Дыхание вечного лета

Сережа настороженно наблюдает, как Олег пару раз хлопает по фонарику, чтобы тот вновь заработал, а потом щелкает выключателем на стене — белое свечение не позволяет темноте поглотить их полностью и отбрасывает на лицо Волкова причудливые тени, когда он светит на свою голову снизу и жутко улыбается. Страха нет — есть лишь напряжение, плавно обтекаемое любопытством. Новый сосед странный. Очень странный и глупый. — Значит, Гарри Поттера ты не любишь. — Волков будто бы пытается произнести это спокойно, однако на деле едва ли не трясется от возмущения. А может, это лишь такое странное освещение фонаря придает его лицу такой вид. — Тогда откуда у тебя это сокровище? — Подарили за выигрыш на олимпиаде. — Сережа хмурится, а Олег в то же мгновение поднимает брови. — О да, в моем дет… в моей школе тоже что-то такое проводили. — Он исправляет себя быстро и чересчур поспешно, вызывая новую порцию недоумения. — Чтобы мотивировать участвовать во всех мероприятиях и конкурсах. Жаль, я тупой и ленивый, — ухмыляется и чуть смеется, — а за спортивные игры книги не раздавали. А ты, значит, умный? Ботаник что ли? Почему Гарри Поттера не любишь? — Я начитанный. — Разумовский чуть задирает нос и ежится из-за порыва ночного ветра, ворвавшегося через открытое окно. — Люблю искусство и разбираюсь в науке, поэтому де… поэтому меня посылают на всякие олимпиады. Довольно выигрышная позиция. Сначала олимпиады, потом бесплатные поездки, вроде этого лагеря, книжки… — Но Гарри Поттер?.. — Что ты пристал ко мне со своим Гарри Поттером? — возмущается Сережа, уперев руки в бока, пусть в темноте этого почти не видно. Повышать голос все еще нельзя — мало ли что придет на ум Цветкову и он решил проверить, спят ли дети? — поэтому приходится лишь усиливать яростные интонации. — Не нравится мне этот ваш Гарри! — Но как? Это же фантастика во всех смыслах! Какой сюжет, какая интрига, а смысл! — Олег качает головой. — Или для тех, кто косит под гота, не солидно читать подростковые приключения? — Последнюю фразу он произносит насмешливо и, как кажется Сереже, пытаясь скрыть свою обиду. — Во-первых, я крашу волосы просто так, — мгновенно ощетинивается в ответ, — а во-вторых, мне не нравится все, начиная с момента, что у Гарри умерли родители! — Так ты просто впечатлительный что ли? Да уж. Тогда тебе действительно лучше не читать дальше первой книги. Мало ли, кто умрет дальше. Я слышал теории о том, что в финальной битве вообще никто не выживет. Сережа натянуто улыбается. Олег не понимает. Действительно ничего не понимает и сейчас снисходительно думает, что Разумовский просто чувствительная нежная фиалка. «Возможно, он действительно тупой», откровенно думает он, пока не осознает, что просто ничего не рассказывал о себе. Никому. Особенно об одном маленьком факте. Спустя шестнадцать лет мысли о родителях и их смерти все еще являются триггером, камнем, способным прорвать плотину, выстраиваемую на протяжении долгого периода времени. И Разумовскому хочется рассказать об этом, поделиться со смешным до невозможности Олегом, однако он закрывается еще больше и лишь поджимает губы. — А может, ты просто не проникся этой книгой? — продолжает Волков как ни в чем не бывало. — Все с тобой понятно, маггл. — Да забирай ты ее на здоровье! — чуть ли не рассвирепев, выплевывает Сережа, а потом и вовсе швыряет книгу в сторону Олега. Тот, умудрившись не выронить фонарь, ловко подхватывает ее и облегченно выдыхает. — И выметайся отсюда! — Слушай, прости, — тут же стушевывается тот, направив луч света прямо в лицо Разумовского. Ослепленный, он несколько раз моргает, щурится, прикрывает лицо ладонью. — Ты не пойми меня неправильно, я ничего против эмоциональных парней не имею, это я так, шучу… и вламываться к тебе я не хотел, реально что-то сглупил. Надо было нормально попросить тебя или хотя бы понять, в чем дело. Сережа кивает, не зная, что ответить. Взгляд ползет по Олегу, перестающему освещать парня фонариком и уставившемуся в пол, концентрируется на его длинных пальцах, заботливо поглаживающих корешок книги, и переходит на его лицо, блуждая от глаз к губам вслед за дрожащими тенями. В темной радужке плещется искреннее сожаление, чуть прикрытое пеленой стыда. «И все-таки он странный», резюмирует Разумовский. «Так сильно любить книгу, чтобы ради нее залезть через окно?» — Ты здорово противостоял Цветкову и этим дурацким правилам, — вместо принятия извинений произносит он медленно. — Хотя он с тебя теперь вряд ли глаза спустит. Не отвяжется. — Как-нибудь с ним справлюсь. — Олег кладет книгу на колени и отмахивается. — Да даже если и выгонят отсюда — плевать. Буду развлекаться, как могу. А ты вообще, — чуть подается вперед, заинтересованно блеснув глазами, — тут часто бываешь? Знаешь, чем тут можно заняться? — Я тут только второй раз, — немного помедлив, отвечает Сережа, умалчивая о количестве выигранных олимпиад. Ранее билеты «в счастливую радужную жизнь», деньги на которые государство выделяло детдомам за хорошие показатели образования, ему удавалось сбагрить другим сиротам, мечтающим развеяться в лагере, однако три года назад эту фишку просекли и, раздав подзатыльники, заставили ехать сюда именно Разумовского. Для чего — он не понимает. — Да и не общаюсь особо ни с кем. Держусь в стороне, рисую, стараясь никого не трогать. — Коря себя за лишние откровенности, он добавляет: — Цветков был и в прошлый раз таким занудой, если тебе интересно. Странно, что Зайцева его реально любит. — У всех свои недостатки. Вот Гермиона любит Рона. Все тоже не понимают почему. — Волков наклоняет голову на бок. — Ты, кстати, без черной краски похож на сына Уизли. Очень даже. Тебе так идет. — Ты же понимаешь, что я понятия не имею, о чем ты сейчас говоришь? — Сережа даже не знает, произносит ли он это устало-изнеможенно или слегка раздраженно. — Я не читал книги! — Я думал, все в курсе, кто такие Уизли. Олег мямлит это совсем тихо и печально, поэтому губы Разумовского невольно растягиваются в улыбке — наблюдать за истинным фанатом знаменитых книг, столкнувшимся с непониманием, довольно забавно. Тишина, повисшая в воздухе, довольно затягивается и начинает тяжелеть из-за их любопытных переглядок, поэтому Сережа кашляет: — Сколько тебе лет? — Семнадцать почти. А тебе? — Шестнадцать недавно стукнуло. И снова повисает неловкое молчание. Разумовский стеснительно елозит на полу, не зная, куда себя деть, пока Олег беспокойно щелкает фонариком, то включая его, то выключая и погружая их всех во мрак. — Ну… наверное, мне надо идти? — Да, иди, — в ту же секунду выдыхает Сережа, понимая, что странные ночные посиделки начинают затягиваться. Честное слово, два парня, сидящие в метре друг от друга и глазеющие на полуголого собеседника, со стороны должны выглядеть очень нелепо и чудно. Возможно, это не было бы так неловко, если бы не мысли Разумовского, постоянно уходящие куда-то не туда. Олег грузно поднимается со сломанной кровати, оглядывается, немного медлит. — Тебе не нужна другая книга, чтобы поддерживать кровать? — осторожно уточняет он, а потом хмурится. — Так, погоди, а со второй кроватью что случилось? Куда она делась? — Случился Гречкин, — Сережа не может не ухмыльнуться, — его заселили сюда раньше меня, и он успел нажаловаться на качество кровати, поэтому ее унесли, чтобы заменить или смазать хотя бы… но пришел я, и наш Кирюша учинил скандал, потому что хочет жить один. В нашем отряде завелась особа голубых кровей, ферзь, туз как минимум… — Уже наслышан о его поведении. — Волков улыбается, прошествовав к открытому окну. — Рад, что дерьмо само себя вынесло и тебе не приходится его терпеть. — Олеж, — внезапно ласково окликает его Сережа, когда тот уже норовит вылезти на улицу. Тот, выключив фонарик, оборачивается — теперь виден лишь его ровный силуэт на свету луны и фонарей на улице. — Да? — Ты можешь уйти по коридору, а не через окно. — Смешок сдержать не получается. Олег замирает на пару секунд, раздумывая. — Двери на ночь запирать нельзя, так что ваша тоже будет открыта. — Ну да. — Захлопнув окно, Волков вразвалочку шествует мимо ухмыляющегося Разумовского и останавливается в дверях. — Я… я это, притащу какую-нибудь книгу, чтобы подпереть кровать, да? Сережа кивает, величественно позволяя сконфуженному Олегу окончательно удалиться. Краешек сознания осторожно намекает, что у него впервые может появиться друг, такой же безбашенный и необычный, как он сам. Руки тянутся к тумбочке и выуживают из нее смятую пачку сигарет - зажигалка чиркает, и сигарета вспыхивает, зажатая двумя тонкими пальцами. Разумовский вдыхает глубоко и чувствует, как дым желтым никотином оседает в легких. Курить при Олеге он почему-то опасался. Детдомовская привычка.

***

Пробуждение получается резким и неожиданным — Цветкову, видимо, кажется забавным включить на магнитофоне песню «Священная Война», чтобы бодро проходить по всему этажу, где поселился первый отряд, и гнусаво подпевать строчкам «вставай, страна огромная» — и Сереже приходится с трудом разлепить глаза после почти бессонной ночи, тихо застонав из-за затекших конечностей. Книга, которую все-таки принес Олег, оказалась тоньше «Даров Смерти», поэтому кровать все равно слегка шаталась при каждом повороте и попытке сменить позу для сна, и Разумовскому пришлось смириться со своим положением. Еще хуже становится, когда тот же Цветков действительно выгоняет их на зарядку, пройдясь по всем комнатам, чтобы убедиться, что все встали. Судя по унылым лицам, оказавшимся во дворе, никто из ребят, даже из младших отрядов, не хотел вяло плясать под Hey Baby от Брюса Шанелла или другие детские песни. Только вожатые, кажется, выглядят бодрыми и с натуральными улыбками гнутся во все стороны, заставляя детей повторять эти движения, пока Разумовский, стараясь спрятаться на задних рядах неровного строя, отчаянно пытается проснуться и переминается с ноги на ногу. Ситуацию спасает прохладный ветерок, приводящий его в чувства, и Юля Пчелкина, которая подбегает к вожатой Исаевой, что-то шепчет ей на ухо пять минут, а потом включает Tokio Hotel и самостоятельно проводит зарядку, которая, благодаря современным трекам, начинает проходить чуть веселее. Разумовский честно пытается найти что-то хорошее или красивое в происходящем вокруг, но спросонья вдохновение совсем не работает. Пейзажи кажутся унылыми, серовато-коричневые потрепанные здания, где обитают отряды, тоже навевают тоску — наверное, только яркие и неповторимые люди контрастируют и выделяются на этом невзрачном фоне, но сейчас на всех лицах застывает одинаковое изнеможенно-усталое выражение. После зарядки Цветков милостиво дает им время на сборы перед завтраком, чтобы окончательно проснуться. Расчесывая свои рыжие волосы перед запотевшим и покрытым разводами зеркалом, Сережа ловит себя на мысли, что ему и правда хорошо без черной краски — сейчас на него смотрит вполне себе свежее натуральное отражение, довольно обычное, не особо примечательное, но и не измененное черными красками. Будто бы совсем другой человек, не мрачно-загадочный, а даже чуть более открытый, живой… Неужели ночью Олег видел его именно таким? Воспоминания о ночном госте вызывают долю смущения, и Разумовский старается от них отмахнуться, потому что они становятся слишком навязчивыми. Пальцы, однако, разжимаются и кладут черные тени обратно в косметичку. Только на сегодняшний день. Нестройной гурьбой теперь уже Зайцева ведет их на завтрак в такое же невысокое здание в конце улицы, бодро рассказывая о том, с чем им предстоит столкнуться сегодня. — На планерке было решено немного изменить распорядок «дней», поэтому сегодня объявили день Испании. — Она хлопает в ладоши и потирает их. — Будем вечером играть в Тотем и Быков. — А день кино когда будет? — подает голос Юля. Сегодня в ее волосах появляются редкие белые-белые пряди, а под глазами наклеены блестки. — Или день писателей? — А существует ли день панков? — А как же Гарри Поттер? — возмущается Дима, идущий где-то в начале толпы. — День Волшебников-то будет? — А на речку мы когда пойдем? — тихо спрашивает хмурый Игорь. — Все будет, не беспокойтесь, — Зайцева примирительно машет руками, — нас ждут еще целых двадцать дней развлечений! Все успеем! Сережа возводит глаза к небу и хочет взмолиться непонятно кому — предстоящий день магии ему уже не нравится. Хотя бы потому, что все фанаты волшебников с ума просто сойдут. Особенно Олег… Тесноватое помещение столовой встречает их звоном ложек по тарелкам и увлеченным чавканьем вместе с не самыми аппетитными ароматами: младшие отряды уже во всю питаются чем-то, напоминающим липкую кашу, пока первый отряд шествует к своим столам. — Нам нужно придумать слоган, — говорит Зайцева, приглашая всех к столу. — Девиз к нашему «Вместе». Во время спортивных игр и вечерних мероприятий принято кричать наши слоганы, чтобы напугать соперников наших командным духом, а еще скоро нам придется презентовать наш отряд. ПРИЯТНОГО АППЕТИТА, ДЕТИ! — внезапно громко и раскатисто кричит она в сторону кушающих ребят. — СПАСИБО, ВАМ ТОЖЕ! — отзывается нестройный хор голосов со стороны второго отряда, отчего Разумовский вздрагивает и чуть ли не зажимает уши, чтобы избавиться от такого назойливого крика. Он садится на свое уже облюбованное место в конце стола, чуть подальше от остальных ребят, и уставляется на бескофеиновый кофе, скорее напоминающий мутное какао, и кашу, на которой уже видны комочки. К горлу подступает легкая тошнота — одна из причин, по которой в детдоме так любят отправлять детей в лагеря бесплатно заключается в том, чтобы экономить деньги на продовольствии, но кажется, Сережа и тут не будет нормально питаться. — Какой слоган придумаем? — Голос неунывающей Пчелкиной доносится аж с другого конца стола. — Нужно что-то в рифму… вроде «двести» или «в тесте»… — Мне все еще не нравится это «Вместе», оно скучное какое-то… — Привет, я подсяду? — раздается другой голос совсем рядом, почти над ухом. От неожиданности Сережа чуть не роняет ложку, которой выводил замысловатые узоры по поверхности каши. Он поднимает голову и уставляется на смущенного Олега, вопросительно смотрящего на Разумовского сверху вниз с легкой улыбкой, потом смотрит на пустой стул перед собой и жмет плечами. — Спасибо! — тот явно радуется такой благосклонности и садится напротив, ставя тарелку с кашей перед собой. Пару секунд они смотрят друг на друга. Сережа не хочет признаваться себе, что рад приходу Олега, который сейчас жадно принимается чавкать едой, потому что искренняя радость появлению ночного гостя не поддается логике. Сейчас ему удается получше разглядеть Волкова, тоже явно не спавшего большую часть ночи — под глазами проявляются круги, лицо осунувшееся, заспанное, черные волосы так и не расчесаны, поэтому похожи на колючки ежа, черная футболка с принтом AC/DC смята, из одного уха торчит наушник, и странный мотивчик старого рока все равно слышен окружающим… — Я не успел дочитать Дары Смерти, — по-своему истолковывает его долгий взгляд Олег, облизнув ложку. — Отрубился прямо во время чтения. Так что сегодня я снова ее у тебя одолжу, ладно? «Так вот в чем дело», отстраненно думает Сережа, чувствуя, как в грудной клетке все наполняется вселенской обидой. «Он опять ко мне только из-за книги пристал?» — Забирай ее хоть навсегда, — бурчит он со злобой, поморщившись. — Я ее вообще случайно сюда притащил, она мне не нужна. — Правда? То есть, — Олег почти тут же стушевывается, — не надо, честно, я сам потом куплю, когда вернусь домой. — Отправив очередную ложку каши в рот, он с интересом смотрит в тарелку мрачного Разумовского. — Ты чего не ешь? Вместо ответа тот молча переворачивает тарелку и показывает, что каша плотно застыла на донышке густым слоем. Олег приподнимает брови и смеется — на его щеках появляются озорные ямочки. — Да, признаю, не самое вкусное, что я пробовал, но… в месте, где я вырос, нужно есть, что дают. — Уголки губ Волкова чуть опускаются в низ. — Так что я приучился есть, что дают. — В месте, где вырос я, было то же самое, — Сережа упорно избегает слово «детдом», — однако это не помешало мне остаться привередливым гурманом со способностью не питаться целыми днями. — Вот я и погляжу, что ты худой какой-то, — лениво протягивает тот, подавив смешок, — тебя ветром не сдувает? Разумовский поджимает губы, решая не реагировать на такие подколы. Волков кажется интересным, общительным, веселым, но иногда уж слишком переступающим черту. — Я чего подсел-то. — Волков отодвигает от себя почти пустую тарелку и хватается за чашку. Где-то на заднем фоне идут ожесточенные споры насчет слогана для первого отряда, но Сережа их почти не слышит. — Может… гм, будем держаться вместе? — Разумеется. Весь наш отряд это «Вместе», — не понимает Разумовский. — Я не это имел в виду. Я том смысле что… только мы вдвоем. — Олег как-то стеснительно устремляет взгляд в пол. — Наш отряд — сборище самых разных людей. Тут и активная Юлька, и ботаник-Дубин, и хмурый Игорь, и даже мажор Гречкин… кстати, а где он? Да неважно. Мы вроде бы неплохо ладим друг с другом, так почему бы нам не держаться поближе? Мини-отряд из двух человек в нашем отряде. — Под «хорошо ладим» ты подразумеваешь то, как ты прокрался ко мне ночью, чтобы украсть книгу? — Сережа фыркает. — Ну ничего себе у нас дружба. — Я могу великодушно разрешить тебе украсть что-то из моей комнаты. — Олег поддерживает его игривый тон и чуть подается вперед, нагнувшись к Разумовскому через стол. — Или… могу украсть что-то для тебя. — И что же? — Нормальную еду, к примеру, — иронизирует тот, — я уверен, вожатые или сами повара питаются чем-то более съедобным. — Идет, — уже широко улыбаясь, отвечает Сережа, протянув ему руку. — Думаю, мы с тобой, мой подкроватный монстр, непременно подружимся. Волков осторожно хватает его за кончики пальцев и ползет ладонью по шершавой коже немного дальше — жест вполне обычный, но разносящий мурашки по всему телу Разумовского, особенно когда Олег все-таки пожимает его руку, чуть сжав пальцы на запястье, там, где пульсирует вена. Второе переплетение их рук за сегодняшний день окончательно уверяет их обоих, что они должны поладить.

***

— Так, товарищи пионеры и пионерки, — развязно проговаривает Цветков, обводя весь первый отряд суровым взглядом. — Сейчас у нас начинаются спортивные и творческие мастер-классы и игры, на которых вы обязаны присутствовать. У нас есть лапта, баскетбол, волейбол, футбол, вышибалы, рисование, вязание, музыкальные инструменты, лингвистика с изучением языка… Гречкин, к тебе это тоже относится, куда ты пошел? — рявкает он, повысив голос, когда блондинистый паренек спокойно уходит, насвистывая себе что-то под нос. — В общем… решите, куда отправитесь, сейчас к вам придут вожатые и отведут вас в нужное место. Плаванье в бассейне начинается с завтрашнего дня. — Ты куда собираешься пойти? — спрашивает Олег, дернув Разумовского за футболку. — Никуда. — Тот жмет плечами и достает блокнот. — Буду что-нибудь рисовать, но в кружок точно не пойду. — Я все слышал, Разумовский! — буквально из ниоткуда вырастает Цветков, тут же отвесив легкий подзатыльник опешившему Сереже. — Я тебе дам «никуда»! Все занимаются спортом, понял меня? — Понял, понял, — бубнит сердито, а потом, когда Цветков отворачивается, показывает его спине неприличный жест. Олег рядом давится смешком и одобрительно кивает. — А ты, Олеж, куда собираешься? — Не знаю пока… Думаю, за двадцать дней попробовать всего понемногу, чтобы не заскучать. — Его взгляд опускается к блокноту Сережи. — А не хочешь меня нарисовать, а? Я позировать не умею, но могу постараться ради тебя. — Художников никогда не стоит просить нарисовать кого-то, — осаждает его Сережа. — Рисунок стоит времени и денег. К тому же, не на все хватает вдохновения. — Ладно, — ничуть не разочаровывается Олег, хлопнув его по плечу. — Может, тогда сходим для начала на футбол? Играть умеешь? Играть Серёжа не умеет, но покорно соглашается сходить и посмотреть.