Сердце султана

      Донхэ-хатун очень надеялся, что Повелитель вернётся во дворец с самого утра, чтобы хоть часть своих тревог рыженький омега уже мог поскорее отбросить как страшный сон. От того, что султан так долго находится вне дворца, фавориту почему-то очень быстро стало не по себе. Но, к большому разочарованию омеги, оказалось, что дворец готовится встречать своего султана ближе к полудню.       — И ведь не сидится тебе на месте, Донхэ-хатун, — Сюмин аккуратно протирает стол от пыли, с мягкой улыбкой поглядывая на снующего по комнате фаворита султана. — Прояви немного терпения. Уже совсем скоро Повелитель вернётся во дворец.       — Да я вовсе и не думаю об этом… — рыженький хатун торопливо бросает оправдание, чтобы временный слуга не решил, будто он только и делает, что думает о султане. — Просто пока Повелитель не вернулся, какими-то делами тоже не заняться, а сидеть и ждать ужасно скучно.       Но не сразу, но Донхэ-хатун всё-таки замечает, что Сюмин не торопится его прерывать: отложив тряпку в сторону, слуга лишь молча слушает оправдания омеги, с понимающей улыбкой чуть покачивая головой. — «Я веду себя глупо», — спохватывается фаворит султана: советы людей, желающих ему помочь, всё-таки не прошли даром. — «Как хатун, я должен всячески демонстрировать, что ищу внимание султана…»       — Не сомневаюсь, что ты привык к чему-то более активному, чем тихое ожидание, — мягко соглашается временный слуга, явно решив не спорить с таким своевольным фаворитом. — Но мы во дворце… мы уже привыкли к такому тихому образу жизни. Если я как-то могу скрасить твоё ожидание, чтобы оно не было таким тягостным — только скажи, Донхэ-хатун.       — Да, я понимаю, — рыженький хатун мнётся, понимая, что тема для разговора назревает не очень радостная. — «К тишине обитатели дворца привыкли за последний год, так что… Лучше не спрашивать Сюмина об этом», — думает Донхэ-хатун, пытаясь найти подходящую тему для разговора, пока временный слуга не погрузился в тяжёлые воспоминания. — «Чондэ говорил, что Сюмин жил в деревне шаманов…»       — Ну… мы немного разговорились с Чондэ, — признаётся омега с запахом грейпфрута, решив зайти издалека, чтобы Сюмин не решил, что Донхэ-хатун пытается что-то о нём выведать как шпион. — В последнее время Инсон-ага терзает меня территориальным устройством нашего государства, и я пытаюсь узнать о разных районах побольше. Чондэ сказал, что он из уезда Сихынгун, а ты… из уезда Рэсогун, кажется?       — У Чондэ длинный язык, — посмеивается гамма с запахом пастилы, но недовольным, по наблюдениям Донхэ-хатун, не выглядит — судя по всему, омега с запахом грейпфрута правильно предположил, что эта тема безопасна для обсуждения. — Да, ты правильно запомнил, Донхэ-хатун. Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе что-нибудь о своей родине?       — Если ты не против, — спешно добавляет рыженький хатун: ему не хочется, чтобы Сюмин рассказывал о своей деревне не по своей воле, а считая просьбу фаворита султана неукоснительным приказом. — Чондэ сказал, что в твоей деревне есть шаман и… мне стало интересно. Вдруг твой рассказ навеет мне воспоминания и окажется, что я тоже родом из этих мест?       — В нашей деревне таких огненных жителей точно не было, Донхэ-хатун, — возражает Сюмин, с вполне искренним сочувствием пожимая плечами. — И для жителей Рэсогуна твоя внешность нехарактерна. У наших жителей очень тонкие черты лица, а форма лица кругловатая, похожая на булочку. Только если твои близкие переехали туда во времена правления отца нашего Повелителя, султана Ли Юнхо, да покоится его душа с Аллахом.       — Наверное, ты прав, — с неохотой соглашается Донхэ-хатун — если Сюмин говорит, что по большей части жители его деревни круглолицые, то шанс, что его семья переехала в ту деревню по каким-то своим причинам, не очень большой. — И всё-таки. Расскажи мне немного о шаманах. В твоей семье тоже есть шаманы?       — Шаманов на свете не так много, как ты думаешь, — Сюмин улыбается и от разговора не отказывается, согласившись утолить любопытство своего временного господина. — В основном на несколько близкорасположенных деревень приходится один шаман. Но у него могут быть ученики и помощники.       — А как вообще в государстве относятся к шаманам? — интересуется рыженький омега, с любопытством поёрзав на своей постели. — Я ещё на приёме фалджи хотел об этом у кого-нибудь поинтересоваться, но всё не решался. В Писании же обращения к другим религиям считаются грехом, а шаманы и предсказатели всё-таки обращаются к духам…       — Тут всё не так просто, Донхэ-хатун, — слуга немного замялся, пытаясь подобрать понятное объяснение. — Если говорить о Коране, то подобное действительно считается грехом. Но во многих деревнях остались старики, выросшие на совсем других традициях и верованиях. Если во времена династии Кан подобные ритуалы были строго запрещены, под страхом смертной казни, то правители династии Ли относятся к этому более лояльно. Для многих жителей деревень ритуалы шаманов до сих пор считаются важной частью жизни, а в крупных городах это скорее похоже на развлекательное выступление, как память о нашей истории и дань традициям.       — То есть, Хичоль-султан приглашал фалджи во дворец лишь в качестве развлечения? — от объяснения Сюмина рыженький омега невольно чувствует себя обманутым, точно ребёнок, которого поманили лукумом — и в итоге так его и не дали. — «Тогда зачем я столько времени тратил на толкование этого предсказания, если оно — не более, чем шутка?» — Донхэ-хатун и вовсе назвал бы Чжухона-фалджи шарлатаном, если бы не такое полезное снадобье, которое тот так вовремя ему предложил. — «С другой стороны, как-то же он понял, что я дефектный…»       — Фалджи, как предсказатели, и шаманы — это совсем разные люди, но… в какой-то мере — да, — соглашается временный слуга, чуть пожимая плечами. — Это действительно по-своему можно считать лишь развлечением для гарема. Но иногда… эти предсказания очень точны. До ужасающего точны…       После этих слов взгляд Сюмина как будто подёрнулся туманной дымкой, а он сам даже немного сгорбился, словно съёжившись под тяжестью того горя, что он несёт вот уже целый год. — «Он снова вспоминает предсказание о Химчане-султан», — догадывается рыженький омега, неловко замолчав, не зная, что на это сказать. — «Насколько же хорошим господином был Химчан, что его слуги с такой преданностью вспоминают его…»        Донхэ-хатун не сомневается: Хёнвон всё равно будет хорошо о нём отзываться, пусть он даже и вполовину не так хорош в общении со слугами, как Химчан. Но такая преданность неглупых и исполнительных слуг действительно дорогого стоит, чтобы её не отметить — и не восхититься. — «Как и Хвитэк, как рассказывал Хёнвон, ценой своего здоровья спас жизнь маленькому Мингю-шехзаде… Во дворце и вправду очень важно выбрать надёжного слугу, которому ты можешь доверить свою жизнь».       — Мы говорили о шаманах, — аккуратно напоминает рыженький хатун, снова пытаясь тактично увести Сюмина от тяжёлых мыслей, пока разговор окончательно не зашёл в тупик. — Как ими становятся? Или ими рождаются?       — А? Шаманы? — встрепенулся гамма с запахом пастилы, посмотрев на фаворита султана уже более осмысленно. — На самом деле, Донхэ-хатун, бывает и так, и так. Прежде всего, в основном шаманов называют мудан*, хотя я слышал, что в других провинциях и регионах их могут называть иначе. А ещё шаманы — всегда омеги.       — Правда? — заинтересовался Донхэ-хатун — как и в случае Чжухона-фалджи, ему кажется странным и не безопасным, что именно омеги занимают подобные статусы. — «С другой стороны, альфы и так воины, охотники — и правители. Даже в политику в качестве советников не назначают омег. Возможно, хотя бы так такие, как мы, могут заявить о себе».       — Да, шаманы — это всегда омеги, — повторяет временный слуга, догадавшись, что фавориту султана трудновато в это поверить. — Традиционно существует две категории шаманов: кангсинму**, что получили свои способности и призвание от божеств, и сесыпму*** — потомственные шаманы, что получили свои способности от предков.       — А в чём между ними разница? — рыженький хатун слушает с явным интересом, забравшись на постель с ногами, чтобы устроиться поудобнее. — И какого рода мудан на твоей родине?       — В нашем уезде преимущественно встречаются кангсинму, потому про потомственных шаманов я могу рассказать тебе очень немного, — признаётся Сюмин, чуть покачав головой. — Сам я их не встречал, но на занятиях нам про них рассказывали, так что, возможно, ты сможешь побольше расспросить наставников об этом, Донхэ-хатун. Они встречаются в южных провинциях и они включают в свои ритуалы альф, искусных музыкантов. Говорят, что их ритуалы более сложны и зрелищны, но мне не приходилось наблюдать их лично.       — Тогда расскажи про ваших шаманов, — предлагает Донхэ-хатун, решив, что расспрашивать не самого красноречивого слугу о том, что он никогда не видел, по сути своей — дело бессмысленное. — Ты говорил, что они получают свои способности от божеств?       — Да, верно, — несмотря на то, что Сюмин в начале разговора отмёл свою принадлежность к семье шаманов, ему определённо приятно то, как внимательно его слушает фаворит султана. — Считается, что на омегу снисходит божественный дух. В основном это происходит после долгого тяжёлого душевного заболевания, или после сильного эмоционального потрясения, как от кончины члена семьи, например. После этого омега получает свои способности к прорицанию после обряда инициации, когда божественный дух входит в его тело.       — Шаманами становятся после сильного эмоционального потрясения… — повторяет рыженький хатун, задумавшись — слова слуги невольно наводят его на новую мысль. — Сюмин, как думаешь, а может ли быть так, что до потери памяти я был шаманом или им был кто-то из моей семьи?       — Думаю, ты не там ищешь своё прошлое, Донхэ-хатун, — тихо возражает временный слуга, хоть и подбирая слова с явной осторожностью. — Я понимаю, что сейчас ты готов ухватиться за любую возможность узнать больше о своей семье, но, судя по твоим решениям, дара прорицания у тебя нет. Твой дух потерян, но не болен, чтобы ты был шаманом. Да и молод ты слишком для этого. После обряда инициации молодой шаман до десяти лет учится у старшего шамана, что и проводил обряд.       — Мой дух потерян? — переспрашивает Донхэ-хатун, насторожившись: в целом, он не слишком расстроился от слов Сюмина — он в глубине души и так понимал, что шанс найти своих родственников среди шаманов сам по себе не очень большой. Но слова слуги о духе невольно привлекли его внимание: пусть Сюмин не рос в семье шаманов, но он немного знает об этом ремесле, раз говорит столь уверенно. И, когда слуга замолчал, Донхэ решает сделать новую попытку, чтобы чуть разговорить Сюмина:       — Что ты имеешь в виду?       — Я немного не так выразился. Прости мне мою вольность, Донхэ-хатун, — спешно отвечает невысокий слуга, и пусть его голос как будто не изменился, от глаз рыженького хатун не укрылось, как Сюмин спешно подавляет желание съёжиться от плохо скрытого страха. — «Неужели он думает, что я поругаю его — и за это его сошлют в старый дворец?» — ужаснулся фаворит султана, нервно сглотнув. — «Но он же знает, что в иерархии дворца и ему, и Чондэ я вовсе не указ. Я даже не супруг султана, чтобы обладать какими-то полномочиями, так что…»       Но при этом Донхэ понимает кое-что ещё: несмотря на то, что по его возможной жалобе ни Чондэ, ни Сюмина без серьёзного проступка просто так никуда не сошлют, к ним может образоваться пристальное внимание хасеки и валиде, не говоря уж о Повелителе. Их могут лишить имеющегося статуса, а это уже довольно серьёзно скажется на благосостоянии и авторитете слуг. — «И, несмотря на мои заверения, что я не причиню им вреда, Сюмин всё равно побаивается меня», — также понимает фаворит султана — ему было нетрудно заметить, что этот слуга очень долго привыкал к манере общения Донхэ-хатун, в отличие от более разговорчивого Чондэ. — «И это разумно, ведь он почти меня не знает. Он неглуп и осторожен».       — Сюмин, ты не сказал ничего плохого, — возражает рыженький хатун, покачав головой. — Просто я не совсем понял, что ты имеешь в виду. Ты говорил о моём духе. Что это значит?       — Я пытался сказать, что… я не могу понять тебя, Донхэ-хатун. Мне не приходилось терять память… даже если очень хотелось, — признаётся слуга, проговорив последние слова немного тише, но снова быстро встряхнувшись, чтобы не увязнуть в тяжёлых воспоминаниях. — Но, как говорят в наших краях, «пока нет покоя в душе — не будет его и в голове». А твоя душа очевидно неспокойна. Все твои эмоции написаны у тебя на лице, и… не всегда это хорошо, если честно.       — Да уж… я не Хичоль-султан, и не мудрый валиде, чтобы выражение моего лица было пугающе непроницаемо, — Донхэ-хатун согласно хихикает, признавая правоту Сюмина. — Но я понимаю, о чём ты. Притворяться… мне действительно сложно.       — Если ты позволишь дать тебе совет… — осторожно начал говорить слуга, дождавшись, пока фаворит султана согласно качнёт головой, чтобы продолжить. — То я бы предложил тебе относиться к этому, не как к притворству, а как к необходимости держать себя в руках. Тебе не помешает поучиться сдержанности, Донхэ-хатун, а умение не выдавать лицом то, что у тебя на уме, во дворце жизненно важно. Иногда… нужно уметь быть беспристрастным к определённым высказываниям и распоряжениям, даже если тебе очень хочется возразить. Прошу, поверь мне, Донхэ-хатун.       — Быть беспристрастным? Ты говоришь о… — и Донхэ-хатун едва успевает замолчать прежде, чем его безрассудности удалось бы выпалить: «О решениях Химчана-султан». В лучшем случае Сюмин от таких слов просто увильнёт, сменив тему, а в худшем — снова съёжится, решив, что фаворит султана хочет причинить ему боль. Вдобавок слуга может ещё и обидеться на то, что Донхэ-хатун продолжает так смело упоминать воспоминания, что сам Сюмин так бережно хранит. — «Надо сказать что-то другое», — лихорадочно думает рыженький хатун, молниеносно выкручиваясь по ходу разговора:       — …. О том, что я не скрываю своё отношение к детям Повелителя? Но не могу же я с чопорным лицом играть с ними в саду? Мальчикам явно недостаёт товарищей для игр, так что…       — С чопорным лицом ты играть действительно не сможешь, — негромко хихикает слуга, чуть поправив выбившуюся из причёски красноватую прядь своих густых волос. — Но, если честно, это тоже одна из созданных тобой проблем, Донхэ-хатун. Тебе не удастся сдерживать эмоции рядом с детьми Повелителя — и никто и не ждёт, что ты будешь стараться держать лицо. Но… ты так нескрываемо горячо и порывисто рвёшься заступаться за детей Повелителя, точно горло обидчику за любое неосторожное слово готов перегрызть. Но ты забываешь, что во дворце и без этого будет немало желающих наказать обидчика юных членов династии. И в этом длинном списке из защитников тебя запишут даже не десятым, Донхэ-хатун. И тебе следует это понять как можно скорее. Во дворце большое количество людей буквально своей жизнью отвечают за благополучие членов династии, так что тебе нет необходимости рваться вперёд, сломя голову.       — «Но при этом именно я, а не Хансоль, помог Тэяну-султан, когда он подавился», — Донхэ-хатун искренне старался как можно скорее забыть это происшествие, но немного колючая критика Сюмина задела фаворита султана за живое. — «И когда мальчикам снились кошмары, слуги не смогли справиться с их страхами и потому позвали Хёнвона на помощь. Неужели я делал что-то плохое?»       — Вот о чём я и говорю, Донхэ-хатун — у тебя всё на лице написано, — тихо подмечает Сюмин, негромко вздохнув. — И я явно задел тебя, потому я прошу у тебя прощения. Аллах свидетель, я не хотел обидеть тебя. И будь уверен — и Повелитель, и его супруги благодарны тебе за то, что ты оказался рядом с детьми Повелителя в нужный момент. Но даже сейчас я вижу на твоём лице, что ты обижен и хочешь возразить мне. Но я лишь хочу предостеречь тебя, потому что я не желаю тебе зла, Донхэ-хатун.       — Мне… действительно не очень приятно слышать подобное, — признаётся Донхэ-хатун, изо всех сил сдерживая желания поморщиться: так или иначе, Сюмин должен не только слышать, но и видеть, что его слова попали в цель и что новый фаворит султана умеет делать выводы из услышанных полезных советов. — И где-то в глубине души я понимаю, что ты желаешь мне лишь добра, Сюмин. Чондэ говорил со мной об этих вещах, но… несмотря на его прямоту, он более отдалённо подбирал слова. Может быть, потому я об этом уже задумывался, но не так глубоко, как следовало. И я понимаю ваше с ним беспокойство — Хёнвон ваш близкий друг, и он не должен пострадать от того, что какие-то вещи я не понимаю, а иногда просто отказываюсь понимать. И я уже говорил с Чондэ об этом, так что скажу и тебе — я уважаю Хёнвона и не собираюсь втягивать его в неприятности. Я… учусь на своих ошибках, Сюмин. Хоть и не всегда так стремительно, как Хичоль-султан.       — Это хорошие слова, Донхэ-хатун, — соглашается Сюмин, внимательно выслушав рыженького омегу и осмелившись снова слегка улыбнуться. — Хоть сравнение с хасеки было излишним. Я догадываюсь, кто мог рассказать тебе о каких-либо ошибках Хичоля-султан, но тебе не стоит предавать выказанное тебе доверие и говорить об этом с другими. И если честно… нас с Чондэ беспокоит не только Хёнвон.       — Конечно. Вы волнуетесь и за себя, ведь вы вызвались помочь Хёнвону, чем очень выручили и меня, — рыженький хатун активно кивает, запоздало поняв, что о хасеки действительно можно было и умолчать: об откровениях Повелителя никому другому не стоит знать, ровно как и Хичолю-султан не стоит знать, что новый фаворит отчасти осведомлён о его прошлом в гареме. — «Сюмин, по крайней мере, никому это не расскажет… Но его замечание справедливо. Я часто говорю прежде, чем успеваю подумать».       — Мне понятны твои тревоги, Сюмин, — аккуратно добавляет рыженький хатун, поскольку слуга не перебивает его и терпеливо ждёт, пока Донхэ закончит свою мысль. — Потому с вами я очень осторожен в своих решениях и сперва советуюсь с Хёнвоном, так как он хорошо знает правила и порядки дворца. Я не хочу, чтобы у вас возникли какие-то проблемы и я буду стараться вести себя достойно, чтобы не бросить тень на вас… но мне очень хочется выразить свою признательность вам обоим за помощь. Без каких-либо подводных камней. Ни одним сделанным вам подарком я не попрекну вас и ни к чему не обяжу, Аллах свидетель. Просто… у меня самого как будто никогда ничего не было своего — а теперь в покоях сундуки с богатствами, а перед глазами другие хатун, что увешивают себя драгоценностями.       Сюмин по-прежнему ничего не отвечает и как будто неосознанно хмыкает, скорее многозначительно, чем насмешливо или осуждающе. — «Хотя наверное он бы и не решился меня осуждать открыто, даже после моих слов», — предполагает рыженький хатун. — «Он всё равно будет осторожен. И… наверное, это правильно. Он совсем мало знает меня».       — Я как будто должен соответствовать такой манере поведения, и я стараюсь, но я от этого не в восторге, — признаётся рыженький хатун, мотнув головой, отчего тонкие серёжки в его ушах чуть качнулись. — Если бы здесь не было определённых правил в подборе одежды — я бы повелел сшить мне самую простую рубаху и штаны с очень большими карманами. И любую другую обувь, лишь бы она была более удобной, чем эта. Но я понимаю, что так я нарушу огромное количество правил и брошу тень на умения Хёнвона.       — Знаешь, Донхэ-хатун… на фоне твоих порывистых решений я уверен, что Хичоль-султан и Шивон-ага отнесутся к твоему желанию пошить менее броские наряды более, чем благосклонно, — мягко поясняет Сюмин, задумчиво постучав кончиками пальцев по столу. — Об этом следует переговорить с Шиндоном-ага, и он сможет что-то придумать. Только тебе стоит учесть, что тогда и наряд Хёнвона придётся пошить в более скромном исполнении. Если твой слуга будет одет более… нарядно, чем ты — это может вызвать ненужные вопросы.       — «А ведь Сюмин прав. Хёнвону придётся пошить скромный наряд — и он конечно же не будет жаловаться, но… он же заслуживает господина, который о нём позаботится», — спохватывается Донхэ-хатун: его по-своему даже тронуло то, с какой мягкостью Сюмин сейчас направляет его. — «Сюмин же мог прямо сказать, что на Хёнвона будут косо смотреть. Но он всё-таки достаточно деликатен, чтобы указать на мою ошибку».       — Ты прав. Нельзя допустить, чтобы Хёнвон в статусе слуги хатун был одет скромнее дворцовых слуг. Это плохо скажется на его репутации, — соглашается Донхэ-хатун, нахмурившись. — Ладно, ничего страшного. Будем носить то, что есть.       — Это хорошо, что ты заботишься о Хёнвоне, Донхэ-хатун, — Сюмин улыбается чуть шире, качнув головой. — Но, если тебе действительно так непривычно и тяжело ходить в изысканных нарядах, ты действительно можешь переговорить об этом с Шиндоном-ага. Он мастер своего дела, и, думаю, он сможет придумать что-то изящное, но более комфортное для тебя.       — И как я сразу об этом не подумал… Благодарю тебя, Сюмин, — это предложение действительно обрадовало рыженького хатун, ведь об этом выходе из положения омега с запахом грейпфрута даже и подумать не мог — просто обратиться к портному и спросить, что тот может придумать с этой проблемой. — Я сразу должен был подумать о Шиндоне-ага… он и наряды потрясающие шьёт — и подарок для Мингю-шехзаде выполнил в лучшем виде. Это замечательная идея.       Но обратиться к портному Донхэ-хатун решил после своего следующего «периода» — в любом случае сегодня должен был возвратиться во дворец Повелитель. А после этого, перед «периодом», было бы не лучшим решением беспокоить портного, ведь новый наряд нужно будет примерять в процессе пошива, а раз хатун снова окажется на нижнем этаже, это будет довольно затруднительно.       Вдобавок Сюмин, догадавшись, что рыженькому хатун сейчас хватит советов и поводов для размышлений, снова принимается за уборку, продолжая рассказывать о шаманизме. Так Донхэ-хатун узнал, что обряд шамана, направленный на благосостояние жителей деревни, называется «деревенский кут»****, и он включает в себя не только само обращение к божеству, но и самое настоящее празднество: танцы в масках, клоунаду, хождение по канату, бои на горе и крестьянскую музыку. Обряд шамана по-своему считается масштабным фестивалем, предназначенным для сплочения жителей деревни — в нём принимают участие все местные жители, а из городов на обряд спешили торговцы и уличные певцы и музыканты.       Также Донхэ показалось очень важным то, что каждая деревня выбирала своё божество, в зависимости от того, чем промышляли жители: охотники почитали лесного покровителя, моряки и рыболовы — морское божество, а земледельцы и скотоводы — божество плодородия. Рассказ Сюмина чем-то напомнил фаворит султана греческие легенды, в которых большое количество богов проживало на горе под названием Олимп, а по земле ходили различные волшебные существа, порождённые богами. — «Если бы в моей семье был шаман — возможно, я бы вспомнил, какое божество почитали жители нашей деревни…» — с небольшой грустью думает рыженький хатун, решив не произносить свои сожаления вслух. — «И тогда я бы смог узнать, где я жил вместе со своей семьёй… Может быть, мне удастся вспомнить какую-нибудь песню с именем этого божества?»       Но единственная песня, которая за все последние дни пришла фавориту султана на ум, не включала в себя никаких имён. Скорее, она была похожей на песню воина, словно Донхэ-хатун мог бы слышать эту песню от отца на манер колыбельной. — «Мальчики не слышали эту песню прежде», — напоминает себе Донхэ-хатун, задумавшись. — «Может быть, эта песня действительно известна лишь в краях, откуда я родом? Но как бы это выяснить? Не напевать же её на весь гарем, ожидая, решится ли кто-нибудь подпеть…»       Но затем Сюмин перешёл к разновидностям ритуала кут, и тут Донхэ-хатун запутался окончательно: оказалось, что у шаманов даже различались ритуалы для провода почившей души в мир духов. Существуют обряд умиротворения злых духов, обряд очищения — и отдельно выделялся обряд по утонувшему рыбаку. — «Наверное, это всё потому, что если рыбак утонул, его тело не всегда становится возможным достать для оказания ему последних почестей…» — думает Донхэ-хатун, подперев голову рукой и заслушавшись обилием сложных и непонятных ему обрядов.       — В народе говорят, что шаман говорит голосом смерти, — рассказывает временный слуга, заменив свечи в большом подсвечнике. — Но на самом деле шаман служит также голосом жизни, так как он даёт возможность живым открыто, практически безудержно выплеснуть все скрываемые чувства: обиду, гнев, возмущение и горечь. Таким образом, шаман во время обряда спасения души умершего ещё и освобождает живущих от смерти. Даёт живым возможность проститься, объединиться в сложившемся горе — и начать жизнь заново.       И от этих слов Донхэ-хатун становится очень грустно, по многим причинам. Прежде всего, он всё ещё не помнит своих родителей и, возможно, своего маленького брата, и потому не может почтить их память, ни по заветам ислама, ни с помощью обряда шамана. — «Смогу ли я вспомнить что-то ещё?» — мысленно вопрошает рыженький хатун. — «Я вижу, как люди вокруг меня мучаются от тяжести воспоминаний, и… в глубине души я им немного завидую. Оказывается, иметь воспоминания… и иметь прошлое… пусть даже такое непростое… это такое богатство…»       Также Донхэ-хатун в какой-то момент захотел поинтересоваться у Сюмина, по каким правилам во дворце почтили память Химчана-султан, но в следующий же миг рыженький хатун устыдился собственных мыслей. — «Спрашивать об этом было бы крайне нетактично», — понимает фаворит султана, потому и воздерживается от неуместных вопросов. — «К тому же, Сюмин сказал, что шаманизм в столице используется как развлекательное мероприятие — значит, во дворец шамана для ритуала скорее всего бы не пустили. А если что-то и проводили в родном крае Химчана-султан — Сюмин об этом может ничего и не знать».       В целом, Сюмин оказался не так хорош, как наставник — он хоть говорит спокойно и явно старается подобрать вещи, которые хатун будут интересны, но поскольку у слуги нет таланта рассказчика, его то и дело «перебрасывает» с одного факта на другой, его воспоминания немного хаотичны и непоследовательны. Это вовсе не плохо, как считает Донхэ-хатун, но угнаться за ходом рассказа слуги оказалось немного сложно, и рыженький хатун быстро запутался, особенно когда Сюмин начал рассказывать о музыкальных инструментах, которые используют помощники шамана.       Единственное, что Донхэ-хатун смог запомнить из этого удивительного обилия, не разобравшись в различных духовых и струнных инструментах, это чхангу***** — двусторонний барабан, похожий на песочные часы. — «Надо будет удивить Сонгю-ага на следующем уроке моими познаниями и попросить у него какие-нибудь картинки с изображением этих инструментов», — думает рыженький хатун, когда Шивон-ага в жуткой спешке созвал весь гарем на нижний этаж, построиться в ожидании прихода Повелителя и его сопровождающих. — «Ещё и таким образом появились темы для разговора с Повелителем…» — Донхэ-хатун вполуха слушает о том, что при появлении Повелителя и членов династии нужно будет вежливо поклониться и не поднимать глаза на султана и членов его семьи, пока те сами не обратятся к наложникам — уже привычные строгие церемонии, которыми в обычное время хатун вполне успешно пренебрегает. — «Будет, чем веселить его».       Фавориту султана так понравилась эта идея, что он чуть было не приплясывает от нетерпения, пока ожидание становится таким томительным. Но ему приходится быстро взять себя в руки — Шивон-ага бросает на хатун недовольный взгляд, и пока смешки других фаворитов не стали громче, Донхэ-хатун с неохотой замирает на своём месте в ряду фаворитов.       К своему удивлению, рыженький хатун не видит в гареме ни Чонсу-султан, ни детей Повелителя, и, стараясь не привлекать внимание тихо переговаривающихся фаворитов, Донхэ-хатун, понимая, что Сюмин сейчас его не услышит и подсказать ему не сможет, чуть наклоняется в сторону наложника, стоявшего рядом с ним. Этим наложником оказался Кёнсу, малознакомый Донхэ гамма с запахом имбиря. — «Жаль, что это не Дэхён или Чоноп», — думает рыженький хатун, но в целом не расстраивается — по крайней мере, этот невысокий наложник не отшатывается от него и робко, но с вопросительным выражением лица смотрит на фаворита султана своими удивительно большими глазами, ожидая его слов.       — Кёнсу, а ты не знаешь, прибудут ли в гарем члены династии? — негромко интересуется рыженький хатун, стараясь придать своему лицу дружелюбное выражение. — Не могут же они пропустить возвращение Повелителя…       — Скорее всего, Повелитель и старшие дети Повелителя проследуют в покои валиде-султан, где их будут ожидать младшие члены династии, — также тихо предполагает Кёнсу, чуть пожимая плечами. — Всё-таки ввиду возраста старшие дети Повелителя уже не могут заходить в зал гарема. Да и детям Повелителя тоже нужно поприветствовать валиде-султан после возвращения.       — «Разумно и вполне очевидно. Тогда хорошо, что я не спросил Шивона-ага об этом во весь голос», — корит себя омега с запахом грейпфрута, обратив внимание на то, что другие фавориты перестали перешёптываться и начали прислушиваться к разговору с плохо скрытым интересом. — «Как много они успели услышать?..»       Но Донхэ хочется быть вежливым, особенно перед наложником, что не нагрубил ему и даже предусмотрительно понизил тон голоса, чтобы другие наложники не услышали их разговор. — «Вдобавок мне давно пора налаживать взаимоотношения с гаремом», — напоминает себе рыженький хатун, решив не упускать зря такую возможность. — «Мне столько людей об этом говорили, так что…»       — Думаю, ты прав, Кёнсу. Наверное, так и будет, — соглашается Донхэ-хатун, пытаясь вежливо улыбнуться, чтобы не выглядеть слишком встревоженным, но в то же время стараясь говорить чуть более откровенно. — Я просто немного нервничаю. Всё-таки Повелителя довольно долго не было во дворце…       — Да, ужасный переполох сегодня, — немного осмелев, Кёнсу тихонько хихикает, понимающе покачав головой. — Думаю, после того, как Повелитель навестит валиде-султан и своих детей, он пожелает встретиться с тобой, Донхэ-хатун. Нетрудно заметить, что Повелитель дорожит тобой.       — Ты так думаешь? — Донхэ-хатун оживился даже быстрее, чем успел обдумать сказанные наложником слова. Неосознанно он приподнимает руку и осторожно поправляет завиток рыжей пряди, слегка выбившейся из причёски, добавив:       — В смысле… наверное, Повелитель устанет с дороги, но если он пожелает встретиться со мной этим вечером… мне стоит подготовиться.       — Если только Повелитель не привезёт из дворца шехзаде нового фаворита, — смело бросает Исин-хатун, широко улыбнувшись, как только фаворит султана резко оборачивается к нему. — И тогда наш особенный Донхэ-хатун окажется не у дел, какая жалость…       — Донхэ-хатун, не обращай внимание… — робко пытается возразить Кёнсу, но фаворит султана его уже не слушает. Донхэ злит даже не тот факт, что Исин-хатун может быть в чём-то прав: в теории, то, что после проведения свадьбы своего наложника и янычара Повелитель может взять себе в гарем нового наложника, вполне правдоподобно. Но рыженький хатун очень сомневается, что Ли Хёкджэ хан Ынхёк действительно примет такое решение, когда его сердце и душа ещё полны горечи. — «Пока Повелитель не захочет утолить свои… физические потребности, он продолжит вызывать меня для отвода глаз», — уверен омега с запахом грейпфрута, и в этом его большое преимущество, о котором Исину-хатун знать не нужно. Но ему так и хочется сцарапать с лица хатун это ехидное выражение, хоть и недавно Сюмин просил своего временного господина быть более осторожным. — «Не злиться, не злиться…» — быстро повторяет себе мысленно рыженький хатун, и, резко сжав и разжав кулаки, Донхэ-хатун, небрежно дёрнув плечом, нарочито громко отвечает:       — Не беспокойся, Кёнсу. Исин-хатун прав. В любой момент Повелитель может призвать в свои покои нового наложника. Я уверен, что Исин-хатун просто искренне беспокоится обо мне и моих чувствах. Кому, как не ему, знать, каково это — быть отвергнутым Повелителем. Верно я говорю, Мальчик-на-одну-ночь?       — Да как ты смеешь?! — расчёт рыженького хатун оказался верным: от злобы у Исина-хатун чуть было пена в уголках губ не выступила, а уж дрожание рук фаворит и вовсе не смог скрыть. — Кем ты себя возомнил?!       И Донхэ-хатун был готов продолжить эту ссору, но, помня слова Сюмина об осторожности, омега заставляет себя быстро оглядеться. И эта заминка во многом помогает ему: рыженький хатун замечает и испуганный взгляд Кёнсу, и тихие перешёптывания других наложников — и, что не менее важно, осторожную, но настойчивую попытку Кино-хатун потянуть Исина назад, подальше от ссоры. — «Промолчать… мне нужно промолчать…» — говорит себе рыженький хатун, шумно выдыхая, и делает он это как раз вовремя: фурией подлетев к ним, Шивон-ага гневно рычит:       — А ну, быстро закрыл свой рот, Исин-хатун! Ещё хоть одно слово от тебя услышу — отправишься стирать одежду с нижнего этажа! Кино, поменяйся местами с Исином. Исин, приведи себя в порядок сейчас же!       — «Обошлось…» — Донхэ-хатун в глубине души даже обрадовался, что он сумел сдержаться и не наговорил сгоряча всяких глупостей, за которые ему точно пришлось бы извиняться прилюдно. Но Шивона-ага он недооценил: резко развернувшись на месте, евнух недовольно уставился на нового фаворита султана, просверлив его суровым взглядом:       — Тебя это тоже касается, Донхэ-хатун. Не думай, что я ничего не вижу. Снова взаперти сидеть захотел? Прекрати задирать других хатун, иначе я доложу хасеки, что ты не умеешь вести себя прилично. Отправит тебя в одиночку бани отмывать.       — «Это ты ещё не знаешь, что я мог бы наговорить Исину, разозли он меня…» — мрачно думает Донхэ-хатун, но возразить не решается: Шивон-ага и так на взводе, а новых проблем себе хатун не ищет. Потому всё, что омега делает — это ещё раз глубоко выдыхает, опустив плечи, и встаёт на место, глядя перед собой. И хоть евнух ничего больше не добавил, спешно возвращаясь к другим обязанностям, в его взгляде Донхэ-хатун разглядел что-то, похожее на едва заметное одобрение. — «Ему что, понравилось, как я не стал развивать конфликт?..»       Правда, бросив взгляд на отдалённо стоявшего Сюмина, рыженький хатун понимает, что тот не выглядит гордым за своего «подопечного» — скорее, слуга выглядит обеспокоенным, хоть и не сдвигается с места по понятным причинам. В линию с наложниками ему вставать не положено, а разнимать начавшуюся было ссору хатун слуга не может в своём нынешнем статусе, если на то нет крайней необходимости. И, чтобы успокоить слугу, Донхэ-хатун слегка качает головой, демонстрируя, что всё в порядке и что на возню Исина-хатун, пытающегося унять красноту своих щёк, он не обращает никакого внимания. Рыженький хатун не был уверен, что слуга поймёт этот жест, но, по крайней мере, встревоженность во взгляде Сюмина понемногу отступает — и пока этого достаточно.       — Дорогу султану Ли Хёкджэ хан Ынхёку! — зычно бросает Шивон-ага, метнувшись к линии наложников, выстроившихся перед большими воротами, ведущими в гарем. Спешно встрепенувшись и опустив голову в поклоне, Донхэ-хатун так и замирает на месте, чувствуя, как бешено быстро начало биться его сердце. — «Почему я так волнуюсь?» — недоумевает омега с запахом грейпфрута. — «Наверное, я просто боюсь, что придётся снова веселить Повелителя… Но почему я отчасти даже рад этому? Не мог же я соскучиться по султану…»       Но было бы сложно отрицать то, что султан Ли Хёкджэ хан Ынхёк чуть ли не с первой секунды знает, как произвести нужное впечатление о себе, которое не меняется даже спустя время. В отличие от безукоризненно правильного Чонсу-султан, воспитавшего манеры в себе с рождения, и в отличие от изящно-лукавого Хичоля-султан, использующего впечатление как оружие, султан в этом отношении кажется рыженькому хатун более честным. Ли Хёкджэ хан Ынхёк словно не скрывает исходящую от него опасность, но при этом демонстрирует, что эта опасность тщательно контролируется нечеловеческой выдержкой и проницательной мудростью.        — «Повелитель как будто во всём, даже в потаённых уголках своей души, должен оставаться султаном, со всеми привилегиями и со всей ответственностью, которая тем самым ложится на его плечи», — подмечает рыженький хатун, пытаясь в поклоне немного подглядеть на появление султана в коридоре гарема. — «Вот и он, первый альфа, которого мне захотелось уважать…»       Но от того, что хатун видит перед собой, он даже неосознанно выпрямляется, словно все его нервы натянулись, точно тетива лука. Он ожидал, что султан вернётся уставшим после долгой дороги, и, возможно, даже немного задумчивым и по-своему умиротворённым, ведь обряд никяха сам по себе служит хорошим напоминанием о том, что жизнь продолжается дальше. Вдобавок Повелитель был среди своих близких родственников — он был во дворце своего племянника, Сонхвы-шехзаде, рядом с ним был его преданный хасеки, а также его старшие дети, Тэён-шехзаде и Мингю-шехзаде. И, как бы Донхэ-хатун не отрицал то, что по-своему ему стало не хватать встреч с султаном, он в глубине души надеялся, что хотя бы в кругу членов династии султану не будет так одиноко, как весь последний год.       Султан Ли Хёкджэ хан Ынхёк шагает вполне твёрдо, как и прежде, его плечи гордо расправлены, как и прежде, да даже выражение лица по-прежнему строгое, как в те минуты, когда Донхэ-хатун ещё не успевает озадачить султана какой-то новой интересной темой. Но почему-то омеге с запахом грейпфрута кажется, что за эту поездку султан разом состарился на несколько лет. Даже устойчивое на первый взгляд положение плеч выверено до рефлекса, но Донхэ-хатун кажется, что в своих покоях, без посторонних глаз, Повелитель просто без сил осядет на пол, уставившись в пустоту. — «Как будто хватит мелькнувшей под его ногами тени, чтобы сбить его с ног», — новая мысль приходит на ум фавориту, отчего ему становится очень жутко. — «Неужели в том дворце что-то произошло?»       Боязливое предположение Донхэ-хатун, что султан был ранен, к счастью, не оправдалось — следом за султаном спешат его старшие дети, Тэён-шехзаде и Мингю-шехзаде, и эти молодые альфы выглядят ужасно обеспокоенными, хоть и изо всех сил стараются это скрыть. Старшие члены династии встревожены, но не напуганы, и в чём-то это немного успокаивает рыженького хатун.       — Повелитель, как мы рады Вашему возвращению, — заголосил Шивон-ага, метнувшись к султану, не обратив внимание на своеволие фаворита, и Донхэ-хатун с надеждой бросает взгляд на Повелителя. Он, затаив дыхание, ждёт, что султан Ли Хёкджэ хан Ынхёк либо выслушает Шивона-ага и вынырнет из своих мыслей, из этой чёрной липкой трясины, либо хотя бы поднимет руку, чтобы жестом остановить его — сделает хоть что-то, чтобы засвидетельствовать жизнь и душу, ещё теплящиеся в этом теле.       Но Повелитель, даже не взглянув на евнуха, молча продолжает свой путь, не замедлив свой шаг ни на мгновение. И Шивон-ага тут же замирает на полпути, замолчав в сей же миг — евнух явно получает такой неожиданный для хатун отпор не в первый раз, и потому не пытается больше привлечь внимание султана. — «Но что с ним случилось?» — Донхэ-хатун так и подмывает метнуться наперерез султану, заставить его отвести взгляд от дороги перед собой, пусть даже Ифаню-паше, шагающему рядом с Повелителем, придётся оттаскивать его силой. И в глубине души рыженький фаворит понимал, что эта идея обернётся ему новыми проблемами, но устоять от желания сделать хоть что-то не может: когда султан Ли Хёкджэ хан Ынхёк проходит мимо склонившихся фаворитов, Донхэ-хатун, спохватившись и снова опустив голову, звонко и громко восклицает:       — С возвращением, Повелитель! Мы так рады видеть Вас с добрыми вестями!       И по гневному шипению Шивона-ага Донхэ-хатун понимает, что простым выговором дело не ограничится. Но омеге с запахом грейпфрута удалось добиться того, чего он так желал — он видит, что Повелитель замедлил шаг и остановился напротив нового фаворита, слегка повернувшись в его сторону. Сердце снова принимается стучать в груди так быстро, словно оно вот-вот вырвется наружу, и, глубоко вдохнув терпкий запах сандала, рыженький хатун опасливо приподнимает голову, пытаясь улыбнуться также непосредственно, как и прежде.       Выражение лица султана не изменилось — не изменилась и его идеальная осанка, но равнодушный, практически пустой взгляд тёмных глаз так и пронзает рыженького хатун. Донхэ-хатун невольно замирает на месте, не решаясь ни выдохнуть, ни снова вдохнуть — его словно парализует от этого ледяного взгляда, без толики привычной теплоты, от которой фавориту становилось удивительно спокойно. Даже кольцо, подаренное Повелителем, которое как будто немного грело рыженького хатун в тяжёлые для него дни, сейчас обжигает руку льдом. Донхэ-хатун уверен, что это обычное кольцо, а не волшебное, но всё равно он как будто может почувствовать, как по мышцам от кольца расходится изморозь, словно ледяная когтистая лапа ползет к локтю, а дальше — к плечу, чтобы затем через лёгкие спуститься к сердцу. Спуститься — и вонзить в него острый коготь. Ледяной пик. Длинный холодный шип.       — «Острые шипы не сумеют уберечь от обмана», — голос Чжухона-фалджи как будто бросается наперерез этому льду, с огненными веерами, точно птица феникс, не давая рыженькому хатун застыть окончательно. Но Донхэ-хатун сейчас не думает о предсказании фалджи: когда в его лёгких снова появляется воздух, он практически силой вырывает свой голос из ледяной ловушки, почти прошептав:       — Повелитель?..       После ободряющих писем, полученных маленькими членами династии, рыженький хатун не может даже представить, что такого ужасного произошло во дворце Сонхвы-шехзаде, что Повелитель возвратился… в таком состоянии. — «Неужели этот мальчишка что-то ему наговорил?» — в этом Донхэ-хатун совсем не был уверен, так как Повелитель Трёх Миров уже доказал, что хоть слова племянника и его поведение способны причинить султану боль, он всё равно умеет справляться с этим и не впускает эту горечь так глубоко.       Повелитель, не отводя от рыженького омеги своего взгляда, неожиданно выдыхает, и происходит это так громко в образовавшейся тишине, что Донхэ-хатун и стоявшие рядом фавориты и наложники ощутимо вздрогнули. — «Он услышал?» — с надеждой думает новый фаворит, всматриваясь в пугающе тёмные глаза Повелителя и пытаясь отыскать там хотя бы искру от того участия и тепла, которые Донхэ-хатун уже успел узнать от султана. И в какой-то миг ему даже показалось, что эта искра действительно тускло блеснула где-то в глубине непроглядной черноты, покрытой кольцом из янтаря, но, безмолвно отвернувшись от него, султан Ли Хёкджэ хан Ынхёк продолжает свой путь, больше не замедляясь и не останавливаясь.       — И ведь надо тебе было вылезти… — прошипел Кино-хатун, и в другой обстановке Донхэ-хатун бы крайне удивился тому, что этот осторожный фаворит бросает в его сторону такую смелую критику, но сейчас всё это перестало волновать его. Он растерянным взглядом провожает султана и следующего за ним Ифаня-пашу, даже не взглянувшего на наложников и фаворитов, и затем вопросительно смотрит на старших детей Повелителя, следующих за своим отцом. И, несмотря на обеспокоенность старших шехзаде, Тэён всё-таки бросает короткий равнодушный взгляд на гарем, видимо, считая это способом уместного приветствия, тогда как Мингю-шехзаде, шагающий рядом с ним, отвлекается ненадолго, чтобы обвести взглядом гарем. И, с толикой печали посмотрев на рыженького хатун, Мингю коротко кивает, приветствуя фаворита. Чтобы не показаться невежливым, Донхэ-хатун, решив воздержаться от дальнейших реплик, вежливо кланяется детям Повелителя, прекрасно понимая, что перед всем гаремом никаких объяснений не будет.       Замыкает эту процессию степенно ступающий Хичоль-султан в сопровождении двух слуг — Хвитэка и слуги валиде, Онью. Коротко брошенного в их сторону взгляда хасеки хватает, чтобы слуги без лишних вопросов последовали за членами династии и скрылись за поворотом. А вот Хичоль-султан, внимательно посмотрев на рыженького хатун, останавливается, пока к нему спешит Шивон-ага, недовольно восклицающий:       — Хасеки, я сейчас же запру этого фаворита в его покоях! Аллах свидетель, я подробно объяснял всем, как следует встречать Повелителя…       — «Вот сейчас меня снова накажут», — уверен рыженький хатун, потому и нервно сглатывает, стараясь не раздражаться от смешков со стороны других фаворитов. Огрызнуться на Исина и Кино в присутствии хасеки было бы крайне неосмотрительно, особенно после того, что уже произошло.       — Оставь его в покое, — неожиданно отрезает Хичоль-султан, и, опасливо покосившись на него, рыженький хатун видит, как затаённая надежда тает во взгляде хасеки, пока тот, отвернувшись от фаворитов, громким, не терпящим возражений тоном, добавляет:       — Позже. Всё позже. Отправь гарем на занятия. После доложишь мне обо всём. Расходитесь по своим делам.       И, пока наложники и фавориты возвращаются в зал гарема, собираясь в группы и вполголоса обсуждая увиденное, Донхэ-хатун, дождавшись, пока Сюмин осторожно подойдёт к нему, лишь молча качает головой в сторону зала гарема, прося слугу пойти следом за ним. И умница-временный слуга не задаёт никаких вопросов, молча следуя за рыженьким хатун.       Уже войдя в зал, Донхэ-хатун не выдерживает и всё-таки оборачивается, пытаясь присмотреться к Хичолю-султан в надежде, что его эмоции могут дать омеге хоть небольшую подсказку тому, что происходит. Но хасеки, даже не заходя в гарем, спешит следом за Повелителем, оставив Шивона-ага выполнять приказы. И в целом, для Донхэ-хатун это объяснимо — хасеки давно не видел своих младших детей и хочет лично убедиться, что те в добром здравии. Но фаворита султана немного волнует та капля надежды, что таилась во взгляде Хичоля-султан и что погасла столь стремительно:       — «Неужели он, как и я, надеялся, что я смогу вывести Повелителя из этого состояния?..»              Слова, которые мы узнали сегодня:       * Мудан — общее название для шамана (в разных провинциях их называют по-разному, например, осими (в провинции Хамгён), талгёге (на юге), симбан (остров Чечжудо)). Шаманство не относится к исламу, но во многих деревнях ещё остались шаманы как дань традициям и истории. В городах обряды шаманов проводятся в качестве показательного выступления, для развлечения, но в деревнях шаманизм до сих пор имеет ключевое значение.       Шаманы (мудан) и их ученики — всегда омеги. Но альфы и гаммы могут быть им помощниками, а также они играют на музыкальных инструментах и поют во время обряда. Костюм шамана не отличается от традиционного костюма омеги — блузка (чхогори) и длинные широкие штаны, по крою похожие на юбку (чхима).       Цвета блузки: белая; белая с темно-красными лентами и темно-синими манжетами; желтая; светло-зеленая с красным воротником, красными лентами и красными манжетами. Цвета штанов: белый, темно-синий, красный. Материалы: хлопок, шелк. Обязательные атрибуты — веер и меч.       Шаманы почитают божеств, и в каждой деревне почитают своё божество — моряки\рыбаки почитают морское божество, земледельцы и скотоводы — божество плодородия и т.д.       В буднях шаманы не отличаются от рядовых людей — они выходят замуж, имеют детей и семью.       ** Кангсинму — шаманы, получившие свои способности и призвание от божества. Распространены на севере и западе Кореи. Считается, что на них снисходит божественный дух (синняерим), как правило после долгого тяжёлого душевного заболевания (синбьонг) или после эмоционального шока (крушение брака, кончина члена семьи). Такие люди приобретают шаманские способности после обряда инициации (наерим кут), когда божественный дух входит в их тело и шаман приобретает дар прорицания. Для обучения ритуалу кут шаману требуется 2-10 лет и шаман ассистирует старшему шаману как его ученик.       Кангсинму распространены и по сей день, без большого опыта они могут заниматься предсказательством или проводить простой обряд по излечению больного.       *** Сесыпму — потомственные шаманы, распространены на юге и востоке Кореи. Их обряды более выразительны художественно по сравнению с обрядами кангсинму. Их численность невелика, они все уже преклонного возраста и трудно найти шамана моложе 40 лет.       Ранее были широко распространены на восточном побережье.       **** Кут — общее название ритуала\обряда шамана. Различается тем, кто его заказывает, по какой причине и с какой целью.       Деревенский кут — регулярный обряд для обеспечения благополучия жителей деревни. Своеобразное празднество — в программе, помимо ритуала, хождение по натянутому канату, бои на горе, крестьянская музыка, танцы в масках, клоунада и т.д. В нём принимают участие все жители деревни, а из города прибывали торговцы, ремесленники, уличные певцы и музыканты.       Нок кут — проводы души умершего в иной мир.       ***** Чхангу — двусторонний барабан, используемый в обрядах шаманов. Его длина 60-90 см, а диаметр 30-40 см. По форме он напоминает песочные часы. Музыкант бьет по правой стороне барабана тоненькой бамбуковой палочкой, а по левой стороне — палкой.