спроси у жизни строгой

Кровать Олега напоминает поле боя. На простыне – и так не идеально чистой, казенной – отчетливые отпечатки грязных подошв. Одеяло вывернуто наизнанку. Подушка вспорота – криво, поперек – синтепон лезет во все стороны, и Олег, пытаясь запихать обратно, попадает пальцами в нечто скользкое и вонючее. Бобы. Бобы из столовки – прокисшие и слипшиеся – в его подушке вперемешку с наполнителем. Сережа смотрит со своей кровати с чистым, ничем не прикрытым ужасом в огромных глазах: – Олеж… Олег не дослушивает – слишком разъярен. – Что за молчаливая травля? – рявкает он на всю комнату, для всей комнаты. – В открытую вызов слабо бросить? Пацаны молчат, смотрят только настороженно. Выступи на месте Олега тот же Сережа с такой речью – гоготали бы уже. А тут отмалчиваются. Неловко как-то. Олег вроде почти «свой». Когда за Разумовским не таскается целый день. – А ты нарывайся меньше, Волков, – бросает наконец Беляков хрипло. Слезает с кровати, напротив встает и на пацанов за поддержкой оглядывается. – И не будет такой хрени. Им много не надо, чтобы сцепиться посреди спальни – третий раз за неделю, Олег все рекорды бьет. Больше только в восьмилетнем возрасте было, когда соседи по комнате никак не могли запомнить, что Серого трогать нельзя. Они катаются яростным клубком по полу, не сшибают кровати только потому, что те к полу привинчены. Олег воющего Белякова мордой в пол утыкает, садится на спину поверженному противнику, тяжело дыша: – Еще желающие? Хоть всю ночь драться будем. Желающие нападают сзади – подло. Олег видит краем глаза, как Тимошин соскакивает с кровати, но обернуться, сгруппироваться уже не успевает – к удару готовится только. Тимошин в своем диком прыжке до Олега все равно не долетает. Спотыкается на ровном месте, валится на пол с коротким воплем – челюсти клацают друг о друга противно. Сережа – взбешенный и совершенно белый – убирает ногу из прохода, на лежащего Тимошина смотрит как на лютого врага. У него голос звенит натянутой до предела струной: – Не смей его трогать. Тимошин – поверженный – воет на одной ноте, пополам с матами, хватается за лоб ладонью – приложился о ножку кровати. – Разумовский, сука! У Олега кровь кипит яростно, когда он заслоняет Сережу собой. Сережа лопатками к его спине с готовностью прижимается – напряженный и злой, ладони в кулаки сжимает. Вдвоем – против целого мира, – думает Олег мрачно. В висках стучит, звенит, поет. Артем Сычиков, до того делавший вид, что все происходящее его волнует до смешного мало, садится на своей кровати. – В этом вся проблема, Волков, – говорит он неожиданно. Пацаны, подбиравшиеся уже было к Олегу и Сереже мстительно, замирают кто где стоял. Даже Тимошин перестает подвывать. – В чем? – огрызается Олег. Сычиков на них с Серым не нападает, но и не помогает. Они не в одной лодке, как ни крути. Артем кивает куда-то Олегу за плечо. На Сережу – понимает Олег с вскипающим гневом – на Сережу. – Носишься с Разумовским, как с девчонкой, вечно. Оттого и проблемы с пацанами все. Не возился бы с этим убогим – вообще свой парень был бы. От того, чтобы расквасить Сычикову нос – и что-нибудь еще – взбешенного Олега останавливает Сережа. Повисает на руке – подожди, стой, не надо. Олег рвется упрямо пару раз – Сережа едет за ним по полу спальни на пятках как на буксире: – Олег, не надо. Сычиков смотрит молча. – Олег, – повторяет поднявшийся Беляков насмешливо. Кровь течет у него из только что подлатанного в медпункте носа, булькает, надувается пузырями, глаз заплыл. – Не надо. Сереже все-таки удается утащить Олега за подушкой к кастелянше. Маргариту Федоровну – Маргаритку – они громким стуком вытаскивают, видимо, из кровати, потому что особенно довольной женщина не выглядит. Вообще довольной не выглядит. – Двоих не пущу, – рявкает она, сверкая коронками. Темное царство чистого постельного белья за ее спиной выглядит неприступным и мрачным. – Кому из вас что нужно? Сережа ориентируется быстро. Вталкивает угрюмого Олега внутрь, озвучивает скороговоркой запрос – подушку, постельное белье новое – и гладит по спине торопливо, пока Маргаритка не видит. – Я тебя в коридоре подожду. – Спать иди, Разумовский, – проницательно велит Маргаритка, не оборачиваясь. – Подождет он. Какой рыцарь. Спровадив лишнего, кастелянша роется в своих запасах честно, пока Олег раскачивается на пятках мрачно и не знает, куда пристроить руки. Зато Маргаритка знает. Впихивает ему в ладони поочередно хлипкую простыню – старую сам стирать будешь, Волков, – новый пододеяльник, наволочку. – Топай, бедовый. Пока Демидовна не явилась по нашу с тобой душу. – Мне еще подушку, Маргаритфедоровна, – торопливо вспоминает Олег, отвлекаясь от мстительных мыслей о Белякове и Сычикове. Маргаритка шуршит ночной рубашкой осуждающе. Но не кричит. – Я тебе подушку где посреди ночи найду, дурной, – вздыхает она почти по-человечески. – Последнюю вчера мелкоте в блок отдала. Тошнит там их, бедных. Так что перекантуешься ночь так, уж справишься. Олегу не дают кивнуть мрачно, выпихивают за дверь с комом белья в руках и неловко водруженной поверх него шоколадной конфетой – в качестве извинения. – Завтра за подушкой приходи, Волков, – командует Маргаритка напоследок. Сережи в коридоре не оказывается. Олег, балансируя с бельем в руках, оглядывается по сторонам мрачно. Его вроде всего-то ничего не было, но тому же Тимошину до кастелянши от спальни две минуты добежать. Минуту он не знает, куда податься, – то ли честно ждать Сережу в коридоре, вдруг в туалет отошел, то ли бросаться сломя голову в спальню – спасать. Сережа решает непростую задачку своим появлением. Выруливает из-за угла решительно. В глазах – Олег успевает поймать до того, как друг торопливо моргает, – выражение такой немыслимой тоски, что впору испугаться и за плечи трясти – что, Сережа, что, кто? Олег прийти в ужас себе не позволяет, сразу идет в атаку – так надежнее: – Ты чего? Кто тебя? Кто обидел, кто расстроил, Серый, скажи мне. Я разберусь. Мы разберемся. Сережа игнорирует вопрос. Оглядывает скомканную кучу белья в руках Олега, морщит нос: – Где подушка? Олег, ну простой же запрос был. Он, кажется, в дверь Маргаритки готов начать повторно ломиться. Олег перехватывает за руку: – Завтра сказала приходить. Сегодня так посплю, ничего. По лицу Сережи видно, что не согласен, ой как не согласен. Олег пихает его плечом подбадривающе – да забей – забытая конфета валится с башни из белья прямо в ладони Сереже. – Конфета? – Серый трогает удивленно пальцем Маргариткин презент на пробу. – Откуда? – Конфета, – соглашается Олег, довольный, что хоть немного вечер получается спасти – спасибо Маргаритке. – Ешь и не болтай. Конечно же, Сережа все сам даже не думает съесть. Откусывает ровно половинку, жмурится с наслаждением, облизывается – Олег на кончик его розового языка залипает жалко. Серый выражение его лица как-то по-своему толкует, оставшуюся часть конфеты Олегу прямо в губы пихает: – Давай. Не кусайся только. Олег открывает рот послушно – руки-то заняты, вот и оправдание. Забирает у Сережи конфету осторожно, чтобы зубами пальцы не задеть. Язык, как назло, будто чужой во рту, – распухший, не помещается, норовит подушечек Сережиных пальцев коснуться коротко. Пальцы – как шоколад на вкус. Как шоколад и как Сережа. Сережа в глаза не смотрит – в подбородок куда-то. И вид такой несчастный, что у Олега весь лихой, отчаянный запал пропадает с концами. – Серый, – бормочет он растерянно. Конфета склеивает зубы, неуместно сладкая, даже выплюнуть хочется. – Ты что, ну, что? Олег кое-как создает на кровати из футболок и свитеров – своих и Сережиных – подобие подушки, укладывается. Старая наволочка, начиненная бобами, перекочевывает под кровать – завтра выкинет потихоньку с утра. Пацаны молчат, когда они с Сережей возвращаются в комнату, даже не поворачиваются. Бардак на кровати Олега остается нетронутым – хуже не становится. Беляков шумно, со страдальческим стонами сморкается над раскрытым окном в руку. Олег спокойно может спать без подушки – сколько раз Сереже свою отдавал. И на коленях чужих – родных – засыпал – не сосчитать, а там уж точно не курорт, тощие и острые. Он и проваливается в сон почти, мрачный, темный, когда слышит, как Сережина кровать скрипит тихо. – Олег, – шепчет Сережа едва различимо. – Иди сюда. Олег отмахивается в полусне – да не переживай, Серый, мне удобно, вот еще, тебе мешать спать. Сережа не сдается. Тянет руку, тычет в плечо пальцем остро: – Олеж. Неудобно же. Он притихает, когда Олег садится в кровати нехотя. Двигается, приподнимает одеяло – ныряй. Олег ныряет послушно. Стукается о Сережины голые коленки своими, отодвигается, смутившись. Сколько раз засыпали вместе, на одной кровати, но сейчас – какая-то пытка. Сережа горячий – июньская ночь жаркая – дышит в плечо, ступни куда-то под колени Олега пропихивает целеустремленно. Места для них двоих маловато, Олегу изворачиваться приходится. Руку – Сереже под голову, самого Сережу под бок – спи, не вертись. И думать старается о чем-нибудь противном. О бобах тех же скисших, например. О Белякове с Тимошиным. Только бы не концентрироваться на том, как Сережа позволяет себя передвигать по кровати, перекладывать. Иначе сбегать позорно из постели придется. – Я так за тебя боюсь, – шепчет вдруг Сережа. Олег за себя сам боится – все эти мысли до добра не доведут. И Сережу потеряет, и дружбу их закопает своими руками. Если такое случится, то проще и себя туда же закопать сразу. Куда он без Сережиной дружбы. – Лучше бы они меня, как раньше, травили. Чем тебя, Олеж. Ох. Вот он о чем. Олег плюет на предательские реакции собственного непослушного тела, Сережину руку нашаривает под одеялом, сжимает: – Серый, да плевать – честно – так плевать мне на них, на всех. Ты со мной, на моей стороне – и все, что еще-то надо. Сережа молчит. То ли не согласен и переживает про себя. То ли засыпает уже. Олег не решается тревожить. Ладонь Сережи в его руке – отпустить, нет? Вроде не вырывают, не отбирают. Даже сжимают в ответ едва различимо. Во сне, что ли, машинально цепляется? Олег так и не отпускает.

***

Серый даже не думает Олега разбудить утром. Исчезает куда-то еще до того, как Демидовна начинает неторопливый обход спален с громогласным «Подъем, подъем». Олег чистит зубы над раковиной в одиночестве. Толкается лениво за место над умывальником со щеголяющим с опухшей за ночь рожей Беляковым тоже самостоятельно, без рыжей группы поддержки. – Иди ты к черту, Волков, – ноет не проснувшийся до конца Беляков. Ноет почти беззлобно, Олег даже подвисает от такой резкой перемены в отношении к нему. – Отвали. Олег высматривает Сережу за завтраком, ковыряясь в теплой каше ложкой. Опять зачитался в библиотеке с утра пораньше, что ли? Ищет Сережу – находит Сычикова. Артем подсаживается к нему – за их с Сережей столик, на Сережино место – кивает приветственно и принимается за кашу как ни в чем не бывало. Будто и не собирался Олег ему вчера все зубы по очереди выбить. – Встал, – командует Олег сквозь зубы. Артем смотрит удивленно, переводит взгляд на свою недоеденную кашу. – И свалил отсюда. – Да тут же не занято было, – Артем пожимает плечами. – Я вообще извиниться хотел. Олег вытягивает ногу, пинает ножку чужого стула под столом: – Перехочешь. Тут всегда занято. Вали. Может, он и ведет себя невежливо, но забывать так быстро оскорбления в Сережину сторону не намерен. Сычиков вскидывает руки ладонями вверх – ладно, ладно, сдаюсь. – Волков, – говорит он обиженно. – Я не прав был вчера, окей? Корешись с кем хочешь – хоть с Серегой, хоть, не знаю, с Демидовной – ты пацан-то нормальный. Дикий только. – Все? – Олег вздыхает. – Принято. Давай, ноги в руки. Сычиков действительно послушно встает, забирает тарелку. И, уже уходя, кивает влево куда-то, в дальний край столовки. – А что Серега сегодня один ест? Ты и на него успел нарычать? Олег едва дожидается конца завтрака. Хотя бы потому, что выяснять у Сережи посреди всей столовой, что за фигня такая неожиданная, – это, как минимум, бесплатный театр для всех желающих. Вместо этого он посматривает обеспокоенно через плечо. Сережа ест кашу медленно – совсем один, за пустым столиком в самом углу столовки. Пытается волосами завеситься привычно – длины не хватает, только спутывает все. Тимошин проходит рядом с Сережей – Олег чуть со стула не подрывается, только тронь. Нет, мимо идет, даже не смотрит. Олег ловит Сережу в коридоре после завтрака. На развилке, в одну сторону – спальня, в другую – библиотека. Придерживает за руку бережно, торопливо осматривает. Нет, царапина выше локтя старая вроде, губы сам искусал, шелушатся. Целый. – Я тебя обидел? – спрашивает Олег прямо – потому что иначе не умеет. Лучше сразу выяснить: и что случилось, и как он может это теперь исправить. Даже если больно будет. – Сереж, скажи: я? Или кто? Может, он вообще зря панику развел. Ну подумаешь, Серому позавтракать в одиночестве захотелось, поразмышлять, а он тут лезет со своими «кто». Хотя предупреждал же обычно, рукой локтя касался – Олеж, ты говори, а я помолчу, подумаю, рядом посиди просто. Да и не было в этот раз этого «рядом посиди». Сам. Один. Сережа молчит, только руку тянет из хватки – потихоньку, осторожно. Олег чувствует. Отпускает сам – потому что в кого он превратится, если силой будет Серого удерживать – стоит растерянно, руки по швам. Что если Серый заметил. Понял. По тому, как Олег ночью ближе придвигается несмело, по тому, как смотрит… по всему, черт. И если так, у Сережи есть полное право сбегать. Старцев и Беляков проходят мимо, последний молчащего Сережу плечом с дороги отодвигает. Олег отвлекается – какого черта, пацаны, эй. Отвлекается – и упускает момент, когда Сережа исчезает, просто растворяется в темноте коридора, ведущего в библиотеку. Так и не говорит Олегу ни слова. Так и не подходит до вечера.