спроси у жизни строгой

Олег оказывается один неожиданно. Сережа садится отдельно во время всех приемов пищи в детдоме. А когда Олег подсаживается наконец решительно, чтобы выяснить, в чем дело, – и вовсе сбегает, не доев. План приходится отложить – оставлять Сережу голодным ради своих нервов и подозрений кажется ужасной идеей. Олег ходит виноватый весь остаток вечера и даже подговаривает одного из мальков отнести Сереже недоеденный ужин в комнату. Сережа почти перестает появляться в спальне. Баррикадируется в библиотеке – в самую жару – сидит там до глубокой ночи и только глубже в книги зарывается, когда Светлана Павловна – библиотекарша – заявившегося на огонек Олега гонит «ты все равно читаешь только комиксы свои тупые, Волков, чего приперся». Сережа поворачивается ночью к Олегу спиной, игнорируя взгляды. Зарывается в одеяло – не откопаешь – и делает вид, что спит, спит, спит. Сережа не хочет разговаривать. Сережа не хочет объяснять, что случилось. Сережа с Олегом – больше ничего не хочет. И если бы неизвестный – подушечно-тумбочный – мститель снова решил напакостить, Олег, должно быть, сорвался бы с цепи совсем и передрался с каждым в спальне, виноватым и невиновным. Без Сережиной поддержки – только так.

***

Олег давить на Сережу не хочет. Хоть и растекается в груди мерзкое вязкое чувство тоски – как не откашливающаяся никак мокрота во время бронхита, холодная и мокрая. Что случилось, Серый, что? Что я сделал? Сережа сидит с книжкой на окне спальни, спиной к Олегу. Он в шортах, светлые ноги в мелких комариных укусах – чешет то и дело рассеянно, не отрываясь от чтения. За распахнутым окном – июнь, море зелени. За распахнутым окном – свобода. Олегу бы – Сережу в охапку и в лес, вместе, вдвоем. Чтобы в траву на поляне вместе свалиться, зарыться. Чтобы Серый смеялся – смотри, Олег, это как снежные ангелы, только в траве. Травяные, да? Чтобы Серого на высокий пень посадить в ярком венке из одуванчиков – и сердце свое к его ногам, держи, принимай. Возьми целиком, без остатка. Вместо этого он запирается добровольно в душной спальне, пока все детдомовцы разбегаются по округе кто куда. Запирается – и сверлит взглядом сгорбленную спину молчаливого, отстраненного Сережи с тревогой. Поговори со мной, не молчи. Сычиков влетает в дверь, роется в своей тумбочке деловито. Сережа не оборачивается на шум даже, только коленки ближе к груди подбирает. – Олег, – зовет вдруг Артем. У него плавки в руке, нос облезший – сгорел. – Айда на речку? Олег отмахивается – неинтересно: – Без меня. У него спина мокрая от духоты уже, волосы липнут ко лбу, и Артем смотрит с недоверием. – Окей, – говорит он внезапно миролюбиво. – Серег, может, ты? Давайте оба? Это… выглядит странно. И внезапное решение Сычикова Сережу добровольно в компанию позвать. И то, как Сережа сжимается в комок неконтролируемо, только свое имя услышав. Нечисто здесь что-то. Но Олег не может разобраться, что именно. Никак не может. Упускает что-то. – Нет, – говорит Сережа тихо. Олег едва не подпрыгивает, услышав его голос. – Я не хочу. – Да что ж вы оба несговорчивые такие, – Артем закатывает глаза. – Волков, давай, подъем. Ты сейчас расплавишься от жары на своей кровати. Крупная фигура Демидовны вырастает на пороге неожиданно – они вздрагивают все втроем. – Давайте, давайте, – командует воспиталка – явно подслушала спор. – Выметайтесь. Я хоть комнату проветрю – воняет, самим не противно? Волков, Олег, я кому говорю? Ноги в руки, пошел. Олег смотрит на Сережу растерянно: – Я тут посижу лучше. Демидовна закатывает глаза: – Да ты спорить со мной будешь, что ли? Сережа спрыгивает с подоконника вместе со своей книгой, пробирается бочком мимо Демидовны к выходу: – Я к Елизавете Викторовне. Я обещал… Демидовна машет на него рукой: – Помню, она говорила. Топай, Разумовский, раз обещал. Олег подрывается следом прошмыгнуть, но реакцию Демидовны недооценивает. Тяжелая рука ловит его за плечо, тянет назад: – Куда, Волков? На речку, надеюсь? – Я тоже, – выпаливает Олег, надеясь отчаянно, что сработает. Сережа смотрит на него из-за спины воспиталки – наверное, впервые за два дня прямо в глаза – испуганно и растерянно. – Обещал. Да, Серег? Демидовна нависает над ним статуей возмездия. Сережа открывает было рот – а потом Сычиков высовывается из-за спины Олега, кладет руку ему на плечо залихватски: – Да не слушайте его, Антонина Демидовна. Мы с Волковым на речку, да, Олеж? Сережу передергивает – Олег видит, как вздрагивают руки, сжимающие книгу. А потом он исчезает, ныряет за широкую спину Демидовны и теряется в тени коридора. Сбегает. – Да, – бормочет Олег запоздало. – На речку. – Долго вы шли, Волков, – бормочет Васек Старцев. Он раскидывается на берегу в застиранных трусах – плавки не у всех есть, не все тут домашние мажоры, Сычиков, – выброшенной на берег морской звездой. Грудная клетка такая худющая, что все ребра как на ладони. – Тут уже какие-то хмыри полберега заняли. Хмыри, занявшие полберега, раскладывают лагерь неторопливо – ветки для костра, объемные сумки, явно с едой. Их двое – и оба старше «своих», детдомовских. Явно слышат презрительные высказывания Васька, но не реагируют, не оборачиваются даже. – Толстый и тонкий, – ржет Беляков, подключаясь к унылой шутке. Олег вылезает из воды – холодная, не прогрелась еще, несмотря на жаркие дни. Шлепает от кромки берега к облюбованным «своими» горячим камням. «Толстый и тонкий» теперь смотрят прямо на него – Олег даже думает, что решили, будто он оскорблениями бросался, не Васек с Беляковым. Васек не унимается. Подталкивает Олега плечом: – Слышь, походу к нам идет. Ой, братва, сейчас разборки будут! Один из незнакомых пацанов и правда говорит что-то своему товарищу негромко. Дожидается ответного кивка, подхватывает рюкзак и топает прямо к соседям по пляжу. – А че один-то? – интересуется Васек ни у кого конкретного. – Второй струхнул? – За рюкзаком следи, – предупреждает Тимошин мрачно. – Мало ли что у него там. Пацан подходит молча. Роняет рюкзак перед удивленно пялящимся Олегом и говорит: – Ща. Будто это все объяснить должно. Ребята вокруг притихают, подбираются. Они в стенах детдома каждый за себя, но за пределами – стаей за своих. Сворой. – Ты ж Сережин друг, да? – спрашивает пацан, копаясь в рюкзаке. Перед Олегом – взъерошенная мокрая макушка, и он только хмуриться в ее сторону может. – Я по имени не помню, но видел вас вместе. – При чем тут Сережа? – интересуется Олег, ощетиниваясь мигом. – Вы что, знакомы? Пацан угукает неопределенно, Олегу в руки авоську впихивает, бережно спеленутую: – Из-под молока, ничего? Скажи Сереже, чтобы назад потом занес, как увидимся. Это мамки Игната сумка, она ему уши оборвет, если посеет. Как увидимся. Будто мало было Олегу противоречивых чувств, теперь к ним что-то темное добавляется, едкое. Собственническое. – Передай, что он прав был, – пацан не замечает, кивает на пакет в руках Олега безмятежно. Его другу – очевидно, тому самому Игнату, мамка которого авоську пожертвовала, – за спиной удается развести костер, пламя взлетает высоко мгновенно. – Дурацкая попса, а не книга. Старцев высовывается из-за плеча Олега, хмурится недобро: – А ты чего раскомандовался? Передай то, передай это. Вали давай, пока не отдубасили. – Кто? – пацан удивляется смешливо, сверкает темными глазами. – Ты, что ли? Давай, я открыт для предложений. – Ой, Игорек, куда прешь, как танк, – хохочет Игнат от разгорающегося костра. У него говор быстрый, насмешливый и уверенный. – Попустись, родной, а? Мамка говорит, маленьких бить нельзя. – Никто драться не будет, – рявкает Сычиков. Встревает, встаёт на ноги неторопливо и грозно. – Пацаны, валите к себе, а? Мы вас не трогали – пока. Игорь салютует весело: – Да ну что за базар, ребятки. Мир, труд, май. Он отходит к посмеивающемуся другу, утопая в нагретом песке босыми пятками. Старцев, снова осмелевший, матерится тихо вслед. Олег разбирает что-то вроде «да, вали и не появляйся больше». Игорь оборачивается на середине пути. Игнат за его спиной щедро закидывает в огонь палку сосисок – жареным мясом благоухает вкусно до слюнок. – Вспомнил, – говорит Игорь весело. – Олег, точно. Бывай, Олег. Сереже – привет.

***

У Олега обгорает нос на солнце, голову напекает – болит до надоедливого гула в ушах, и в глазах черные кляксы. Сережа смотрит с тревогой, когда они сталкиваются у умывальников вечером. На красный облезший нос Олега смотрит, на обгоревшие плечи. Душевая почти пуста, только Беляков в одной из кабинок пытается с руганью настроить воду погорячее. – Я там на кровать твою положил, – говорит Олег мрачно, когда Сережа отворачивается от разглядывания его лица, опускает голову, закрываясь волосами, – привычно уже. – Парень какой-то вернул тебе книжку. И пачку печенья еще. Я не смотрел, если что, там на ощупь понятно. – Игорь? – спрашивает вдруг Сережа, оживает. – Ты его видел? Хрипло, будто ни с кем больше, кроме Олега, не разговаривает и теперь молчать приходится целыми днями. А может, так и есть. Заговаривает. Замечает Олега снова. Олег счастлив так, что готов даже про какого-то там Игоря и про то, что спрашивать ревниво собрался, забыть. – Серег, – говорит он рвано, пользуясь возможностью. – Серый, пожалуйста… В кабинке, где ворчливой рыбкой плескается Беляков, перестает шуметь вода. Сережа захлопывает рот мгновенно. Подхватывает свою зубную щетку, смотрит беспомощно и ныряет Олегу под руку – на выход, сбежать. Олег перехватывает его в коридоре. Прижимает к стене – от Сережиного короткого испуганного вздоха сердце куда-то в пятки падает. – Сережа, – просит Олег отчаянно. – Если ты не скажешь, я ведь не смогу тебе помочь. Он и сейчас не особо помогает, кажется. Сережа жмется к стене, прижимает свою щетку к груди как величайшую ценность. И в глаза не смотрит – это больнее всего. – Сереж, Сереженька, – он ведь ему волосы свои – главное богатство – доверял. Под боком засыпал без всякого страха. Он ведь всегда – Олег, Олежа, мы с тобой. Почему же сейчас сбегает и прячется. – Что я сделал, может, я не помню, скажи мне… – Волков, – восклицают вдруг над ухом, и цепкие пальцы Елизаветы Викторовны оттаскивают Олега от замершего Сережи. – Ты-то чего к Разумовскому привязался, он и так всеми забитый! Не ожидала от тебя, Олег, ну вот никак. Олег от себя тоже не ожидал. Болтается в хватке Лизоньки равнодушно – может, Сереже легче станет, если накажут Олега за дело? Сережа легкой жизни явно не ищет. Потому что подается вперед – щеки полыхают, даже щетку свою роняет: – Елизавета Викторовна, не надо! Олег меня не обижал! Лизонька морщится непонимающе – ей-то ясно как белый день, что именно она видела. Волков – задира, ничем не лучше тех же Белякова со Старцевым. Понимает наконец, что с Разумовским возиться – занятие не мужское, вот и решает реабилитироваться. – Выгораживаешь, потому что боишься, Сережа? – спрашивает она понимающе. – Не бойся, я его к директору отведу, забудет, как дразнить тебя. Сережа пугается – краска от лица отливает. Олег даже вспоминает, как вырываться, дергается из хватки Лизоньки так, что она едва не выпускает. Обнять Сережу, защитить. – Не надо к директору, – Сережа говорить твердо пытается, но голос вздрагивает. – Олег не… Олег никогда меня не обижал. Никогда. Лизонька закатывает глаза, Олег под ее рукой замирает. – Ну не обижал, так начал, что за вопрос-то. – Олег – он вообще, – говорит Сережа отчаянно. – Лучший. Самый. Сережа бережно прячет печенье, подаренное Игорем, под подушку. Юбилейное. С молочной глазурью. Тимошин подмечает со своей кровати, улыбается пакостно, слишком ленивый, чтобы что-то более деятельное предпринимать. Но Олег все равно следит чутко. – Сереж, – говорит он негромко, пока пацаны на своих кроватях затевают какую-то веселую возню. Двигается ближе, к краю своей койки. Надежда искрится где-то в горле, как пузырьки от газировки. – Так что, у нас мир? Олег на мир без всяких объяснений готов. Только бы мир, только бы Сережа бегать перестал и так несчастно из-под челки смотреть. Сережа не отвечает. Вцепляется в свое одеяло, закутывается с головой, оставляя Олега хлопать глазами непонимающе. Сычиков оказывается сзади, за кроватью. Обхватывает Олега за шею рукой, ерошит волосы: – Да плюнь, Волков. Айда с нами в деревню, пока воспиталки дрыхнут? Клубники наворуем? Олег руку его стряхивает, смотрит, как Сережа замирает под одеялом настороженно. – Айда, – говорит он мрачно, и Тимошин с Беляковым улюлюкают довольно. Что терять.

***

У Олега – полный подол клубники. Он завязывает футболку в узел так крепко, как может, – не рассыпать, не растерять. Олег передумывает идти с пацанами еще в тот момент, когда они крадутся гуськом к забору в полной темноте. Вспоминает Сережу – Сережины растерянные глаза, Сережины дрожащие губы, то, с каким жаром, Сережа его перед Лизонькой выгораживал. Вспоминает и разворачивается решительно. Какой же он идиот непроходимый. Сычиков ловит его за плечо. – Волков, – шепчет заговорщицки. – Круто, что ты с нами. Пацаны в прошлый раз струхнули, едва только собак услышали. А ты не сбежишь точно. – Вернемся? – спрашивает Олег мрачно, не слушая. – Я Серегу позову с нами. Он не разбирает в сумерках, морщится Сычиков действительно – или показалось. – Он не хочет, – говорит Артем решительно и быстро. – Ты ж не знаешь, точно… Он мне сказал, что с нами – и с тобой тоже – общаться все равно что с камнями разговаривать. Никакого интереса. И с торопливой мнимой заботой: – Ты пацанам не говори только, побьют же его. Олег не помнит, как они добираются до первого сада. Не помнит, как оказывается голыми коленями в грязной земле и почему срывает клубнику с грядок целыми пригоршнями, неряшливо. Ленивая хозяйская шавка дрыхнет в конуре, не проявляя никакого интереса к незваным гостям, – и, кажется, они неплохо топчут огород в темноте. Артем пристраивается рядом на пути к следующему огороду, довольный, демонстрирует полные карманы клубники: – Варварство, конечно. Но до чего знатный улов. Олег, кажется, посылает его. На все четыре. Артем не обижается. Смотрит сочувственно, по плечу хлопает и бутылку какую-то протягивает – ничего, мы с тобой теперь, Волчара, мы банда, мы стая. – Олег, – говорит Сережа шепотом. Олег моргает на него. Он клубнику в душевой в полной темноте моет, а Сережа возникает на пороге – в одной футболке и рваных тапках. – Куда они все делись? – шепчет Сережа. Подходит ближе, у Олега спина немеет. – Клубникой пахнет… – По другим огородам пошли, – говорит Олег бесцветно. Розовая, недозревшая ягода лопается в его пальцах, пачкает раковину. – Лизонька завтра увидит этот бардак – сразу поймет, – заявляет Сережа со вздохом. – Боже, Олег, ты пил, что ли? Отодвигает Олега от раковины, домывает клубнику сам – торопливо, но тщательно. Олег опускается на корточки, прислоняется к стене – как был, в промокшей футболке, уставший и растерянный. И пьяный. Чуть-чуть. Лучше бы его отлупили всем скопом, и то не так больно было бы. Сережа не говорит больше ничего. Выключает воду, садится рядом, и Олег чувствует, как его губ касается ягода клубники – ароматная и ледяная от воды. – Открой рот, – говорит Сережа тихо. У него голос такой отчаянный, будто ему больнее, чем Олегу, в десять раз больнее. – Олежа. Олег открывает послушно – ягода оказывается у него на языке, крупная и кислая, а Сережина холодная от воды рука – на щеке. – Тебя больше не задевают, – шепчет он, пока Олег теряется между тоской и надеждой. – Он обещал мне, он сделал. Это самое главное. Олег пытается за мысль ухватиться – важно, важно – но голова гудит, и где-то в деревне кричит полуночный безмозглый петух. – Серый, – спрашивает он наконец упрямо. – Ты на меня сердишься за что-то? Поэтому бегаешь? Если да, то я смогу исправить, я… – Открой рот, – просит Сережа вместо ответа снова, едва слышно. Олег слушается – что он ещё может сделать – ждет, когда на язык еще одну ягоду положат. Может, на этот раз послаще попадется? И оказывается совершенно – абсолютно, вообще – не готов к прикосновению Сережиных губ вместо клубники. Это что, вместо ответа? Или это и есть ответ. Сережа целует его так неумело и так отчаянно, будто пацаны уже стоят на пороге душевой и улюлюкают насмешливо и едко, и прятаться, бежать – некуда. Олег почти трезвеет. Почти. Зарывается пальцами в Сережины короткие волосы на затылке – так, как давно хотелось, – прижимает к себе так, что Сережа захлебывается, сбивается со своего порыва, зубами о зубы стукается неловко. – Сереж… Сережа. – Прости, – шепчет Серый быстро. – Прости, прости, прости, я так хотел, чтобы они тебя в покое оставили, не трогали больше. Помогло ведь, да? Олег честно старается слушать, но ладони каким-то образом оказываются под Сережиной футболкой, на теплой спине – боже, не снилось даже. Ладно, снилось – не раз – но Серому лучше не знать. – Как же я устал из-за них тебя мучить, – Сережа утыкается Олегу в висок носом. Дрожит. – И тебя, и себя. Он тощий под футболкой, весь будто из острых углов состоит – Олег видел его столько раз, но на ощупь – совсем по-другому. Кажется, они рассыпают всю добытую клубнику – Сережа наступает коленкой на ягоду, под ногой хлюпает. – Не сбегай от меня, – просит Олег рвано. Касаться Сережи сил уже нет, поэтому он просто держит осторожно. – Больше не сбегай. Мы вместе, мы придумаем что-нибудь. Ладно, Серый? Сережа, кажется, не отвечает ничего. Торопливые поцелуи россыпью по лицу за ответы же не считаются, да?