Корпоративная этика

Безусловно, все проблемы вечно начинаются из-за способности Сережи ляпнуть что-то, толком не подумав. Ну... Возможно, не все проблемы, но большая их часть. Нынешняя так точно. Как-то по умолчанию с самого начала предполагается, что эти двое будут иметь его, как захотят. Он и не претендует на что-то большее, понимая, что ничего толком не умеет. Не то чтобы ситуация его даже слишком сильно смущает – почти не смущает, пока Дима не начинает комментировать происходящее вслух, благо такое настроение находит на него нечасто. Иногда секс ощущается так, словно он в центре всеобщего внимания, и все усилия посвященны только его удовольствию. Лингвистически уродливое слово из женских романов, которых он никогда не читал, но почему-то имеет о них некоторое представление – "ублажают" – как будто его ублажают вдвоем. Иногда это ощущается так, словно его трахают вдвоем, очень бесцеремонно и напористо. Поставив в совершенно подчиненное положение. Всë это очень умозрительные переживания. Если хоть единым движением дать понять, что ему неприятно – на это обязательно отреагируют. Ни разу еще не происходило чего-либо, к чему он был бы категорически не готов. Но это не отменяет зашкаливающего адреналина, когда его зажимают между телами и обнимают в четыре руки. Наверное, что-то и правда есть в том, чтобы подчиняться, это неловко, почти унизительно, иногда пугающе, понимать, что доверяешь себя чужим желаниям и позволяешь другому человеку (или двум, мать их) делать с собой что угодно. Это возбуждает. Впечатление беспомощности обычно сбивает Тихон, настроенный просто тискаться, бесконечно долго, неловко, по-щенячьи, не сталкиваясь в борьбе за первенство. Это ленивый-ленивый секс, посреди которого можно отвлечься на разговоры. Да и просто отвлечься. Последний раз Сережа почти сумел доползти до телефона, пиликнувшего сообщением, пока его не дернули обратно в объятия. Это не воспринимается как обидное пренебрежение, это просто происходит, смешно и легко. С Димой сложнее. С Димой вообще все всегда сложнее. С ним невозможно оторваться от процесса. Кажется, если Серёже придет в голову невовремя ответить на телефонный звонок, то Дима так изогнет бровь, что можно сразу закапывать себя на заднем дворике, не утруждаясь выслушать его комментарии. Но в какой-то момент Сережа расслабляется и с ним. Весь сарказм – это только внешнее. В действиях же Дима ни разу не пытался сделать ему неприятно. Наверное, проблема заключается как раз в том, что он расслабляется. И в очередной раз, когда его зажимают, подталкивая к кровати, разворачивается на сто восемьдесят, лицом к Тихону, лопатками под руки Димы, и, не особенно задумываясь, произносит: – Нет, давайте так, у него хотя бы хер не такой здоровенный. Индикатором того, что что-то пошло не так, становится закашлявшийся Тихон. Только потом Сережа замечает, как напрягся за спиной Дима. – Ты же не обиделся, нет? – Сережа заводит руку за голову, пытаясь коснуться щеки Чеботарева, тот удачно уклоняется. – Даже и не думал. – Никого не интересует, не обиделся ли я? Вообще-то это мне только что отказали в полноценном сексе, – Тихон, кажется, прикладывает титанические усилия, чтобы не заржать, поэтому сочувствовать ему совершенно не хочется. – Полноценный – после свадьбы. А пока бери, что дают, – Сережа похабненько проводит языком по губам, предполагая, что выглядит как идиот, но не слишком заморачиваясь этим, пока речь идет про Тихона. Осознание того, что Дима все-таки должен был разозлиться, приходит постепенно. К тому моменту, когда Сережу уже полностью раздевают и затаскивают на кровать, шатко установив на колени. Перед лицом намекающе маячит член Тихона, но сосредоточиться на нём не получается, потому что Сережа начинает подозревать, что сейчас огребет на полную катушку и, скорее всего, без смазки. Чтобы размер был ощутимее. Кажется, и Тихон с ним вполне солидарен, потому что очень механически поглаживает по шее, глядя мимо, куда-то поверх. На Чеботарева. – Дим, – мягко, но предупреждающе произносит он. – Дима, прости, я не хотел, – Сережа тоже вдруг решает, что еще не поздно спасать свою хрупкую впечатлительную психику. – Что я в тебе особенно ценю, так это способность выбрать лучший момент для извинений, – руки Чеботарева бесцеремонно вздергивают его за бедра, заставив ткнуться лицом в постель. – Заткните друг друга оба. С ощущением легкого отчаяния Сережа все-таки следует совету и "затыкает" себя, наконец обратив внимание на член Тихона. Тихон смотрит в ответ растерянно и, кажется, тоже не знает, чего ожидать, и не в восторге от происходящего. Сережа пытается отвлечь хотя бы его, если о восстановлении собственного спокойствия речи не идет. Выдыхает на живот, долго, влажно, и поднимает голову, проехавшись по члену щекой. – Вот бля, – моментально реагирует Тихон. Пальцы на шее сжимаются, собирая в горсть до сих пор не обстриженные волосы. – Как назвал? – любопытствует Сережа. Член оттягивает щеку головкой, взятый совсем неглубоко, только для того, чтоб покрасоваться. Впрочем, желание покрасоваться быстро сдувается, когда Дима начинает прикасаться к нему. Абсолютно сухими пальцами, подтверждая худшие опасения. – Ну! Не дергайся, – шлепок по бедру ощущается скорее обидно, чем болезненно. Ничего такого Сережа ведь не сделал в конце концов. За сегодняшний день, по крайней мере. Первым от их препирательств устает Тихон, настойчиво подтянув Сережу ближе к себе и придержав у основания член. Намекая, что он уже в полной боевой готовности, и с этим можно перестать заигрывать. Сережа перестает, но засунуть в себя член до основания все равно никогда не получается. Он слишком. Как и было уже озвучено ранее – зря-зря озвучено. Дима, удовлетворившись его относительной неподвижностью, наконец начинает делать то, что собирался. Оттягивает ягодицы в стороны и... Ощущение колкой щетины на коже – последнее, к чему Сережа готов. Но за ним следует еще и влажное, длинное прикосновение языка. – Блядь, – изумленно заключает Сережа, в очередной раз выпуская изо рта многострадальный член. – Ты специально, чтобы он никогда мне не отсосал? – насмешливо возмущается Тихон. – Зубы, Сереж, – два его пальца неглубоко погружаются Сереже в рот, только острожно разжимая челюсти. – Я же не сжал, – протестует Сережа. Хотя, на самом деле, надо признать, что сжал, просто выпустил член раньше, чтобы эмоционально высказаться. – Ну и кого это уже спасет... Сережа честно пытается убедить его в своей лояльности, втянув пальцы в рот и облизав их. И умудряется даже не прикусить, когда забивший на их споры Чеботарев начинает более интенсивные действия. За порнушный длинный стон, впрочем, стыдно в любом случае. ★ Выбираться на учёбу всё-таки приходится, особенно теперь, когда съемки подходят к концу, и нет внятных задокументированных поводов её продинамить. Такие дни непривычно выматывают. Может быть, он и сам себя зря выматывает, закрутившись в одних и тех же мыслях, и не зайдя поесть, чтобы быстрее вернуться в чужую квартиру. Впрочем, как только снимает кеды, стоя в коридоре, то уже сам не понимает, к чему торопился. Тихона нет. Дима на кухне бодро гремит посудой, и не выходит сказать привет. Сережа не стал бы утверждать, что никогда не бывает идиотом. Но он редко бывает совсем уж нечутким к другим людям идиотом. – Ты на меня обиделся, – констатирует он, заходя на кухню. План найти Чеботарева томно стоящим у окна и сложить подбородок ему на плечо проваливается с треском. У него в руках чай, и подкатывать к обиженному Диме, у которого в руках чашка с кипятком, Сережа категорически не собирается. – С чего ты взял? – Ну... Я так чувствую. Скажешь – нет? – Скажу, что много заморачиваешься. Дима усаживается на табурет, наполовину отвернувшись от стола (и чая) к окну. Удобно выставив вперёд костлявые колени в потертых джинсах. Сережа вдруг понимает, как устал за день, буквально заебался, просто до невозможности выяснять отношения. Голова уже не работает. Он подходит и опускается на колени, ткнувшись лицом в чужие джинсы, настойчиво пахнущие стиральным порошком. У Димы должно быть потрясающее выражение лица со взлетевшими на лоб бровями. – Я не хотел этого сказать. То есть хотел, но не имел ввиду... В общем, нет. У тебя охуенный член. Я обожаю твой член. И он здоровенный, мог бы быть поменьше, слушай, серьёзно, хотя бы, чтоб не запихивать его в глотку, я бы правда не отказался, будь он покороче. – Ты хоть иногда себя слушаешь, когда говоришь? – вопреки словам пальцы Димы касаются его щеки, мягко заставляя поднять голову. – Пожалуй, не тогда, когда пытаюсь выдать дифирамбы чьим-то половым органам. – Тоже логично, – вдруг соглашается Дима. – Ну продолжай. С "продолжать" выходит как-то не очень. Дима отвлекается на свой чай, передвигает кружку, нервным движением выравнивает ручкой по линии рисунка на скатерти. И потом делает окончательно страшное – прошелестев фольгой, ломает пополам шоколадку. – С другой стороны, это ведь не значит, что я не хочу тебе отсосать. Мне нравится тебе отсасывать. Даже, наверное, очень нравится, почти настолько же, как целоваться... Хотя, если бы ты хоть раз побрился... Прекрати, пожалуйста, это реально мучительно... – Что? – в пальцах Димы разламывается на дольки очередная полоска шоколада. – Это. Я последний раз ел в восемь утра. С орехами? – С фундуком. Белый. – С фундуком совсем пиздец. Я убью Тихона, провокатор чертов. – Кажется, мы остановились на "отсасывать"... – Если хочешь. В качестве извинения. – Я еще не решил, – Дима вертит в пальцах обломок шоколада, потом вдруг едва заметно улыбается и протягивает Сереже. – Нет, без рук. – А говорил, что не злишься... Сережа забирает у него кусочек шоколадки, зажав его зубами, не размениваясь на мелкие заигрывания с облизыванием пальцев. Следующий кусочек Дима вдруг резко отводит в сторону, наклонившись лицом к лицу. – Никогда не предлагай секс в качестве извинения или платы, если сам его не хочешь. – А если я хочу? – до несчастной шоколадки Сережа все-таки дотягивается, в этот раз вслед за ней во рту оказываются пальцы. Они то ли трахают Сережу в рот, то ли утрамбовывают в него еду, по ощущениям непонятно, но остаются изрядно липкими и мокрыми. – Разденемся и проверим или я приготовлю ужин? Который ты действительно хочешь? Внятного ответа Дима даже не ждет, просто встает, перешагнув через его колени, и уходит на противоположный конец кухни копаться в холодильнике. Сережа усаживается на полу, сгорбившись в спине, и подогнув под себя ноги. Утащить со стола чашку с остывшим чаем легко даже из этого положения. А пассивная агрессия – тоже агрессия. Пусть Чеботарев заварит себе новый, если соберется добивать шоколад.