка вошла в покои, где в теплое время дня обе створки дверей гостеприимно распахивались настежь. Она уже собиралась сбросить с плеч одежду, как сзади к ней подошла Киира, ловко распутывая пояс и помогая снять отсыревшее одеяние. — Волосы не до конца просохли, — заметила служанка. — Оставим распущенными, высохнут, — ответила Акалия, в то время как Киира, держа на сгибе локтя два платья, вопросительно смотрела на неё. Наложница выбрала то, что пришлось по душе, накинула его через голову, а под низ надела легкие шаровары, которые смогла отвоевать у Асли — любительницы наряжать в самое женственное и элегантное, шлепая босиком по прохладному полу, Калия вышла обратно в коридор. — Госпожа, — уже полноценно приветственно склонился Салих. — У меня приглашение из дворца. — Из дворца? — сразу посерьезнела наложница, стоя напротив него, Киира собирала её волосы на свету, а Софи разламывала щепки в кострище во дворе. — Да, приглашение на прогулку с госпожой Зали Фариал. ‎— Приглашение от самого дворца? — недоуменно переспросила Акалия. ‎— Мне доложил лично старший евнух, видимо, и его Величество в курсе. Она понимала: это не то же самое, что визит Дейруса. Там её слово что-то значило. Здесь её просто ставили перед чужими решениями. «Ну и пусть, — внутренне дёрнула она плечом. — Не впервой.» Мысленно Акалия уже натягивала на себя доспехи и продолжала: — «Даже вздохнуть не дают, хотя чего я ждала?» — Где и когда? — спросила она, и голос её прозвучал ровно, без единой дрожи. Спина сама собой выпрямилась под невидимым, но вечно ощутимым гнётом дворцовых условностей. — Завтра, после обеда. У озера, в Саду Тихих Вод. Она молча кивнула, чувствуя, как привычная усталость накатывает новой волной. Лучшего не случалось, а худшее представлять уже надоело, но все же двум смертям не бывать, а одной точно не миновать. — Салих, — резко обернулась она к евнуху. Парень, не опускавший с неё взгляда ни на миг, замер, вслушиваясь с полной собранностью. — Сможешь ли ты узнать для меня ответ на один вопрос?...‎ Ровно вымощенная дорога вела к нескольким беседкам у озера. Акалия позволила себе наслаждаться мимолётным спокойствием, уже зная, что в ближайшие часы о спокойствии можно будет забыть. Их с Киирой вёл Салих, хотя она помнила это место, но знала только дороги и тропинки слуг и в течение года и близко не подходила к озеру, где всегда развлекались девушки и гостьи дворца. Воздух был сладким и влажным, рябь на воде играла на свету бликами. Лёгкие юбки вздымались с каждым шагом, но платье плотно прилегало к груди, также плотно завершалось у плеч, слегка оголяя ключицы. Акалия вспоминала время, когда могла носить штаны, даже иногда скакать верхом на лошади, раздвинув ноги, что сейчас даже в помыслах считалось сущим кошмаром. Она старалась отвлечь себя разными воспоминаниями перед встречей, которая не предвещает ничего хорошего. Будто её жизнь была простой, будто в неё требовалось вносить хаос, но Зали вносила, а ей осталось только плестись навстречу неизвестности. Жемчужный лоск госпожи Фариал бросался в глаза, но без излишеств — тихая роскошь, видимая даже на расстоянии, перед ними склонилась в приветствии служанка благородной госпожи и осталась стоять сбоку, видимо давая понять, что вперёд путь заказан только им. Прогуливаясь вдоль цветущих калужниц, Акалия рассматривала жёлтые цветы, что насыщали глаз. ‎ — Вы здесь впервые, — не спросила, а констатировала Зали, ведя её вперёд спиной. ‎— Не было счастья сюда прийти. ‎— Это место популярно у девиц гарема, — окинула взглядом из-за плеча та. Акалия в ответ изобразила вежливое любопытство, однако честным было бы безразличие. ‎— Видимо поэтому я здесь впервые, — вежливо улыбнулась она. ‎— Позволите мне одну слабость, госпожа Зали? Вокруг не было ни души, служанки стояли в начале озера. Зали обернулась, ожидая того, что скажет или сделает собеседница. Наложница вытащила гребень, длинные волосы распустились по спине и легли на плечи. ‎— После высоких причёсок болит голова всю ночь, а волосы состричь мне непозволительно, — объяснила она свой некрасивый жест согласно правилам дворца. ‎— Носите распушенные, — сказала очевидную вещь Зали, — это, конечно, признак незамужних девиц, но вам они идут, и вряд ли в этом ограничат. После императорского возложения — это сущий пустяк. Акалия не понимала, шутит ли женщина перед ней или пускает пыль в глаза. ‎— Вы верите в любовь? — вдруг спросила Зали, опустившись к белокрыльникам, голос той прозвучал приглушенно, но слово «любовь» она выдохнула с такой язвительной нежностью, что оно повисло в воздухе ядовитым облаком, на что Акалия не могла сдержать удивлённый вздох. ‎— Любовь? — удивлённо переспросила девушка, не скрывая это под маской благонравной девицы. ‎— Хотя... — севшая ближе к цветам Зали вернула свой взгляд им. ‎— Вижу, вы уже далеко в том возрасте, когда не веришь наивным словам о любви. Ведь есть чувство куда сильнее — страсть. ‎— С хитрой уклончивостью продолжала женщина. Тут Акалия почти отступилась, в памяти было еще свежо то представление, что устроил перед Зали император. Она не отказала себе в возможности расплыться в саркастичной улыбке, предвещая, в какое русло пойдет разговор. — Мужчины часто полагают, — резко высказала она голосом тяжелее дворцовых стен и холоднее северной зимы, — что страсть оправдывает их преступления. — Преступления... — растянула Зали, касаясь белого цветка. — Думаю, такое можно отнести и к женщинам. Или... Вы не видели таких? Женщин, готовых на всё ради «любви», которая на самом деле — страсть? Акалия хмыкнула, ‎— «разве мы с вами не находимся рядом с местом, что кишит такими?» — так и читалось на ее лице. — Страсть — это оружие власти женщин над мужчинами, — продолжала Зали. — И в этом нет ничего унизительного. А красота — это инструмент. И она быстротечна. — Мне действительно неведомо, почему вы вдруг заговорили со мнойбыстротечна Остается только предположение, что вы, возможно, госпожа Зали, сделали неправильные выводы, увидя меня с его Величеством? Могу и ошибаться, но все же развею их и, возможно, даже извинюсь, то, что могло вам показаться любовным интересом, — обычные шутки, которыми меня, как нерадивую супругу, воспитывают... — Вы действительно так думаете? Или хотите, чтобы я так думала? — Женщина встала, шурша платьем. Красивое лицо благородной госпожи, не видевшей тяжелого труда, но глаза, переполненные мудростью, не той ехидной, которую Акалия имела честь видеть в первую их встречу. Зали приблизилась к Акалии. Мелкие морщинки в уголках глаз, но взгляд — ясный и неумолимый. — Дорогая, — растянула она без шутки или нравоучения, сухими словами, будто читала что-то, и прошептала так, что слова были слышны только Акалии: — ты его ненавидишь. И тут можно быть слепым, немым и глухим одновременно, но даже так это будет понятно. — Зали пронизывала её испытующим взглядом, в котором читалось, что она знает правильный ответ и не хочет слышать, как Акалия будет юлить. — Госпожа, мы говорим об одном и том же человеке? ‎— Огорошено вопрошала Акалия. — Камари, — фамильярно растянула благородная женщина, — мы ходим по его земле, пойдем, кстати, дальше. Чтобы наслаждаться вином, — переходя от дорожки из речного камня к деревянной ближе к берегу, продолжала та, — важен также бокал, из которого его пьешь, а тобой, как я видела, явно наслаждаются — или, как принято здесь называть, «любят»? — Не вижу ни единой причины, как вы сказали, — старалась говорить Акалия на ее языке, — его Величеству выделять меня или любить… — Более того, — прервала Зали, завершая вместо неё мысль, — не видишь ни одной причины делать это тебе. — И поравнялась с Акалией. Наложница чувствовала, что ходит над пропастью. Такие разговоры стоили отрубленной головы, однако эта женщина давала ей в руки возможность в обвинении, и пусть Акалия могла лишиться жизни за оскорбление императора и гарема, Зали она могла запросто потянуть с собой. Свидетели их прогулки были, однако не разговоров; наговорить если и получится, то сложно будет не оговаривать и себя. — Я не имею ни имени, ни благородной семьи, ни места. — Все-таки решила обезопаситься девушка. — Поэтому для меня любое внимание его Величества, как и для каждой девушки, — дар и благодать. — Сколько ты уже здесь? — явно не желая слушать благострастные изливания, не отличающиеся искренностью, спросила госпожа Зали, рассматривая озеро. — К чему вопросы, когда вы знаете ответ? — не выдержала Акалия дальних дорог к близкому. Их ноги ступали по деревянному мостку, приближая к воде. — Думаю, узнать у тебя, кто ты есть, будет куда благоразумнее, чем пускать свои глаза и уши в ход. — Пресекла её каприз-попытку совладать с откровенной навязчивостью Зали. — Четыре года. — Глухо отозвалась Акалия, рассматривая озеро. — Четыре… — Растянула Зали. — Неплохой срок. — Остался год? — Два. — Быстро исправила девушка, не поняв, что ответила на расставленную ловушку, выдавая нужное. Калия прикусила язык в попытке наказать себя, хотя думать, что она сможет противостоять закаленной во дворце женщине в затейливых разговорах, было бы верхом наивности. — Думаю, тебе пора готовиться к рангу… Вероятность, что ты задержишься, увеличивается. — Как бы между делом выдала Зали, рассматривая небо, словно это было так очевидно, как цвет облаков на нем. — Полонянке нет смысла оставаться здесь дольше назначенного, — не скрывая усмешки, проговорила Акалия, стараясь, чтобы на её лице читалась реакция на глупую шутку, а не на проклятие. — Надо же, а с чего ты взяла, что тебя просто так отпустят? — От меня нет толку — одной наложницей больше, одной меньше. — Ни меньше и не больше, — посматривая на нее как на глупую, сказала Зали, не ограничив себя в ухмылке. — Благодаря тебе выпроводили наложницу высокого ранга. — Я попала под горячую руку, — сразу парировала Акалия, делая вид, что кувшинки на озере очень привлекают внимание. — Напомнить, как ты сюда попала? Думаешь, всех женщин во дворец привозит сам Император? — Это не меняет того, что мужское сердце изменчиво и… — Да? — Перебила ее женщина, остановившись. — Что не меняет? Того, что ты за четыре года получила один из высоких рангов, которого не добиваются и сотня чахнущих девиц? Что ты имеешь не отдельный дворец, а всего-то отдельные покои от всего гарема? Что это не меняет? Что на тебя смотрят голодными глазами? — Зали явно потеряла терпение от попыток Акалии держать лицо невидящей девицы и приближалась к ней впритык, и хоть последняя была немного выше, но между ними ощущалась разница не только в статусе, но и в знании мира вокруг. — Сколько мне это стоило, вам не известно, — грубо оборвала Акалия, смотря исподлобья, — меня не привезли, а насильно вырвали с родины, и не я свергала Хати, а меня использовали. Покои же получила, потому что мне уже показали свое место в гареме. Знаете, как об этом говорили в свое время те же хваленые девицы? — наступала теперь Акалия, не церемонясь. — Что это похоже на подачку собаке — конура за хорошую службу. — И это тебя задело? Разговоры девок, которые днями перебирают ткани на теле? Если забьёшься в угол и будешь плакать, твоё время пройдёт мимо. Оно не остановится, ведь сама удача сопутствует смелым… — Можно назвать кота рыбой, но от этого он не поплывет. — Оробела на мгновение Акалия от жесткого напора, старясь по крупицам собрать самообладание. — К тому же мне это не интересно, вы явно пытаетесь найти во мне того, кем я не хочу быть и не смогу. — Раз потратила свою молодость, возьми хотя бы то, что причитается, — не скрывая насмешливого взгляда, продолжала гнуть свою линию Зали. — Ты, наверно, хочешь вернуться? И куда? В разграбленную и канувшую Ажарию? Что осталось от некогда великого королевства? — сказала последнее на ажарийском языке Зали, чем дала Акалии пощёчину, позволив прийти в себя, но добивая еë тем, что продолжала также на родном языке, словно вбивая в неё гвозди: — Представим, что завтра тебя освободят в том, что ты здесь получила, и что это? Это платье, — посмотрела уничижительно женщина, оценивая ее одежду с ног до головы, — несколько сундуков со всякой всячиной? Ты в самом сердце столицы Эрианстана, пока доедешь до крайней границы, потратишь на один паланкин всё накопленное, а когда перейдешь её, что дальше? Тебе понадобится охрана, — наступала она. — Взгляни на себя, посмотри на свои руки, они белы и мягки; волосы, глаза, шея, походка и осанка — всё выдает в тебе наложницу уважаемого человека. Думаешь, отпустят ли тебя мелкие землевладельцы, мимо чьих земель ты захочешь пройти как обретшая свободу женщина? Это не благородный столичный люд, живущий в изобилии, уведя тебя молодую и обласканную столичным светом, они захлебнутся слюной и, естественно, захотят завладеть, а узнав, что ты наложница самого правителя, — и подавно залезть тебе под юбки. Поэтому тебе нужна охрана, не абы какой отряд разбойников, что пустят по рукам, отберут всё и завалят в кустах. Пройти такой путь и кормить всех тоже стоит денег, у тебя они есть? Даже если осилишь все трудности пути, то, что возымеешь в конце? Думаешь, тебя ждут дома? Женщину, четырьмя годами пробывшую в постели человека, разрушившего твою страну? Ты для них не героиня, ты уже чужой трофей. Живой и позорный знак поражения. Здесь ты — наложница самого Покорителя, там — изгой. А твои родители... живы? Скажешь им, что лишилась девственности с самим императором и поэтому тебе уже не под стать ложиться под деревенского сына соседки? — Зачем вы мне всё это говорите? — в горькой ярости спросила Акалия, смотря исподлобья и скрепя зубами, пока влага покрывала её ресницы. — Потому что это стоит сказать. — Сжалившись и переходя на эрианстанский язык завершила уничижительную речь женщина. — Ты не глупа, а просто молода, этим страдали все. И заметь: даже у кошек есть когти. — Невероятно, но Зали смогла одной фразой перевернуть русло разговора от никчемности Акалии в дружеский жест, переменившись в взгляде. — А если отрастишь крылья, и они тебе не понадобятся. Просто бери свое. — Откуда я знаю, что здесь моё? — Старалась сохранять невозмутимость и спокойствие, одновременно пытаясь уйти от тягостного разговора Акалия. — Ты сама определяешь, что твоё, просто бери. «Какая жадность, узнаю ее», — подумала наложница. — Наверняка о какой-то гадости думаешь? — словно прочтя её мысли, уверилась Зали. — И не посмею, госпожа. —Учтиво склонила голову наложница. Акалия плелась чуть позади — не как прислуга, а словно капризная дочь или племянница. Но даже здесь, за спиной Зали, она чувствовала, что эта женщина искуснее швеи, вяжущей тонкое кружево, и что она, Акалия, находится тут лишь потому, что стала пешкой в игре, о которой даже не ведает. Ну а что она все еще здесь делает? — это уже другой, непонятный для неё же самой вопрос, а этот день, несмотря на её мольбы, всё не хотел заканчиваться. — Подумайте на досуге о своей жизни, — словно возвращая Акалии лицо, перешла женщина на уважительно-отстраненный тон, обернувшись, — вы смотритесь очень разумной девушкой. — Мне не о чем думать, да и слова слишком бедны, чтобы передать всё, что я могу прочувствовать. Человек, как листва на дереве, обновляется и отбывает определённый ему срок, и, если мое время придет… — сказала уже на родном ей языке, стоя прямо перед Зали Акалия, — я приму его уже не как пришлая, а как наложница дворца, пусть и неимущая. Но даже так в сто раз лучше, ведь, — приблизилась она к Зали, почти шепча ей на ухо, — и бессмертие обернется проклятием здесь. — Какие громкие слова... — протянула женщина, слегка касаясь её плеча, будто смахивая с него соринку. — Если все купаются в океане, то ты даже не в луже. — Не переставала издеваться она, и неизменная за этот день улыбка застыла на углах еë губ. — У нищих нет слуг, у низших нет голоса... Но ты можешь сколько угодно пытаться обманываться, Камари, однако я знаю, — лениво проговаривала она, собирая еë волосы с плеча в одну прядь, — что если кто-то молчит о своих желаниях, это совсем не значит, что их нет. — Вернула задумчивый взгляд Зали, подмигнув. — Вы будто совращаете меня, — выдавила девушка и в её голосе прозвучала не только горечь, но и усталое признание мастерства собеседницы. — Сначала яд — потом нектар, — улыбнулась та, мягко возвращая еë волосы за плечо, и в этом жесте крылась вся фамильярность по отношению к девушке. Своей близостью сегодня госпожа словно стирала холод и пропасть, что была между ними, рисуя набросками слов новую, пусть и навязанную близость, с которой Акалия не имела уже сил разграничить. — Лучше материальных благ могут быть лишь раскрытые друг другу сердца… — Промурлыкала госпожа Фариал под конец их обхода озера. — Надеюсь, это сведет на нет разделявшую нас даль. — Обернулась она, подойдя уже к своей служанке, что услужливо раскрыла перед ней плотную накидку, одевая хозяйку. — Свободен тот, кто ничего не ждёт, — пытаясь отгородиться последним бастионом, устало продолжила Акалия, хотя со стороны могло показаться, что она еë грубо пресекла, но это не было отпором. Это было продолжением её линии — жизни, которую она с горьким упрямством пыталась донести до Зали как оправдание. Женщина лишь по-наставнически улыбнулась и наблюдала за ней, как за ученицей, не выучившей урок, — словно это было вполне ожидаемо. Она попрощалась усмешкой, пока Акалия склонилась в поклоне, провожая женщину, что разворошила в ней все. Было ясно, как божий день, что Зали права, но горче этого то, что Акалия этому даже не сопротивлялась, она это знала давно. Ещё год, два, а то и три назад отбросила мечты о счастливом замужестве на родине. Поиски друзей по Ажарии могли продлиться больше года, самым черным казалось воссоединение с родителями, ведь Акалия знала: увидь хоть одного из них — тут же расплачется на целый день, сетуя на судьбу. Любви к императору у неё было столько же, сколько к расчёске. Терпеть его червивую натуру не имелось возможности, и вся его красота, что граничила с чем-то невесомым, оголено женским и была обольстительной, воспринималась ею как порок. Отточенное мужское тело, взгляд на него как соблазн — кара, которая неминуемо настигнет в эту же ночь. Как она могла лечь под него, чтобы потом что-то за этим потребовать, если один его взгляд доводил до исступления? Калия его страшилась и боялась, как в шелках и дорогой вышивке, так и в дряхлых платьях с рваным платком на голове, потому как никогда не ведала, что ей принесёт судьба, что покоилась на его ладони. Мужчина навсегда остаётся мужчиной, он ей это доказал ещё с Хати, когда крутил её жизнью как хотел, и ждать от того другого отношения было бы почти тем, что она дала бы тому конец верёвки, обёрнутой вокруг своей шеи лично и самозабвенно. Но все дороги вели к Правителю, и на всех этих дорогах её к нему вели либо люди, либо обстоятельства. Акалия прикусила губу до крови в надежде сдержать стон и не дать злосчастным слезам вот-вот политься. Рядом молчаливо ожидала Киира, делая вид совершенно безучастной тени, но служанка всё видела и всё понимала. Спокойствие кануло сегодня так же, как кончился день. Они возвращались, под ногами каменная дорожка, ведущая в сторону их скромных владений; шуршала совсем молодая листва на некоторых деревьях, ветер нёс сладкий, почти медовый аромат, а над мыслями нависли тучи задумчивости. Ей действительно нечего было возразить, и ей было не под силу сопротивляться правде. Она действительно стала новой собой, и не осталось ни старых иллюзий, ни оправданий или обвинений на жизнь, лишь горькое, ясное знание своего места. Акалии действительно нечего было сказать. Внутри была не ярость, не отчаяние, а тишина. И в этой тишине росли первые, твёрдые и ядовитые, ростки, которые от полноты сердца полила Зали, и те решения, о которых она раньше и подумать не смела. Наложница остановилась, подняв взгляд в желании глубоко вздохнуть и выдохнуть все тягостные мысли, когда заметила немного поодаль медленно идущую фигуру, глаза её расширились, пока ноги уже чувствовали мелкую гальку под тонкой подошвой обуви. Киира недоуменно прошептала: — Госпожа? — но послушно следовала за ней, пока они обе остановились возле сгорбленной женщины. — Эйра, — выдохнула Акалия перед старухой. Замутненные временем глаза с трудом остановились на нарядной фигуре. Понадобилось мгновение, два, веки сморщились еще сильнее, а в глубине зрачков вспыхнул слабый, неуверенный огонек узнавания. — Кайли?.. — хрипло прошептала старушка. — Да неужто?.. Акалия закивала быстрыми, суетливыми кивками, сжимая губы, чтобы не разрыдаться, и пытливо вглядывалась в лицо некогда наставницы, отмечая, как та быстро постарела. Киира, стоявшая в стороне, сделала неуверенный шаг и что-то пыталась сказать, как-то остановить госпожу от действия не под стать статусу, но тщетно, та уже приблизилась к старухе, коснулась её сморщенной руки и выхватила ведро. Акалия выровнялась под тяжестью воды в ведре и, мягко взялась за локоть старухи, уже делала вместе с ней шаг. — Небось ходишь в аксамите да в шелках, а о нас, старых, и не вспоминаешь, — ворчала Эйра, держась за Акалию. — Да, хожу, матушка, хожу… — голос Акалии сорвался, став тонким, слёзы едва-едва держались на ресницах, а щеки покраснели. — Как вы поживаете, матушка? — вопрошала Акалия, а голос слышался живее её самой. — Как может жить старуха? Отживаю своё, как и положено. С твоим уходом стало тоскливо правда… времена затягивают нам пояса, так даже лучше, что тебя повыше пристроили... Фелиан еле концы сводит... — Отчего же? —искренне узнавала Акалия, пока Киира сумела перехватить ведро из её рук, оставив госпожу вести обычный разговор, пусть и с прислугой низшего ранга под руку. — Счета да счета... Что Бог на душу положит то и едим. Не спрашивай то, о чём сама ведала... — решила, видимо, закрыть не хорошую тему старушка, но в словах той сквозила тихая безнадежность. Они молча шли. Эйра покачала головой, думая о своём, и вдруг заговорила глухим голосом: — В жизни осталось лишь одно счастье — смотреть на счастье других. Давно уж своё отжила. — продолжала бурчать под нос старушка. — Так вот… Отплати-ка долг, Кайли. — повернула Эйра свою голову на девушку. — Найди свое, пусть хоть краешек, ибо близко стоят смерть и жизнь, дитятко. Одно от другого — один шаг. Иной раз счастливым быть — это уже благодать в это неспокойное время… Акалия проводила наставницу до деревьев, что скрывали из вида территорию для прислуги низшего порядка. Дальше с ведром старушке помогла Киира, которую Акалия дожидалась, разглядывая знакомые деревья, слыша запах еды и звуки колки дров неподалёку. Растерзанная и собранная заново, найдя утешение в простых прикосновениях наставницы, она словно лишний раз пришла к пониманию, что теперь в жизни ничего не будет как прежде. Спустя три дня затишья, в котором Акалия прочитала вдоль и поперёк подарок Дейруса и обдумала прожитое, она решила наконец разбавить скудные и серые думы. Девочки молчали, однако молчание их было тяжелее безудержного трёпа. Акалия ни слова не говорила об императоре, Дейрусе или Зали, что внушало тревогу в сердцах девушек, чья жизнь и так была в тягостной неизвестности, так ещё и могла поменяться в миг от ночного призыва до нагрянувших гостей. Поэтому Калия возвращалась с обеда, устроенного над еще цветущими деревьями в зеленой молодой траве, на который затащила почти всех: Салиха, Кииру и Софи, однако Асли, занятая делами, обещала посетить её в другой день. Неудивительно, чиновничьи приходы, как понимала Акалия, не прекращались, ибо нужно выдавать отчёты, счета, доклады о сборе налогов и поимке разбойников, доносы и оправдания — всю ту бумажную пыль, что является истинной плотью любой империи. Ребята переговаривались, впереди, а Акалия, читая книгу, шаркала позади. Сказ о Розалии и Драконьем Сыне... Как повествуют старцы, быль это или притча — судите сами, в те времена, когда горы были моложе, небеса выше, правил в огненных недрах гор Дракон и был у того сын — Чудище, хоть и уступавшее отцу в величии, но унаследовавшее всю мощь когтистой длани… Однажды, следуя за звонким эхом, что лилось меж скал, набрел юный Дракон на лесное озеро и узрел там девицу, что резвилась в хрустальных струях, беспечная и звонкая.... Мира сего опасностей не ведала та, солнце целовало её влажные плечи, а волосы облепляли наготу, стыдливую и совершенную. Была незнакомка прекраснее всех земных созданий… Узрев ту, зверь замер, будто ударом молнии пораженный. А девица, не страшась лика, что одним лишь взглядом мог заморозить кровь в жилах, простерла к нему руку. Горячей ладонью коснулась холодной чешуи его морды — и улыбнулась. «...улыбнулась?» — Легко улыбаться, когда не знаешь, что у чудища на обед, — с кривой ухмылкой подумала Акалия, вдыхая запах цветущих слив сбоку от себя. В той улыбке не было ужаса, лишь дивное любопытство, что обожгло его пуще отцовского пламени. Сердце, что билось лишь для гнева и мощи, сжалось в груди его, будто отравленным копьем пронзенное. В смятении взмахнул драконий сын хвостом, взбаламутил воду и скрылся в пучине, бежав... Три дня и три ночи мучился драконий отпрыск у ног отца своего... «Отче! — завыл тот, срывая глотку. — Отравлен я! Не ядом железа или травы, а проказой душевной! Гложет она нутро моё, тушит пожар в грудине, и нет мне покоя!» Старший же, не знавший иной силы, кроме как силы страха и огня, в гневе завопил: «Забудь наваждение сие! Не для тебя тепло это! Запри сия обман в самом потаенном логове сердца! Этот свет — тлен и слабость…» Однако, не смог сын забыться и взмолился он тогда не к отцу, а к Зерцалу Небес, лик которого скрыт за завесой стужи: «Дай мне насытиться тем, что отравляет меня! Сделай меня способным владеть тем, что я жажду. Дай мне любви глоток… Дай мне ее вдоволь!» — С каких это пор чудовища умеют любить? — иронично подумала Акалия, обходя цветущую сирень. — Хотя… — ей вспомнились слова Зали о страсти и любви, словно в отместку или в шутку читая сейчас древний сказ, она видела подтверждение словам женщины. — Люди, да даже и нелюди имеют свойство путать одно с другим. Она продолжила: И ответил ему Голос, шёпотом метели: «Цену ли заплатишь? Не жизнь прошу — саму душу, дай Клятву Кровью. Силу свою положи на усмирение слабых, могущество — на утверждение порядка железа и кнута, дыхание — на калёное жало власти. И будешь править родом человеческим, пока искра жизни не обратится в пепел.» Что мог дать чудище, кроме своего смятенного сердца? «Цену плачу!» — прохрипел он, не ведая, что ярмо это будет врезаться в плоть с каждым поколением. Чешуя отходила клочьями с мясом, хвост и крылья ломались с хрустом сухих сучьев. Предстал перед миром не кровожадный зверь глубин, а юноша дивной, неземной красоты — отныне Сын Неба. — …Потомок монстра, чудища или животного? Сын небес или само Солнце…? — в уме перечисляла девушка, листая сухие страницы. — Увидеть бы, о чём вообще речь, да наведаться в главную библиотеку не было желания, — прикусила та губу. Лик его был ясен и жуток, взор глубок и пуст, как колодец, а стан — строен, будто выточенный из морёного дуба. Краше оказался он самой принцессы, ибо в нём светилась отражённая мощь погибшего чудовища. Увидев его под своими окнами, в грязи и тумане, где он стоял недвижимо, как идол, Розали, одержимая бредом, узнала в нём того, кого видела в горных ущельях. И стала она просить отца-короля, старого и немощного: «Возьми его в зятья! Сей безродный лик — кара или дар небес, он — моя доля!» Король же, сломленный язвами, страхом дочери и тяжким бременем короны, дал согласие и выдал дитя своего рода за того, чьи корни уходили в дни сотворения небес и земли, за того, кто принес с собой лишь звенящую тишину и холодный взор... Но страсть их была столь всепоглощающа и мрачна, что казалось — сам воздух густел от их соединения, предвещая грозу. И стали они править, а что было после… об этом летописцы говорят уже иными, кровавыми чернилами... Начались восстания, пошли по земле великие моры и малые. Уж не проклятие ль это было?... И род, от союза призрачной девы и порождения небес и ужаса, утвердилась на тверди, построенной на обете, который одни зовут жертвой, а другие — благодатью. И ноша её, как предрёк Всевышний, с каждым веком становилась всё тяжелее, впиваясь в душу каждого наследника, будто та самая чешуя, что когда-то осыпалась с тела Первого отца их…— пролистала Акалия к концу, в желании завершить чтение, — «Сила — в Обете, Право — в Крови Огня», — завершалась история. — Крови огня… — протянула она, закрыв книгу, — у императора, — пробормотала сама себе девушка. — Госпожа, — вдруг обернулся Салих, — по поводу Вашего запроса, я узнал, — и евнух лучезарно улыбнулся на какую-то ответку от девушек рядом, что уже опять начали о чём-то спорить. Она кивнула и перевела взгляд на молодую зелень под ногами. «Нужно подумать», — пронеслось у неё в голове. Всё валится и не предвещает спокойных дней. Всего слишком много. Много хорошего, как и плохого, последнее едва ли не переворачивает первоначальное. Однако… Наложница вздохнула, глубоко раскрыв грудь и взглянув на солнечное небо. Ей нужно узнать о своей родине, о том, чем та стала. Долго думать не стоит, но как же она пришла к такому, что было её историей? Ответы… Они, скорее всего, находились там, под расписными сводами императорской библиотеки, главной, в самом доме императора, и идти туда не было желания вовсе никакого. Они приближались к покоям: двери, как и окна, были открыты, хотя первые служанки закрывали, дабы ни ящерицы, ни насекомые не заползали в дом… Акалия догнала остановившуюся процессию и устремила взгляд прямо к комнатам, откуда вышел мужчина, лениво облокотившийся о створку двери и окидывавший их безразличным взглядом. — А вот и дракон, — подумала она под шорохи павших ниц слуг.