Волчий каган

      Отвар противно горчит на языке.       Он похож на травяной чай, — также пахнет медом, душицей и мятой, — но на вкус, в отличии от того же чая, отвратителен. Хочется выплеснуть остатки под копыта лошади и как следует прополоскать рот, но Айкан говорит, будто отвар поможет восстановить силы. И Кина, задержав дыхание, делает ещё один глоток.       В голове в самом деле проясняется. Степь перед глазами перестает ходить ходуном, а поводья больше не выскальзывают из рук.       — Выпей и это, девочка, — Айкан вкладывает старую потёртую фляжку в непослушные пальцы. Шаманка едет рядом, стремя к стремени, словно опасается, что Кина свалится с лошади. Или совершит какую-нибудь глупость. — И, ради предков, попридержи свой дар. Неужели, тебя совсем не учили контролю? — добавляет она со вздохом.       От растительных узоров на фляжке едва уловимо тянет колдовством. Кина опасливо принюхивается к содержимому — пахнет приятно, но это ещё ничего не значит, — и делает осторожный глоток.       — Не учили, — она едва заметно морщится. Напиток — сладковатый, слегка терпкий, — больше всего похож на обычное молоко. — Сперва отец считал, что мой дар невелик, и занятия — пустая трата времени. Потом, когда лекаря из Кая не вышло, отец обещал… Много чего обещал.       Мысль о брате отзывается смутной тревогой, от которой на мгновение сжимается сердце. Кончики пальцев покалывает, по телу пробегает холодок и… Все заканчивается.       Айкан встряхивает рукой, сдувает с ладони едва заметные темные искры. И, бросив на Кину взгляд, неожиданно усмехается.       — Что, неужели не понравился? Саумал, — добавляет она, поймав вопросительный взгляд.       — Саумал?       — Молоко такое. Кобылье, — поясняет шаманка.       Кина пожимает плечами.       — Терпеть его не могу.       — Ну, ещё пару глотков сделать придется, если хочешь остаться в седле.       Кина невольно кривится, но все же подносит флягу к губам.       — Я сделаю для тебя оберег, — немного помолчав, меняет тему Айкан. — Будешь его носить, пока мы не доберёмся до круга камней. И как ты только дожила до своих лет-то, не умея с силой управиться, — ворчливо добавляет она.       Кина пожимает плечами. Как-то вот… До сегодняшнего дня дар вёл себя прилично. Был послушен. Да и вообще не знала она, что умеет так. Раньше только простуды да царапины лечила. Отец, правда, говорил, что та, обратная сторона дара, в ней есть, и это удивительно, потому что раньше ею владели только мужчины. Он даже обещал помочь освоить ее, да только… Не торопился что-то учить. Словно всерьез не верил, что Кина действительно сможет с даром управиться. За Каем вот с детства присматривали, отец сам следил, чтобы не случилось чего. И амулет ему на шею сам вешал, когда сила колобродила.       — А что там, в этом круге камней? Это… Что-то навроде храма? — спрашивает Кина и сама же морщится от своего вопроса. Для княжны она непозволительно мало знает о культуре орков. А ведь они живут совсем рядом, и…       И в старых книгах писали, что раньше князья Кенугорна часто роднились со степными каганами. Она, Кина, как-то раз сказала об этом учителю, сухопарому седовласому старику, но тот лишь отмахнулся. Сказал, что было это слишком давно, ещё до того, как люди приняли благословение Создателя, а потому волноваться не следует.       Он, старик этот, о степняках всегда рассказывал скупо, искренне считая, что княжне незачем знать об обычаях этих дикарей. Потому что с ними, если понадобится, дела будут вести отец и брат, а Кина пусть лучше как следует запоминает другую науку: как вести учётные книги, как поддержать разговор, как правильно рассадить гостей за пиршественным столом, и как поступать, если гости эти, несмотря на проявленную предусмотрительность, все же повздорили.       — Ага, навроде храма, — беззлобно ворчит Айкан и глядит укоризненно, будто поясняет то, о чем Кина и так должна знать. — Там — онгоны. Наши боги не любят стен и камня, поэтому на ваш храм то место не похоже. Там… — она хмурится, пытаясь подобрать подходящие слова, но потом качает головой. — Сама скоро увидишь. И мой брат представит тебя Великому Волку.       Имя это звучит знакомо. Кажется, когда-то ей очень кратко рассказывали о степных родах и их покровителях… Или богах?       Айкан снова вздыхает, по-видимому, догадавшись обо всем, и поясняет.       — Великий Волк — это… — она на мгновение замолкает и хмурится. — Аруах. Тот, кто...       — Хранит род? — осторожно уточняет Кина и, смешавшись под внимательным взглядом шаманки, добавляет: — Мне вчера рассказывали сказку. Про Ягдара-охотника.       — Сказку, значит… Теперь понятно, отчего Актар так спешит к аруаху. Ну, братец… — Айкан странно усмехается. — Учить тебя я, пожалуй, стану не только тому, как с даром управиться. Негоже каганари так мало знать о своём народе. Сказки — это, конечно, хорошо, но их одних не хватит.       К щекам приливает кровь. Айкан права, и матушка с ней бы согласилась. Она сама когда-то давно была чужой в Кёнугорне, и потратила немало времени, разбираясь в незнакомых обычаях. Но… Как же, всё-таки, сложно привыкнуть к мысли, что теперь она, Кина, больше не младшая княжна, а жена кагана. Ещё четыре дня назад у нее даже жениха не было, а теперь… Слишком быстро все переменилось.       Лошадь беспокойно фыркает, прядая ушами, и Кина гладит теплый гладкий бок, пытаясь скрыть неловкость.       Стучат копыта. Молчит Айкан, о чём-то задумавшись. И Танак, как и в прошлый раз, появившийся из ниоткуда, словно вынырнул из теней, заставляет вздрогнуть.       — Кагана-ари, значит, — в голосе его звучит едва заметная насмешка.       Подслушивал он, что ли? И отчего вообще цепляется?       Он подъезжает ближе, и его гнедой конь, высокий и злющий, заинтересованно тянется к белой кобыле. Вот и причина ее беспокойства нашлась.       — У меня для тебя подарок, каганари, — со странной улыбкой говорит он, пристраиваясь у левого стремени.       Кина бросает настороженный взгляд на протянутую ладонь, на которой лежит…       — Гранат? — она удивлённо вскидывает брови. Редкая вещь. Диковинная. Отцу фрукт этот иногда преподносили в подарок послы из далёкой горной страны, и каждый раз он угощал им дочерей.       Кина гранат любила. С зернышками, конечно, возиться не очень удобно, но вкус их примирял с этим неудобством.       Танак хитро скалится.       — Я привез его из садов горного кагана.       Айкан вздыхает, качает головой и осторожно забирает подарок из рук Танака.       — Не дури девочке голову.       — Кто? Я? — удивление Танак разыгрывает на редкость умело. — Я всего лишь сделал скромный подарок жене своего кагана.       — Всего лишь, — Айкан хмыкает. — Когда-нибудь ты перейдешь черту и у Актара закончится терпение. И он сделает что-нибудь, о чем потом непременно будет жалеть.       Губы Танака растягиваются в беспечной клыкастой усмешке, но глаза становятся холодны. И во взгляде мелькает что-то… Темное. Нехорошее. Знакомое. Сольвейг смотрит так же, когда кто-то спрашивает о рунах на ее спине.       — И что же он сделает? Возьмётся за плеть?       — Не пугай девочку, — Айкан недовольно морщится и вкладывает гранат Кине в руку. — Тебе бы давно пора отпустить прошлое и жить дальше.       Несколько мгновений Танак молчит. А Кине становится неловко: будто она невольно увидела то, что для неё не предназначалось.       — Я обязательно прислушаюсь к твоему совету, о мудрейшая, — он, приподнявшись на стременах, отвешивает шутовской поклон. И добавляет, оскалившись: — Как только рассчитаюсь с этим самым прошлым.       Айкан снова вздыхает. Разговор сам собой смолкает, повисает тяжёлое молчание. Кина, скрывая неловкость, отводит взгляд и, наверное, со слишком большим и неестественным любопытством осматривается кругом.       Трава под копытами лошади все ещё зелёная. Она цепляется за белую короткую шерсть колючками чертополоха и метёлками ковыля. Сейчас, в начале лета, ковыль не опасен, но Кина все же невольно подбирается и про себя читает простой заговор. Скорее всего, стишок этот — обычное суеверие, и никакой силы в нем нет, но так спокойнее. И надо будет на всякий случай осмотреть и вычесать кобылу, когда они остановятся отдохнуть. Жёсткие колоски коварны.       Порыв ветра приносит с собой медовый горько-сладкий запах вереска и нагретой солнцем кожи. По лохматым метелкам ковыля несутся одна за другой серебристые волны, и кажется, что травяное это море раскинулось от одного края неба до другого, и нет больше ничего в мире, кроме него.       — Расскажу и я тебе, пожалуй, сказку, — нарушает молчание Айкан, когда то становится совсем уж неловким и невыносимым. — Глядишь, брат сегодня вечером найдёт для вас занятие поинтереснее, — ворчливо добавляет она.       Щёки опаляет жаром. И Танак, прищурившись, окидывает Кину долгим взглядом.       — Вот как, — тянет он насмешливо. — А я думал…       — Хватит, — обрывает его Айкан. — Не стоит говорить об этом. Хоть раз оставь свои мысли при себе.       Удивительно, но Танак послушно умолкает. Только усмешка его лукава.       Айкан, прикрыв глаза, вздыхает.       — Сказка, значит, — она хмурится. — Давно-давно, когда мир был молод, а солнце не так горячо, — ее голос звучит негромко, но все остальные звуки почему-то все равно становятся не слышны. — Когда там, где сейчас лежат проклятые пески, цвела степь, жил на свете молодой каган. Был он силен, удачлив, хорош собой и властью обладал немалой. Семь родов ходило под его рукой, и рода те были богаты. Золотом и серебром, стадами тонкорунных овец, табунами с редкой красоты дивными лошадьми.       Щедр он был с теми, кто верно служил ему, и платил не только кровом и едой, но и полновесным серебром и золотом. Любая женщина с радостью бы провела ночь в его шатре, пожелай он этого. Только всё едино — не было ему покоя. Жгли его спину шрамы, напоминая о черной злой плети в руках того, кто мертв уж был давно, и сердце кагана наполнялось яростью.       Танак вздрагивает и, раздражённо дёрнув поводьями, криво улыбается.       — Видимо, это будет ещё одна поучительная история, — язвительно тянет он. — Дослушав которую я должен буду усовеститься и раскаяться.       — Вот ещё, — Айкан фыркает. — Я тебе не мать, чтобы воспитывать. Да и большой ты больно для этого. Сказка эта — для девочки. Так что не мешай нам, будь добр.       Танак недовольно сопит, но, против ожидания, не уезжает. Только чуть пропускает вперёд лошадь Айкан.       А к лицу Кины снова приливает кровь. Никакая она не девочка. Девочки не выходят замуж, не покидают родительский дом насовсем и тяжкий груз долга не лежит на их плечах.       …Девочки играют в куклы.       — На чём я остановилась? — Айкан на мгновение замолкает, прикрыв глаза — то ли в самом деле вспоминая, на каком месте её прервали, то ли просто настраиваясь на рассказ. Когда она снова заговаривает, голос её становится тягуч и мелодичен. — Ага… Значит… Не знал каган ничего, кроме ярости. Не щадил он врагов, огнём и железом прошёл по их землям, а когда пал последний из них, тех, кто оставил шрамы, каган сделал рабами их детей. Но и это не принесло покоя в его сердце. И не вернуло ему из царства Эрли-Каана ни мать, ни сестёр, ни ту, которую он хотел назвать женой…       Танак вновь криво усмехается, и звук его голоса заставляет Кину вздрогнуть.       — Сомневаюсь, что каган в самом деле считал, будто месть вернёт их. И что же, по-твоему, он должен был простить их, убивших всех тех, кто был ему дорог?       — По-моему, — Айкан бросает на него раздраженный взгляд, — ты должен замолчать и не мешать мне — рассказывать, а девочке — слушать. Не нравится сказка — уходи. Я тебя тут не держу. Брат мой, наверное, заждался тебя, — ворчит она, и добавляет, нехорошо прищурившись: — Ещё раз меня перебьешь — и до следующей луны будешь чесаться. Поговорить о том, что должен и не должен был делать каган, можно позже, когда я закончу.       Угроза, кажется, действует на Танака: он передёргивает плечами, бормочет что-то себе под нос, но потом послушно замолкает.       А Кине снова становится неловко от того, что она стала свидетельницей этой перепалки, которая, похоже, была продолжением иной, к сказке не относящейся.       — Хм… Сердце… — Айкан делает глубокий вдох, и голос её вновь наполняется силой. — Сердце кагана по-прежнему было неспокойно, изнывая от тоски по тем, кто ушёл дорогой журавлей. Не радовала его и обретённая власть.       Так бы и сгинул он в степи, по обычаю предков взяв с собой воды и еды лишь на три дня. Но на самом краю освещенных Отцом-небом земель, когда солнце и ветер почти высушили тело, когда Эрли-Каан уже готовился открыть врата для новой души, каган встретил шаманку. Сильна она была, и стара, давно разменяла вторую сотню лет. И была матерью того, кому он отомстил первым.       Но не знал об этом каган.       Танак хмыкает, приподнимается на стременах, явно желая сказать что-то, но Айкан недовольно хмурит брови. Неуловимо пахнет грозой. И он не решается перебивать рассказ новым замечанием.       Сказка продолжается.       — …И потому не отказался, когда шаманка, выходив его, предложила помощь.       "Знаю я, как избавить тебя от боли и вернуть то, что ты потерял, — сказала она, разжигая в душе кагана почти потухший огонь надежды. — В дальних землях, в храме, посвященном чужому богу-Аждахе, спрятано колдовское зеркало. Тот, кто в него посмотрит, увидит не свое отражение, а мрачный подземный мир, куда уходят души до перерождения. Тот, кто рискнёт коснуться темной глади зеркала, сумеет заглянуть на ту сторону и поговорить с ушедшими. А если кто-нибудь осмелится взять мертвеца за руку и провести его обратно тем же путем, то вернётся он в мир живых."       "Как мне получить это зеркало? — нетерпеливо спросил каган. — Скажи, что попросят хозяева за него? Серебро? Золото? Или, может, табун лучших степных коней? Я готов заплатить любую цену!"       Кина украдкой вздыхает, догадываясь, что будет дальше. Обычно в сказках такие обещания не сулят ничего хорошего. Да и в жизни стоит хорошенько подумать, прежде чем разбрасываться ими. Одно из таких обещаний, данное по молодости отцом, едва не сгубило Ниту.       А голос Айкан по-прежнему льется ручьем. И кажется, если закрыть глаза, то сказка мигом оживет, и Кина увидит что старую шаманку с мертвыми потухшими глазами, что молодого кагана, злого, упрямого, с плотно сжатыми губами и неуловимо похожего на Танака.       — "...Любую, говоришь, — старая шаманка криво усмехнулась, словно ее совсем не тронуло это горячее обещание. — Боюсь, хозяева не захотят продать зеркало, и даже не позволят чужаку взглянуть на него".       Не обрадовали эти слова кагана, и глаза его полыхнули яростью.       "Тогда я завоюю этот храм!” — воскликнул он, сжав ятаган. И слабый отблеск костра скользнул по клинку, окрасив его в алый.       "Я не смею сомневаться, что ты, мой каган, великий воин, — все с той же усмешкой отозвалась старая шаманка. — Но между твоими землями и храмом лежат другие земли, почти полмира, с другими каганами и воинами, и они не пустят в свои владения чужое войско".       "Тогда я заставлю склониться их всех", — пообещал каган.       Старая шаманка странно улыбнулась.       "Ты решителен и дерзок, мой каган, и я помогу тебе, — немного помолчав, сказала она. — Только ответь: ты по-прежнему готов заплатить любую цену?"       "Да", — ни мгновения не сомневаясь, ответил каган.       И тогда старая шаманка вынула из груди его живое сердце, а взамен сунула камень, твердый, что алмаз, и холодный, что степь ветренной зимней ночью. А живое сердце укрыла в резной шкатулке.       "Это дар Великого Полоза, — сказала она, и на мгновение кагану показалось, что глаза ее злорадно сверкнули. — Теперь не помешает тебе править и воевать живое сердце. Станешь ты велик, получишь то, чего так жаждешь, и навсегда останешься в памяти потомков".       Ни словом не солгала старая шаманка, но и правды всей не открыла.       И случилось так, как она сказала.       Огнем и мечом прошел каган по всем землям, что лежали между ним и храмом. Не было равных в бою его воинам, не знали они жалости, убивая всех, кто стоял на их пути. В каждой стране каган брал себе жену, дочь покоренного правителя. Но ни одна из них так и не стала ему дорога.       Жесток он был с теми, кто не желал ему покориться и задерживал на пути к цели. Так, захватив город, который пришлось осаждать долгие дни, каган приказал казнить всех, кто был выше стремени. За это его прозвали Тамиркан — кровавый каган с железным сердцем.       Много горя он принес. И долог был его путь к храму.       Десять раз зима укутала снегом степь. Многие из тех, кто шел с каганом от родных земель, так и не увидели ни густых влажных лесов, что окружали храм, ни дивных зверей, что сторожили тропы к нему. Остры были их зубы, длины когти, и черная смоляная шкура скрывала их в ночи.       Звери забрали ещё несколько жизней.       В храм каган вошёл тогда, когда наступила самая короткая ночь. Свет в святилище не горел, даже жаровни по сторонам от большого белого алтарного камня едва тлели.       Хранительница — юная и прекрасная, — уже ждала кагана, и смело шагнула ему навстречу.       “Знаю я, зачем ты пришёл, — сказала она печально. — И знаю, что это принесёт тебе одни лишь беды и страдания”.       Не поверил ей каган. Лишь сурово сдвинул брови да крепче сжал рукоять ятагана.       “Отдай мне зеркало, — жёстко сказал он. — И тогда я пощажу тебя”.       Хранительница покачала головой и подняла взгляд к расписанному журавлями куполу храма.       “Не могу. Мой долг — беречь ау'каар от смертных”.       Гневно сверкнули глаза кагана. Он зарычал, выхватил ятаган из-за пояса и бросился на человеческую женщину.       Хранительница не сдвинулась с места, и клинок прошел сквозь неё, не причинив вреда. Её губы тронула печальная улыбка.       “Уходи, Тамиркан, великий воин, завоевавший полмира. Откажись от безумной мечты. Та, которую ты так жаждешь вернуть, давно обрела покой”, — сказала она.       Но каган не привык отступать. Гневно выругавшись, он вновь бросился на девушку, и ятаган снова вспорол пустоту.       Ничто не могло навредить хранительнице, покуда она оставалась у алтаря. И никто не мог подойти к этому алтарю, на котором стояло зеркало, покуда была жива хранительница.       И внять бы кагану предупреждениям, оставить мысли о зеркале, да отпустить тень той любви, за которую он цеплялся. Но был он упрям. А каменное сердце и боль, которую он спрятал в шкатулку вместе с сердцем живым, сделали его жестоким, глухим к чужой боли.       Три дня и три ночи провел он в поисках средства, которое помогло бы ему добраться до алтаря и забрать зеркало, но одолеть неведомые чары не помогали ни сила, ни собственное колдовство.       А на четвертый день старая шаманка привела к кагану человека.       "Покажи ей этого мальчишку, — велела она. — И пригрози вспороть ему живот и бросить умирать прямо перед храмом, если она продолжит прятаться".       Человек смотрел исподлобья, и во взгляде его сквозила неприкрытая злость. Он в самом деле был очень молод. И очень смел. Или глуп, тут уж как посмотреть.       "Кто он?" — хмурясь, спросил каган.       "Никто, просто глупый мальчишка, который возомнил, будто сможет убить тебя, мой каган, — шаманка сухо рассмеялась. — Но для нее он — всё. Он…"       Айкан вдруг замолкает на полуслове и, хмурясь, замирает — словно прислушивается к чему-то. Позади раздается торопливый перестук копыт.       Нить сказки обрывается.       Кина вздрагивает и часто моргает, неохотно возвращаясь в настоящий мир. Образы из сказки все ещё стоят перед глазами, но медленно меркнут, изгнанные поднимающейся вокруг суетой.       Незнакомый молодой орк в пропыленной одежде, поравнявшись с Танаком, пускает взмыленного коня шагом. Кина не понимает, о чем он говорит: до нее долетают лишь обрывки незнакомых слов, но лицо Танака делается совсем мрачным. И Айкан хмурится ещё сильнее.       — Я должен оставить вас, — коротко бросает он и, не попрощавшись, разворачивает коня.       Кина провожает его задумчивым взглядом.       — Что случилось?       — Мне тоже придется оставить тебя ненадолго, — Айкан на мгновение прикрывает глаза и проводит ладонью по лицу, словно стирая невидимую паутину. — За тобой присмотрят, — она кивает на двух рослых орков, что все это время следовали на почтительном расстоянии.       Кина неохотно кивает. Наверное, нет ничего страшного в том, что Айкан отлучится: не может же она, в конце концов, постоянно быть с нею. Но все равно становится неуютно.       — Я скоро вернусь и закончу сказку, — обещает она напоследок, ободряюще улыбнувшись.       Лошадь ее срывается в галоп легко, и идёт красиво, плавно, словно летит, едва касаясь копытами травы. Только пыль оседает.       Кина украдкой вздыхает. Осторожно потягивается в седле, разминая затёкшие плечи.       И… вздрагивает всем телом от резкого смутно знакомого свиста над ухом.       Кто-то совсем рядом коротко вскрикивает.       Пальцы сами собой крепче сжимают поводья, Кина вскидывается, скользит взглядом по своим охранникам и… снова вздрагивает. На груди одного из них расплывается ярко-алое пятно.       А в следующее мгновение ее кобыла, тоненько заржав, становится на дыбы.