спроси у жизни строгой

Олег просыпается утром с тем невесомым, не сформировавшимся еще до конца ощущением счастья, которое только в первый день долгожданных каникул появляется. Когда – свобода, свобода, никаких условностей. Счастье. Он не помнит даже, как они с Сережей друг от друга отрываются, как по кроватям расходятся и куда клубнику в итоге девают, по каким тумбочкам распихивают. Зато ощущение Сережиных дрожащих губ на своих помнит отчетливо. И угораздило же его напиться чертовой Сычиковской бодяги в такой вечер. И угораздило же его словам Сычикова про Сережу поверить. Угораздило же его, черт возьми, вообще. Сережи в соседней кровати не оказывается. Зато Артем с Беляковым рядом нарисовываются мгновенно. Хохочут, тормошат, пересказывают вразнобой события прошедшей ночи, которые Олег пропустил. – …и она с лопатой за ним три двора гналась, – Беляков приглушает голос, когда они протискиваются в столовку мимо бдительно стерегущей проход Демидовны. – Прикинь, все-таки огрела по плечу. Олегу не слишком интересна судьба Тимошина – это же про Тимошина речь, да? Не то чтобы он слушал. Нет, не стыдно. Он отделяется от пацанов в толпе голодных детей, хватает тарелку приевшейся за восемь лет каши и оглядывается по сторонам нетерпеливо. Сережины стриженые волосы одиноко полыхают пламенем в самом углу столовки. Олег рвется туда, как пес, которого впервые спустили с привязи. – Почему опять тут, Серый? – спрашивает он весело, когда шлепает поднос на стол. – Мы здесь теперь сидим, да? Я не против, в принципе. Он понижает голос, надеется, что получается не слишком нервно – от радости: – Если с тобой – то вообще все равно где, Серый. Сережа реагирует на откровенность неожиданно. Или – уже – ожидаемо. Вскакивает, чуть не переворачивает стол вместе с едой – глаза отчаянные. Испугался? Пожалел? Больше не хочет? И Олега видеть тоже больше не хочет. Олег думает потерянно о том, сколько боли вынести может человек. Он сам, наверное, достаточно может. Он же Волков, он сильный. Верно? – Забей ты на него, – вздыхает подошедший неслышно Артем за спиной Олега. Беляков и Тимошин тоже подходят, встают за плечами, как молчаливые охранники. И давно торчат там? – Помнишь, что я тебе вчера говорил? Так вот друзья и познаются, Волчара. Комары кусают так, что Олег жалеет даже, что не может заключить сделку с каким-нибудь лесным духом и обменять всю свою кровь на воду. И прохладнее было бы, и не пришлось бы чесаться через каждые два шага. Немолодая уже Демидовна, принявшая смену от Лизоньки, быстро устает от них, старшаков, – шумных, говорливых, постоянно пытающихся в кулачный бой сорваться. Поэтому и гонит на речку после завтрака. Выуживает из холодильника в кухне какие-то захудалые сосиски – две пачки на всех, шлепает хлеба и тощих, бородавчатых огурцов сверху – в путь-дорогу, клещей не нахватайте. Сережа с ними не идет. Исчезает сразу после завтрака, как Олег ни пытается найти. Самого Олега Сычиков тащит все же в импровизированный поход. Выуживает из библиотеки – отбивает у Светланки – и не дает опомниться – хватит киснуть, топаем, топаем, вон сосиски у Старцева забери, он их уже в грязи повалял. Олег идет. Потому что идти-то больше некуда. Без Сережи – точно некуда. – Опа-на, – восклицает Старцев, когда их маленький отряд – с отборными матами и гоготом – выныривает из колючих кустов на речной берег. – Опять вы здесь, да что за дела-то, ну? Игорь с Игнатом – недавние знакомые – оккупируют привычную половину берега. С приличным костерком, весело закручивающим дымок к небу, с жареными сосисками и кружочками тушеных кабачков на пластиковых тарелках. Олег теряется совсем, когда видит на поваленном бревне – между с готовностью машущим Игорем и посмеивающимся Игнатом – рыжую макушку Сережи. Сережа держит в руках палку с поджаренным хлебом и смотрит на соседей по комнате в упор – глаза темные, не разберешь, о чем думает. Серый, Сереж, не то, не там, нет. У Олега в груди, под ребрами, ноет так, что впору ложиться на спину мирно и требовать врача вызвать. Да ведь не там и не с теми – посмеются только. Детдомовцы рассаживаются кружком, Артем передает зажигалку по рукам, но такого ровного костра, как у соседей не выходит все равно. Принимается общее решение смириться и восполнить пробел в знаниях парой смачных матюков. Игорь ржет в ответ только. Игнат вообще не реагирует, ворошит сосиски в костре с таким довольным видом, будто это мечта всей его жизни воплощается сейчас в жареном мясе. Олег посматривает на сидящего с ровной, как палка, спиной Сережу так часто, что пропускает момент, когда до него вдруг доходит бутылка с чем-то темным и остро пахнущим. – Крепак, – хвастается Сычиков в ответ на недоуменный взгляд. – У дяди увел. Табун свалить может. Олег не табун – когда бутылка оказывается у него в ладонях в четвертый раз, он не сразу понимает даже, сколько всего фляг держит в руках и что с ними делать-то надо. Беляков рядом подхихикивает пьяно, утыкается в собственные колени лбом. Тимошин, сидящий по левую руку, подбирает камень с земли. Размахнуться пытается – его косит нехило, камень не долетает даже до костра деревенских пацанов, падает в песок жалко. – Суки, – ругается Тимошин печально. – Даже костер нормально разместить не могут. Че так криво-то? Игорь, трезвый, как стёклышко, – от жареных сосисок не опьянеешь особо – со своего места наблюдает с вежливым интересом. Олег моргает – смотреть на солнце неожиданно больно. А когда открывает глаза, рядом оказывается Сережа. Стоит, придерживает за плечо. Не бежит. На него – больнее, чем на солнце, смотреть. Олег утыкается ему куда-то в бедро лбом, дышит шумно. За себя стыдно до чертиков. – Олеж, – говорит Сережа. Олег спьяну понять не может – злится он или переживает. – Хватит. Пойдем со мной. Тимошин подбирает новый камень. Кажется, пытается в Сережу запустить, но роняет раньше, чем прицеливается: – Вали давай. Волков свой, куда он с тобой пойдет. – Иди к черту, – рявкает Сережа неожиданно яростно. – Вставай, Олеж, давай. Парни хохочут пьяно, Сычиков вскидывает брови – с интересом, понимает Олег, с интересом. Даже не бухой почти, сидит, смотрит. – Да бросьте бычить, пацаны, – предлагает Игорь, громко и миролюбиво. Он тоже внезапно оказывается рядом, прикрывает Сережу боком. – Мы ж вам мирно и цивильно отдыхать не мешаем. И вы нам не мешайте. – Че за сделка беспонтовая, – удивляется Тимошин. Игорь улыбается ему, открыто и зубасто – как акула добыче. – И Серега-то у вас там пригрелся, предатель. Давно по зубам не получал, придурок? Олег вынужден признать – песок на пляже не такой рассыпчатый и мягкий, как хотелось бы. Зарыть в него Тимошина головой, как страуса, не удается. Тимошин только песком наедается, воет под Олегом глухо, и пацаны вскакивают со своих мест, пошатываясь. – Во армия-то, – фыркает Игнат. Он тоже подходит, облокачивается на плечо Игоря с таким видом, будто все происходящее его волнует намного меньше, чем подгорающие в костре сосиски. – Вы до дома-то доберетесь, вояки? Сычиков – владелец бутылки, выпивший тем не менее меньше всех, – смотрит на Игната снизу вверх непроницаемым взглядом. Беляков садится в песке у его ног, моргает пьяно и зло. – Доберутся, – подытоживает Игорь. Олег встряхивает головой, как пес, когда Сережа вверх его тянет упрямо, отпускает Тимошина нехотя. Хочется Тимошину в загривок вгрызться голодной злой собакой, но Сережка важнее. – Не серчайте, девчат. Просто совесть-то надо какую-то иметь. Как на одного – вы разом, а тут – ой, незадача.

***

Мать Игната – невысокая, полная, ямочки на щеках как у сына – закатывает глаза, когда Игорь и Сережа, пыхтя, втаскивают Олега в бревенчатую избу. – Родной, – рявкает она на Игоря так, что вздрагивают они все втроем – и Игорь, и Сережа, и Олег сквозь пьяный туман. Не реагирует только Игнат, заботливо закрывающий калитку за их маленькой процессией, фыркает привычно. – Ты кого мне опять притащил? Вечно с пьянчугами какими-то свяжешься, а мне откачивать их. – Теть Даш, – вздыхает Игорь понуро. – В предыдущие разы «притащенным пьянчугой» был ваш сын. Тетя Даша не впечатляется. – А я о чем, по-твоему? – она кидает Игорю в руки железный тазик, видавший виды, кивает на Олега, тщетно, но честно старающегося принять самое что ни на есть вертикальное положение на лавке. – Ух, скажу я Федору, пусть следит за тобой лучше. Таз дай ребенку несчастному. Пусть оно само все выйдет. Оно выходит. Олег успевает проклясть Сычикова, его дядю и их хваленую семейную выпивку раз пять. Игорь сначала мельтешит рядом, исполняя указания тети Даши, – мокрое полотенце, какой-то отвар в граненом стакане – а потом устает. Заваливается вместе с Игнатом за стол, раскидывает картишки: – Сереж, справишься? Олег ответа Сережи не слышит – тошнота опять подкатывает к горлу. Но потом теплая ладонь ложится ему на спину, гладит осторожно между лопаток. – Алкоголик чертов, – шепчет Сережа – то ли сердито, то ли расстроенно, а может, все сразу. – Чтобы я тебя еще раз оставил. Не оставляй – хочется сказать, крикнуть, да как-нибудь уже, черт возьми, Олегу. Не оставляй больше, Серый, никогда не оставляй. Но в голове еще не прояснилось до конца, в животе тянет болезненно, поэтому Олег может только кивать в ответ жалко. Олега заставляют почистить зубы – два раза – а потом укладывают валяться до вечера на кровати Игната, с которой тетя Даша безжалостно сгоняет сына. Сережа забирается в ноги – древняя сетка поскрипывает под их двойным весом – сворачивается клубком, головой на коленях Олега. Их оставляют одних, в полутьме, полупрохладе гостеприимного дома. Тетя Даша чистит картошку в сенях под собственное задумчивое мурлыканье, когда Олег протягивает пальцы к руке Серого несмело – оттолкнет, не оттолкнет. Сережа не отталкивает. Руку тянет к себе ближе – неудобно, но Олег терпит – прижимается горячей щекой к шершавой ладони. – Ты идиот, – говорит он задушенным шепотом. – Олег, серьезно. Тебя оправдывает только то, что я – еще больший идиот, чем ты. Олег не успевает уточнить. Игорь возвращается шумно, распахивает дверь, впуская в комнату вечернюю прохладу. Игнат в сенях весело здоровается с матерью, а потом вопит что-то нечленораздельное, видимо, получив полотенцем. – Проверили мы ваших друзей-товарищей, – Игорь кивает куда-то неопределенно, видимо, в сторону реки. – Полдня пасли с Игнатом, блин, чтобы не окочурились полудурки эти. Я уж думал за дядь Федей нестись, чтобы разогнал. – Живые? – спрашивает Сережа со вздохом. Олег толкает его в плечо, Игорь фыркает. – А что им сделается? Собрались, поохали и поплелись домой. – И вам пора, – тетя Даша вырастает в дверях – руки в боки – Игнат прячется за ее спиной воровато. – Хватятся вас – а мне потом отвечать. Она сердится вроде, но пихает с собой в авоське – в той же, которую Сережа утром обратно приносит, как оказывается, – клубнику, конфеты, пряники какие-то, вишнево пахнущие. – Матушка, – наигранно пугается Игнат. – Да ты нам с Игорьком оставь хоть что-нибудь к чаю, куда, родимая! Игорь провожает их до кромки леса, говорит с Сережей о книгах каких-то, смеется раскатисто и мягко, пока Олег дышит носом отчаянно. Вечерняя прохлада пьянит – хуже Сычиковского пойла. Вечерняя прохлада и примирение с Сережей. Сережа пьянит. Сережина ладонь – на голом, комарами покусанном предплечье Олега, когда Игорь прощается с ними, обрывая нехотя обсуждение «Двух капитанов» Каверина. Грозит пальцем Олегу: – Еще раз таким увижу – отведу к дядь Феде, а не к матери Игната. Он пожестче в методах будет. Олег глаза закатывает: – Да куда мне. Игорь хохочет и исчезает в наползающем на деревню белесом тумане, растворяется весь – вместе с широкой, явно с чужого плеча кожаной курткой и залихватским свистом. Сережа тянет Олега к лесу, в сторону дома. Руку с плеча не убирает, и Олег рискует спросить наконец мрачно, пока не заела ревность совсем, не загрызла: – У вас с ним – книги только? С Игорем. А то «Два капитана», «Шерлок Холмс»… Сережа смотрит на него как на дурака. Будто не знает толком еще: то ли плюнуть и здесь оставить, то ли простить и тащить дальше. Олег тушуется. Да что он лезет-то вечно, серьезно. С Игорем так с Игорем. Олег переживет. Все переживет. – Я… прости. Правда, прости. Если ты хочешь, это твое дело, я знаю… – Я не буду тебя целовать сейчас, – прерывает Сережа внезапно. У него алеет все лицо, румянец на шею спускается даже – Олег тянется потрогать костяшками пальцев. Горячо. – Я хочу – я только тебя – но Олег, тебя тошнило полдня, и я… Олег целует его сам. В шею под волосами. Он чистил зубы у тети Даши, и вообще туда точно можно. Ему петь хочется – громко и пьяно, как угодно, что угодно. На весь лес. Ноги Олега, оказывается, все еще не держат. Сережу, как выясняется тоже, а лопухи у тропинки мягкую посадку обеспечивать отказываются. Не в губы так не в губы, в лопухах так в лопухах – Олег целует везде, куда может дотянуться. Плечи, ключицы, запястья веснушчатые. Сережа смеется сначала – щекотно – затем отбиваться начинает – пусти, вдруг там змея где-то, подо мной, Олег! А потом вдруг замирает. Садится ровно, прямо в этих дурацких, примятых беспощадно лопухах и шею Олега обхватывает так крепко, что не вдохнешь, не выдохнешь. И это серьезно. Не до шуток, не до игр. – Серый, – бормочет Олег торопливо. Порыв целоваться и ладонями по спине рыскать сдувает мгновенно, с налетевшим с реки холодным ветром. По затылку Сережу гладит, по плечам – Серый, Серый, Серый, я здесь. – Ну что, что? Скажи мне. И Сережа слушается. Говорит Олегу все – впервые за три долгих чертовых дня молчания и тоски. Про Сычикова говорит, про его дурацкий план травли Олега – я убить его готов был, Олеженька, – вместо бесполезных попыток в сторону Сережи. Про то, как подошел Сычиков тогда – после кроссовок – подошел и убеждал: не тяни Волкова за собой. Ты неудачник, сопля, девчонка, Разумовский, а он пацан хороший, его спасти еще можно. Просто сделай шаг назад – общаться с ним перестань – а уж мы с ребятами его подхватим, заскучать не дадим. Не обидим больше, да и тебя трогать не станем, зачем ты нам. Про то, что после вонючих бобов в подушке, пацаны что похуже думали приготовить, чтоб уж точно, – Сережа не мог, не мог допустить просто. – То есть, я, – Олег задыхается. – Я с Маргариткой о подушке любезничал, а ты в это змеиное гнездо поперся разбираться? Сережа, черт возьми. Сережа улыбается бледно – глаза на мокром месте почти. Гляди ж ты. К пацанам один пойти – не боялся, три дня внимание на Олега не обращать – тоже держался. А тут зареветь готов. – Я без тебя в первую же минуту соскучился безумно, – признается Сережа упавшим голосом. – Так хотелось все послать и к тебе за стол ломануться обратно. А потом – ты вроде с пацанами всегда ходить стал. Я подумал, может, тебе и правда так лучше. – Ты идиот, – сообщает Олег яростно. – Сереж, Сережа. Он за чужой подбородок поддевает мягко. Сережа слушает внимательно, голову вскидывает послушно. Огромные лопухи качаются у его алеющих в сумерках ушей. – В тот день, – говорит Олег твердо. – Когда я скажу, что мне лучше без тебя, можешь смело в меня пулю выпускать, Серега. Потому что это не я уже буду. Сережа вытирает нос, шмыгает, но смотрит с интересом: – А кто тогда? – Да хрен знает, – Олег пожимает плечами воинственно. – Двойник мой злой? Вставай, Серый, хватит в лопухах сидеть. А то придет еще этот – дядя Федя – и найдет нас. А у него методы жестче, помнишь?

***

Пацаны выглядят откровенно жалко. Укладываются по кроватям, натягивают одеяла до носа, чтобы Демидовна не догадалась. Олег проходит мимо них всех решительно. Сережино запястье в его руке – надежно, крепко. На своем месте. Сычиков сидит в своей кровати по-турецки – бледный, как полотно, глаза красные от полопавшихся капилляров. – Что, Волков, выяснил? – сипит он. – За ручки вон держитесь, лапоньки. Бить меня будешь? Олег пожимает плечами: – Да куда уж больше. Придешь в себя – там за все и рассчитаемся. Не чужими руками и не исподтишка, понял? Артем кивает с усилием – понял. – Жаль тебя, Волков. Нормальный же пацан, свой почти, – он не договаривает. Машет рукой, валится на кровать, лицом в подушку. «Свой пацан» Волков фыркает только. Надоело «своим» быть, до чертиков надоело. Он – свой собственный. Свой и Сережин. – Ну что за славная картина, – ахает Демидовна от порога. Олег открывает окно торопливо над своей кроватью, чтобы воспиталка не унюхала невероятное алкогольное благоухание. – Нагулялись и спать легли. Всегда бы так. Сережа хихикает за плечом Олега – так и не отходит ведь. Не бежит. Демидовна переводит на него взгляд немедленно: – Волков. Разумовский. Вам приглашение особое нужно? Брали бы пример с ребят. Сережа пример с ребят, судя по лицу, брать совсем не хочет. Но все же забирается послушно на свою кровать, пока Демидовна гасит свет, а Олег стягивает раздраженно прилипшую к телу, пропитавшуюся костром и алкоголем футболку. Когда снимает наконец через голову, оборачивается – Сережа уже успевает переползти в темноте на его кровать, закутывается в одеяло, оставляя предусмотрительно место рядом с собой, – залезай, дважды повторять не стану. Олегу повторять и не нужно. Он пристраивается рядом, кончики коротких рыжих волос немедленно губами ловит – в комнате темно, кто разглядит. А если и разглядят – не все ли равно? Невтерпеж ведь. Олегу боязно, Олегу робко, он не знает, куда руки девать толком. На пояс положишь – вроде слишком бестолково. На плечи – тогда только в губы целоваться удобно, в шею уже не очень. Сережу устраивает решительно все, кажется. Он смеется только тихонько, едва слышно – в ухо дуешь, Волков, щекотно. Шевелит пальцем кончики своих волос на пробу: – Не отросли еще, Олег, да? Уже сколько дней лета прошло. Олег качает головой – нет, не отросли, Сереж, – а потом смело: – Если поцеловать – должны отрасти. – Это ж про болячки так говорят, Олеж, – Сережа морщится смешно, потом ближе подается со вздохом. – Ладно, попытка не пытка. Давай проверять.