спроси у жизни строгой

Из столовой до общей спальни в тот вечер Олег идет спиной вперед. Так Сережу лучше видно – смеющийся взгляд, загнутые темные ресницы и мелкие, выступившие от июньского солнца веснушки на носу. – Упадешь, дурной, – говорит Олегу Сережа, закатывая глаза. Вроде продолжает про свою новую приключенческую книжку взахлеб рассказывать – как будто Олег не знает, прочитал же содержание, пока из магазина в подарок тащил, – но за рукав все равно придерживает осторожно, подсказывает, когда поворот. Заботливый. Серый, Сережа. С ним – с таким Сережей – хоть спиной вперед по коридору, хоть с крыши на спор с пацанами. С крыши Серый не разрешит уже сам, правда. Ругаться будет – что за глупость несусветная, Волков. У Сережи волосы обрезаны непривычно коротко – заставили все-таки, вынудили – вьются над острыми плечами, закручиваясь в мелкие локоны – июньский воздух слишком влажный. Олег любуется – и украдкой, и прямо. «Чисто эстетически, – говорит Сережа про очередную картину, когда они в музей сбегают с уроков. – Олежа, как же красиво». Вот и у Олега – чисто эстетически. Наверное. Но как же красиво. Олегу шестнадцать, и ладони, оказывается, могут противно потеть не только от страха перед контрольными. Но и вот как сейчас, когда Сережа смеется, показывая белые острые зубы, когда тянет тонкую руку придержать за локоть теплыми пальцами перед поворотом. Олегу шестнадцать – а у Сережи ноги из линялых шортов тощие, длинные, как у жеребенка. У Сережи в глазах задорные искорки, как солнечные блики на поверхности ручья. У Сережи светлые ключицы из-под ворота футболки торчат так остро, что коснуться хочется, – на пробу, порежешься, нет? Потом еще раз можно – контрольный. И вовсе руку не убирать. Желательно, никогда. Смешно они, наверное, тогда будут выглядеть. Олегу шестнадцать – а у Сережи ночью голая коленка из-под одеяла, жарко, жарко. У Сережи шея под копной волос мокрая от пота. Сережа хвостик неряшливый собирает – подержи, Олег, я резинку найду. Олег, держит послушно, мягкие пряди щекочут ему ладонь, а щекам жарко так, что того гляди изнутри ожоги проступят. Олегу шестнадцать – и жизнь у него сложная становится. Сережу в очередной раз заставляют подстричься короче – у Белякова вши, и воспиталки бьют тревогу, как бы повального обзаведения мелкой домашней живностью у всего детдома не случилось. Разумовский с его длинной рыжей гривой – первый в очереди из готовых безвозмездно вложиться в переносной зоопарк, естественно. И вовсе не из-за любви к животным. Сережа злится сначала на поставленный парикмахерский ультиматум, ругается до хрипоты с Елизаветой Викторовной так, что она даже посылает Олега как парламентера. Парламентер из Олега так себе – ругается с Лизонькой уже он. Сережа сдается первый. Отбирает ножницы у Лизоньки, вытаскивает Олега из кабинета и впихивает ему в руки ненавистное орудие пыток – давай ты, Волков, тогда только ты. Олег в руках вертит врученный инструмент – ножницы грязные, доверия не внушают, помыть надо, прежде чем Сережиных волос ими касаться. – Серый, точно? Может, плюнем на нее просто? – Она ж мне их ночью придет стричь, – фыркает Сережа бледно. – Или вообще сбреет под ноль. Лучше ты. Сам. Они оккупируют душевую, и Олег честно признает, что справляется с возложенной на него миссией не очень. Не хочет справляться потому что. Стоит неловким истуканом, пока Сережа стягивает драную футболку, безжалостно засовывает голову под воду, которая даже летом не прогревается как следует. Олега хватает только на предложить беспомощно хотя бы чайник на кухне свистнуть и воды нагреть. – Я тогда передумаю и просто сбегу, пока ты этот чайник греть будешь, – Сережа облизывает мокрые синие губы и разворачивается спиной. – Давай скорее. Потемневшие от воды волосы прилипают к Сережиной худой спине, и Олег просто молча смотрит на усыпанные солнечными веснушками лопатки. Он держит в руках ножницы и чувствует себя почти предателем. Сережа поводит плечами под его взглядом – замерз с мокрой головой стоять – обхватывает плечи руками. Вода стекает с волос, льется на резинку на шортах. Олегу обнять его хочется, а не мучить так. – Если не хочешь, – говорит Сережа через плечо нежно. – Давай я сам, Олежа. У тебя просто всегда ровнее получается. Олег отмирает – нельзя, нельзя, чтобы сам с этим возился. Он гладит Сережу по мокрому плечу неловко – Серый руку ловит, скользит пальцами по костяшкам ласково. Самому обидно и страшно, а туда же, утешает. – Готов? – спрашивает Олег хрипло. Сережа кивает храбро. – Я осторожно. Волосы рассыпаются в пальцах мокрым шелком, Сережа вздыхает сквозь зубы, и Олег, кружа рядом с ножницами, ругает и Лизоньку, и чертова Белякова с его вшами вслух и яростно. По окончании экзекуции Олег откладывает ножницы с таким отвращением, что сам не понимает, как продержался-то до конца. Рыжие локоны на полу под его ногами – как святотатство. Как брошенное в пыль, растоптанное тяжелыми ботинками произведение искусства. Сережа к Олегу не оборачивается и в зеркало над раковиной не смотрит. Трогает кончики волос – непривычно коротких – пальцами. Молчит. – Серый, – Олег его плеча касается замерзшего, растирает ладонями. – Ты как? – Фигня какая-то, – отзывается Сережа почти сразу же. – Ну хоть не жарко будет. У него все плечи в мурашках от холодной воды и сквозняка. Какое тут жарко. Олег обнимает, не думая, – то ли согреть, то ли утешить. К нему прижимаются голой спиной тут же, будто только этих объятий и ждали, поверх рук кладут свои – ладони ледяные. Кончики только что остриженных волос острые и колкие, у Олега лицо от чужой влажной гривы намокает – докажи теперь, что не ревел над Серегиными срезанными волосами. Олег удивляется каждый раз, как Сережа одновременно может от чужих прикосновений так бегать, а к нему – без сомнения кидаться в руки. – Отрастут, – говорит Сережа решительно – хотя сказать что-то такое как раз Олег был должен. – К концу лета, если Лизавета снова не прикопается. Похожу пока как придурок. – Тебе так, – отзывается Олег ему в макушку хрипло. Сердце колотится где-то в горле, бьется с такой силой, что кажется даже, будто стошнит сейчас. – Очень круто тоже, Серый. Сопливо звучит, наверное. Надо было подумать, прежде, чем ляпнуть, наверное. Олег думает, запоздало и честно. Думает, только чтобы выдать вдогонку беспомощное: – Мне нравится. Сережа стукается рыжим затылком о плечо Олега и смеется ласково. Дурацкие идеи Лизоньке в голову приходят все-таки. Теперь вот – из-за ее идей – Олег от Сережиных коротких волос, вьющихся трогательно над светлой шеей, не может оторвать взгляд – и снова чувствует себя предателем каким-то. Сережа расстроен – все ещё – а Олег вместо того, чтобы дружески поддержать, – любуется исподтишка. И стыдно еще. От того, что в груди горячо и в горле сухо, когда на Сережу – на такого Сережу, на всякого Сережу – смотрит, – стыдно. Сколько раз Сереже с волосами возиться помогал, такой фигни не было. В комнату они все таким же неловким паровозиком заходят – Олег спиной, Сережа держит. И так получается, что первым все видит именно Сережа. Бледнеет, запинается на слове так внезапно, что Олег пугается. – Олеж, – Серый ему в рукав вцепляется. – Олеж, там тумбочка твоя… Олег оборачивается резко, о порог спотыкается, но Сережа держит крепко. Тумбочка – жалкое напоминание о личном пространстве в детдоме – перевернутая, валяется посреди комнаты, пыльным донышком вверх. Вещи вывалены нещадно, раскиданы по всем углам, зубная щетка собирает на себя вековую пыль из-под кровати, кажется. Разбросанные копеечные тетради лениво шевелят страницами на полу, покрывают ледяной паркет как опавшая листва. Это в июне-то. – Серый, – говорит Олег сквозь зубы. Он своими вещами особо не дорожит – было бы чем, но с пацанами дрался и за меньшее. – Свою проверь. Сережа кивает торопливо, бледный, пробирается к их кроватям, и Олег встает посреди спальни мрачно. Пацаны затихают в предвкушении кипиша, подбираются как дикие звери с горящими голодно глазами. Не реагирует только Артем Сычиков, не отрывается даже от игрушки на дешевой портативной консоли. Артем старше и больше, у него за стенами детдома есть родной дядя, который позволяет на стройке по выходным подрабатывать. Домой только не забирает почему-то все равно. Артему здесь ни с кем ничего делить не надо. Его не трогают. Уважают. – Кто? – интересуется Олег ровно – у всех, у всей комнаты сразу. Кровать задиры Белякова ближе всех к нему, и к Сереже Беляков чаще других прикапывается, поэтому ножку его кровати Олег и пинает. – Помолчим? Беляков молчать не хочет, спрыгивает с кровати и кидается в драку первым. Их растаскивают – не без усилий примчавшейся на шум Лизоньки и не без грозного окрика уставшего от возни Сычикова. Олег выходит победителем без труда – надеется только, что не нахватал блох или кто там в башке у Белякова. Лизонька пальцем грозит – утром разберемся, Волков, – и Белякова утаскивает в медпункт, кровоточащий нос ватой затыкать. Погром у кровати Олега Лизонька не замечает, к счастью, – Сережа, вместо того, чтобы свои вещи проверять, успевает все прибрать, тумбочку обратно подкатывает и начинает даже раскладывать аккуратно обратно. Олег присаживается рядом – между кроватями на корточки – смотрит, как Сережа распрямляет бережно листы помятых тетрадей. Лучше и аккуратнее, чем Сережа, он все равно сложить не сможет. – Спасти можно, – говорит Сережа мягко. Бросает через плечо на Олега взгляд, тянется теплыми пальцами подбородка коснуться. – У тебя тут кровь. Их кровати от остальных скрывают, но Тимошин, спящий напротив, все равно видит. Свистит издевательски. Олег подрывается было – все равно с Беляковым драться, что пятиминутную разминку провести, не устал даже, – но Сережа цепляет за плечо. – Забей, – просит негромко. – Вообще плевать. Не стоит оно того. Под коленкой у Сережи какие-то спрятанные неловко листы. Олег кивает на них, мрачнея, – бумага знакомая. Желание догнать Белякова, отобрать у Лизоньки и мордой об стену приложить крепнет с новой силой. – А там что? Сережа смотрит так, будто всерьез подумывает бумаги в кучу сгрести – и наутек. – Я тебе новые нарисую, – говорит он тихо. – Даже лучше, Олеж. Под коленкой у Сережи оказываются его собственные последние рисунки – гордо и довольно подсовывает под тарелку Олега за завтраком только этим утром. Тебе, тебе, бери, пока не передумал. Там целая стопка. Несколько покемонов на разных листах – не пожалел альбома – яркими карандашами. Они воинственные и боевые, как настоящие, – Сычиков давал недавно Олегу на портативке сыграть раунд в новую игру. Еще на одном листе – сам Олег с недавней прогулки – полубоком, глаза веселые, скалится в смешливой гримасе по-волчьи. А за спиной – июньский лес. Теперь рисунки – все Сережины труды – порванные криво, смятые в клочья. Не в тумбочку надо было прятать, а с собой носить. Олег распрямляет бережно один из ошметков – это уже не из утренних подарков. Сережа, карандашный и схематичный смотрит на него с листка. – Я ведь его выкинул, – говорит настоящий Сережа рядом тихо. Выкинул, да. Сережа рисует свой портрет сразу после того, как слышит первые пару насмешек в адрес коротких волос, после того, как Олег дерется за эти насмешки с Тимошиным и Старцевым, с обоими сразу. Рисует быстрыми штрихами, так рвано и с нажимом, что Олег боится даже, что бумага прорвется. – Красиво, Серег, – говорит он честно, когда подходит посмотреть. – Правда, очень. И ты красивый, Сережка. Правда. Очень. Сережа на рисунке – с короткими волосами – так же беззащитно и открыто, как и в жизни, выглядит. И похоже, до безумия похоже. Олег сходит с ума, должно быть, потому что этот портрет он готов над кроватью повесить. И – фиг знает – молиться на него потом, наверное. – Отвратительно, – говорит Сережа резко. Проходится, прежде чем Олег успевает перехватить руку, карандашным грифелем по всей поверхности рисунка, пачкая, зачеркивая. – Знаешь, что это такое? Это подтверждение того, что нас здесь лишают воли и индивидуальности. А ты – «красиво». Олег достает все-таки это «лишение воли и индивидуальности» из мусорки – украдкой, когда Сережа не видит. Достает и прячет в тумбочку – и от Сережи, и от насмешливых пацанов. И от себя. – Прости, – говорит он – теперь – виновато, пока Сережа рассматривает порванный рисунок, хмурясь. – Он правда мне очень понравился. Не знал, как сказать, ты ведь его выкинул. Сережа вздыхает. Вздыхает – и краснеет вдруг так, что веснушки становятся едва различимыми на пунцовом лице. Олег почти ждет, что рисунок сейчас скомкают и в голову ему запустят, но Сережа двигает только бумагу по полу – обратно, отдает. – Я скотч у Лизоньки попрошу, – сообщает он. Отворачивается – Олегу только пылающее ухо теперь видно. – Склеим завтра тебе его. И совсем уже задушенным шепотом: – Раз так нравится – он твой.

***

Когда это происходит во второй раз, пацаны набрасываются на разъяренного Олега уже с большей готовностью и поистине пионерским рвением. Олег делает хитрый замок изнутри на свою тумбочку и на Сережину в придачу. Но его неизвестный мститель изворачивается. Вообще в другом направлении действует. В старых кроссовках Олега булькает какая-то зловонная жижа – наполнены до краев, так, что даже на пол проливается. Вместо профилактического утреннего кросса вдоль кромки леса Олег дерется посреди комнаты со всеми желающими. Вместе с взбешенной Лизонькой в этот день на дежурстве Демидовна. Она объемнее тонкой, звонкой Лизоньки раза в полтора, и руки стальные – юность в армии, говорят, – поэтому Олег, как главный зачинщик, бестолково барахтается в жесткой хватке, пока волокут к директору. Тимошина и Белякова – ура справедливости – Лизонька рядом за руки тащит тоже. – Кто там твоего Разумовского снова обидел, Волков? – рявкает Демидовна над ухом. – Никакого сладу с тобой нет, постоянно найдешь с кем сцепиться из-за него. Олег устает вырываться. Задумывается. Демидовна не права. Ну, не совсем права. В последнее время от пацанов нападки только в его сторону. Серегу не трогают вообще – не замечают будто. Смена тактики? Попытка сломать сильное звено психологически? Это для Сережи размышления больше. У Олега просто все. Если потерпеть нападки – цена Сережиной безопасности, то Олег потерпеть готов. Хоть до выпуска потерпеть. Сережа стоит в коридоре в трех шагах от кабинета директора с кроссовками Олега в руках. У него руки по локоть влажно блестят от воды, футболка на животе вся мокрая, и ядреным чистящим средством из прачечной пахнет на весь коридор. Перед Сережей – Сычиков, и Олег ускоряет шаг, хоть и ноет противно ушибленная в последней драке нога. – Серый, – окликает он громко. Серый, я здесь, пусть он попробует только тронуть. Они оборачиваются оба. Сережа делает едва заметный шаг в сторону Олега, Сычиков кивает в знак приветствия. – Подумай, – говорит он Сереже дружелюбно, явно продолжая начатый разговор. Олег уже рядом, Сережины узкие плечи под его рукой, в надежном кольце. – Ты ведь и сам понимаешь, что я прав. Олег смотрит Сычикову вслед так недобро, как только может: – О чем он, Сереж? Что хотел? – О математике, – отзывается Сережа тускло. Ведет плечами, Олег думает – отстранится, но Сережа только облокачивается сильнее, спиной на грудь. – Уравнение предложил решить. Олег держит его. Старается честно не обращать внимания на то, что Сережино ухо прямо у его подбородка. Голову поверни – и губами наткнешься. Поверни голову, Волков. Поверни. Нельзя. – Но ты же решил? – спрашивает Олег хрипло. Сережа неопределенно дергает плечом. – Нет такого уравнения, которое ты не смог бы решить. Да и Сычиков вроде чувак неплохой, фигню без причины нести не должен. Его толкают плечом в грудь без предупреждения – больно – отстраняются. – Ты думаешь? – спрашивает Сережа – разнесчастно. Не то ведь что-то только что сморозил, думает Олег отчаянно, не то. – А если бы тебе пришлось выбирать сторону – мою или его? – Серый, – пугается Олег. – Это что за уравнение? Мне такая математика не нравится. Сережа выдыхает шумно, трясет короткими волосами, потом – кроссовками, Олегу в руки их впихивая: – Тебе математика вообще не нравится. Держи, я их отмыл вроде. Олег кивает – спасибо, да, – но вместо кроссовок все равно Серого сгребает в охапку: – Твою сторону, конечно, ты что. Всегда твою.