Корпоративная этика

Он остаётся в гримерке один, пока все пытаются отснять сцены Игоря и Юли. Тихона и Любы. Идеально красивые сцены, для которых нужны буквально все гримеры, чтобы налету возвращать на законное место каждый выбившийся из прически волосок, каждый блик, каждое... В общем, Тихон сегодня явно не обделен вниманием. Зато Сережу оставили наедине с его проблемой. – Чего ты здесь торчишь? – внезапный голос Чеботарева за спиной заставляет дернуться и оторвать ладони от лица. – Я-то снимаюсь, а ты? – Подвозил Тихона. Пока еще не отчаливаю в Москву. Может, завтра тоже... – А. Ага, – тему отъезда Димы они особенно не обсуждали, но это подразумевается само собой. – Так что случилось? Что-то случилось, Сереж, реально? – он наконец успевает рассмотреть лицо Сережи и становится встревоженным. – Да что могло случиться, в твое отсутствие меня на площадке никто другой не бьет, – Сережа отчаянно вздергивает брови, усугубляя впечатление, что полчаса рыдал в углу, брошенный абсолютно всеми. – Несмешная шутка. – Ладно. Я не смог снять линзы. Все убежали закреплять на Тихоне рубашку, которую забыли ушить, и поправлять Любе парик. Сказали, что я как-нибудь справлюсь. – И? – И я уже двадцать минут справляюсь... как-нибудь. Можешь посидеть и позлорадствовать, хуже все равно не получится. – Ясно, – заключает Дима. ...заключает и сваливает обратно за дверь. Не то чтоб Сереже позарез нужны были зрители для его страданий, но... В образе Разумовского у него лучше всего получается быть... обиженным. Это выражение лица складывается как-то непроизвольно сразу после выхода на площадку, и приходится контролировать его, чтобы не пропустить в кадр. Эту эмоцию ему играть не нужно. Но она слишком органична. Из зеркала на Сережу смотрит Разумовский, непоправимо несчастный и с криво забранной под заколку челкой. – Идиот, – произносит Сережа. – Я, конечно. Хотя и ты иногда не блещешь в общении с людьми. – Самокритика – признак зрелой личности, – Дима внезпно возвращается, и сарказм он тоже возвращает с собой. Видимо, не успел ни на кого вылить в коридоре. – Сядь прямо и откинь голову. – Что ты хочешь делать? Сережа с недоумением наблюдает, как он вытягивает из пачки салфетку и сосредоточенно протирает и так мокрые, только что вымытые, руки. – Запирать юных мальчиков в гримерке и наслаждаться их беспомощностью, очевидно. – Может, мы подождем гримеров? А то я предпочитаю, чтобы моей беспомощностью наслаждались девочки? Кажется, им самим тоже нравится. Сережа все-таки откидывается в кресле, задрав голову. – Не дергайся и держи руки при себе. – Не моргать? – Тут у тебя все равно без шансов. – Дима... Он хочет сказать глупое и неловкое "давай не больно", но замирает, боясь шевелиться и даже слишком резко вдохнуть. Большой и указательный палец Чеботарева оттягивают оба века, и моргнуть действительно без шансов. – Знаешь, это очень стрем... но... – Достал, – Дима демонстрирует ему вынутую линзу. – Давай вторую. – Погоди, – и без того уже замученные глаза резко хочется с силой почесать. Сережа трет их кулаком. – Кончай давай, только хуже делаешь. Со второй получается даже быстрее, но, небрежно сунув её в контейнер, Дима давит ладонью ему на лоб, заставляя вернуться обратно в то же положение. – Тебя никто не отпускал. – Мы собираемся поговорить о том, как твое колено очень неуютно расположено у меня между ног? – А по-моему крайне удачно... То самое колено сдвигается ещё на полсантиметра, намекая не возражать. – Вот теперь правда не моргай. – Ай. С глазными каплями Дима расправляется гораздо стремительнее, и сразу отстраняется. Сережа ощущает это, но уже не видит, наконец закрыв лицо ладонями и свернувшись в комок, к самым коленям. – Вообще-то надо было посидеть пару минут, запрокинув голову, чтобы капли начали действовать и равномерно распределились, – крайне занудным тоном упрекает Чеботарев. Сережа чувствует, что капли отлично распределились по его лицу, рукам, рубашке и вообще везде. Вперемешку со слезами, но можно сделать вид, что совершенно без них. Ладонь Чеботарева ложится на макушку и мягко гладит, по росту волос, даже не взлохмачивая. – Ты меня спас, но все равно садист. Так что я не твой должник, ты получил больше удовольствия. – У бабули на даче как-то кошка родила мелких. И у одного котенка гноились глаза, даже не открывались, думали, будет одноглазый пират в лучшем случае... Так вот, он дергался меньше тебя, когда я ему глаза капал. – Боже. У меня упало то, что ещё даже не стояло. И чем закончилась история? – Нормально все было, открыл глаза, вырос вот в такую махину, всех крыс в подвале пожрал. – У меня упало дважды. Можешь перестать меня гладить, я тебе не котенок. – А по-моему очень даже. Рыженький. Чужие руки заставляют его сесть ровно и заправляют волосы за уши. Делая из Разумовского просто Сережу. – Не обижайся. Я кое-что хотел перед отъездом. – Стащить реквизит на память? – Типа того. Если ты относишь себя к реквизиту, конечно. – В смысле? Что ты хочешь? Я же пока не могу в Москву... – Тшш, не нагнетай. Всë здесь и сейчас. Поцелуй драматично медленный и глубокий. Сережа подчиняется ему исключительно в силу позиции – Дима наклоняется сверху вниз и не дает отстраниться. Ощущение тревожное. – Может, домой? У меня... ничего с собой нет. Дима молча выкладывает на стол пачку презервативов. И Сережа почти уже успевает неприятно удивиться, насколько все это отдает легким принуждением. Но потом проходится взглядом по освобождённой от футболки Диминой спине и вдруг... осознает. – Ты серьезно? – А если я несерьезно? Тогда не воспользуешься моментом? – Придурок, – возбуждение ощущается неожиданно остро, приходит буквально за секунды. – Что мне делать? – До сих пор не научился? – Дима прижимается к нему, откинув голову на плечо. – Не издевайся. Что мне делать? – Димин ремень поддается трясущимся рукам, джинсы тоже сползают без особого сопротивления. – Ничего, я бы тебе даже овсянку не доверил... самостоятельно готовить. – О, господи, да простишь ты мне эту овсянку хоть когда-то? – Резинки. – Извини. Загривок Димы пахнет шампунем и чем-то неуловимым, складывающимся в ощущение города, дороги, со слабой ноткой бензина и пыли. Сережа с удовольствием трется об него носом, пока пытается наощупь натянуть презерватив. – Точно ничего не... – Точно, – Дима наклоняется над столом, где все еще разбросаны в хаосе салфетки, линзы, бутыльки и кисточки. – Просто сделай. Не то чтоб это было первое в его жизни переживание подобного рода, но девочкам он хотя бы не собирался причинить боль, и балансировать на грани там не предполагалось. – Извини-извини-извини, – на первый же сбившийся вздох Димы он сам весь сжимается, словно побитая псина. – Мне прекратить? – Я же говорил, котеночек. Видимо, отчаявшись дождаться от него яростной инициативы, Дима подается назад сам, а потом приподнимает себя на руках над столом, ощутимо меняя угол соприкосновения. – Ненавижу тебя, – Сережа тоже укладывает ладони на стол, прижимаясь к его спине, но стараясь не наваливаться на неё. Зажатый между его телом и краем столешницы, Дима все равно умудряется рулить процессом. Сережа изо всех сил тормозит его, пытаясь сгладить резкие движения, чтобы не кончить и не опозориться за две минуты, а опозориться хотя бы за пять. Всë непривычно. Узко, жарко, сильно, как по оголенным нервам. Он перехватывается одной рукой за ребра Димы, пальцами проглаживая рисунок татуировки. Наощупь картинка не ощущается. Только тело. Худое, подвижное, резко-угловатое. Сережа понятия не имеет, что нужно с ним сделать, хотя и подозревает, что можно очень многое сделать умелыми руками. Последнее точно не про него. – Извини, – с ещё одним, контрольным, извинением, он прекращает исследование ребер, и опускает руку к чужому члену. Это уже гораздо более понятная территория, с этим он отлично справлялся все последнее время. Дима, сам не пытавшийся себе подрочить, фыркает что-то недовольное, но достаточно нечленораздельное, чтобы его проигнорировать. – Не затягивай уже. Вместе? – все-таки снисходит до внятного разговора Дима. Где-то на самых задворках сознания Сережа напоследок осознает, какое неудачное название для соцсети всё-таки внесли им сценаристы. ★ – Выглядишь так, словно тебя поимели, – Тихон взлохмачивает его сильнее прежнего, окончательно превращая волосы в гнездо. – Вообще-то... – начинает Сережа, но моментально осознает, что по сути дела – да, его отлично поимели, тут ничего не попишешь. Дима словно назло довольно потягивается, усевшись на капот машины. – Вообще-то он везёт меня есть пиццу, а тебе еще сниматься до десяти. Он иронически хлопает Тихона по плечу и пытается хоть немного пригладить волосы. – Нечестно, – моментально расстраивается Тихон. – Купите что-нибудь мне тоже. – Не голоси на всю студию, тогда, возможно, подумаю, – одергивает его Дима. – Предатели. Я уже говорил, что вы злодейская шайка? – Шесть раз на этой неделе. Тихона удаётся уговорить не обижаться в обмен на пепперони и гавайскую пиццу, и отправить обратно в павильон. – Ты же понимаешь, что нам теперь правда придется ехать за пиццей? – Дима вроде бы не упрекает, а просто озадачен. – Угу, и шоколадным коктейлем. Сережа опускает стекло, чтобы удобнее было жмуриться на сквозняке и пялиться на город. Какой-то этап в его жизни, кажется, подходит к концу. Или нет... Или нет?