Дыхание вечного лета

Во рту чувствуется металлический привкус, и Олег с удивлением обнаруживает, что искусал губы до крови. Взвинченное и слегка взбешенное состояние давит на нервы не хуже сложившейся ситуации и хмурых детективов перед ним. Наверное, от срыва спасает лишь Сережа, который кутается в белое мягкое полотенце и сидит на стуле рядом, сердито сопя. — Итак, господа? — все пытается добиться от них хоть одного слова Стрелков. — Правила любим нарушать? Или кто-то за три дня не смог выучить распорядок дня? В ответ ему все еще следует молчание, поэтому Стрелков, протерев пот с гладкой головы, деловито кашляет. — Ты, Волков, сейчас в не самом лучшем положении. Дубин признался, что видел, как ты уже два раза выходил ночью из комнаты, думая, что он спит, так что тебе лучше сразу сказать, зачем ты это делал и связано ли это с Гречкиным. Олег только плотнее сжимает челюсть и играет желваками. Говорить о ночах в Сережиной комнате и подставлять еще и друга ему не хочется, но, как только он пытается придумать достойное оправдание, мысли будто назло тут же разбегаются по самым дальним уголкам мозга, плотно не желая собираться в кучу. — Молчим, значит? — Стрелков опирается кулаками на стол и поджимает губы. — Может, второй что-нибудь скажет? — Взгляд черных глаз зависает на лице Разумовского. — Ты вообще один живешь, мало ли, куда ночью мог уходить… Конечно, на тебя пока особых улик нет, но происхождение-то у вас одно. — Что это значит? — Олег хмурится, нехотя подавая голос. Пальцы сильно вцепляются в ткань полотенца, грозясь разорвать ее от перенапряжения. — О чем вы? — О неблагополучной жизни, разумеется. — Стрелков смотрит то на одного парня, то на другого, потом поднимает брови. — Во как. Похоже, они не в курсе? — Не в курсе чего? Что, по-вашему, мы два бандита из бедных семей и давно знакомы? — резко бросает Олег, все еще не понимая, о чем речь. Широкая улыбка Стрелкова настолько раздражает, что хочется выбить пару его белоснежных зубов. — Мы, если что, только здесь познакомились. Любой подтвердит. — Что ж, у вас будет время обсудить ваше прошлое, о котором вы, видимо, и не догадываетесь. — Евгений отодвигается назад, скрещивая руки на груди. — Но даже то, что вы едва знакомы, проблему не отменяет. Нарушаете правила, сбегаете куда-то ночью, а потом пропадает ваш богатенький товарищ — совпадение ли? Ну? Что-то хотите сказать? Сказать Олег хотел многое, причем далеко не самое цензурное и приличное, однако усилием воли он вновь заставляет себя закрыть рот. Он ничего не будет говорить. Ни о Сереже, ни о Гарри Поттере, ни о чем. Если потребуется — максимально взвалит на себя вину, чтобы Разумовскому, которого он потащил за собой и ввязал в эту авантюру, не влетело, а так… — Он был ночью у меня, — неожиданно проговаривает до этого молчавший Сережа и так спокойненько пожимает плечами, будто не видит в этом ничего такого и будто эту информацию не выпытывали у него полчаса. — В моей комнате. — Стрелков фыркает, явно не веря в это, поэтому он продолжает: — Я его попросил прийти из-за Гарри Поттера. Олег с широко раскрытыми глазами смотрит на невозмутимого Разумовского, на чьих щеках еще остались следы разводов от темных теней, и впадает в какой-то ступор, совершенно не понимая, что он такое говорит. — Гарри Поттера, — тоже слегка тупо повторяет Евгений, приподняв брови. — Это что, какой-то шифр? Из ваших этих молодежных движений? — Это самая замечательная книга, которую я читал. — В голубых глазах мелькает довольство. — На одной из последних олимпиад, в которых я участвовал, мне подарили седьмую и последнюю часть серии о волшебниках, но я не был ознакомлен с предыдущими частями, поэтому любезно попросил Олежу рассказать, что происходило до этого. Вина здесь только моя. Моего любопытства, вернее. Обе ночи Олег был у меня. — На самом деле, — Волков пытается вставить хотя бы одно слово, чтобы поведать правду, — на самом деле он привирает, это все я… — Как… удобно получается, что каждый из вас является алиби друг друга, — жеманно протягивает Стрелков, но, судя по кислому выражению его лица, даже такой вариант уже обламывает ему удовольствие. — Как и тот факт, что никто другой не может подтвердить это, верно? — Это я хотел попросить у него книгу, — вновь хочет сказать Олег, но Разумовский почти в то же мгновение выпаливает: — Почему же? Тот же Дубин может вам подтвердить. Он интересовался у меня, знаю ли я кого-то, у кого есть последняя часть Гарри Поттера. И даже Олегу передал, что я являюсь обладателем Даров Смерти. — Он чуть приподнимает рыжие брови и едко улыбается. — Да, Дима для вас весьма полезный свидетель, не так ли? — Вот видите, — Зайцева облегченно вздыхает, — я же сразу говорила, что мальчики тут не при чем… хотя про нарушение режима сна с вами будет другой разговор. — Я готов понести наказание, — смиренно склоняет голову Сережа, — и за ночь, и за речку… — Да это я! — уже почти кричит Олег. — Я его на речку потащил и книгу тоже… — Евгений! Евгений! — В дверях вдруг появляется запыхавшийся Цветков, который никак не может отдышаться. — Евгений! — Да?! — рявкает Стрелков, который, судя по выражению лица, готов рвать и метать. — Меня так зовут! — Гречкин… он… Гречкин нашелся. Тишина, повисшая на мгновение, разрывается топотом ног, когда детективы и усталый Цветков выбегают за дверь. Опешившие Олег и Сережа только и успевают повернуть головы, провожая взрослых ошалевшими взглядами. Сердце, гулко стучащее в ушах на протяжении всего допроса, сейчас и вовсе с ума сходит, грозясь пробить грудную клетку из-за бесконечных вопросов в голове. «Гречкин нашелся? Где был? Как пришел обратно? Что случилось?» и другие безответные высказывания прерываются Зайцевой: — Мальчики, вы тут посидите до обеда, — она подбегает к двери, но потом оборачивается к ним, — с вами попозже разберемся, не расслабляйтесь, но сейчас и других проблем полно. Поначалу ноги несут Олега к двери, намереваясь последовать за вожатыми и встретить Гречкина, но он замирает в проходе, остановившись. Что-то подсказывает ему, что о Кирилле сегодня он больше ничего не узнает, зато поинтересоваться о кое-чем другом он не может. — Что за цирк ты тут устроил? — Он звучит, пожалуй, слишком резко, когда смотрит на продолжающего сидеть Сережу. Рыжая макушка слегка покачивается, когда он пытается оттереть от лица черные разводы. — Зачем ты порол эту чушь? — Сам не знаю, — отчего-то тихо бубнит тот, уставившись в окно и так и не повернувшись лицом к собеседнику. — Не хотел позволить им на тебя нападать. Волкову становится слегка дурно, а еще почему-то больно — так сильно, что ладонь невольно ложится на грудь, будто бы пытаясь унять это колючее чувство внутри. — Тебе не стоило, — судорожно выдыхает, качает головой, — так подставляться из-за меня. Я же не просил. — Да, — прилетает простой ответ, — не просил. Олег в его макушку вглядывается так, будто хочет в ней взглядом прожечь огромную дырку. Он действительно не понимает причину того, как Сережа бросился защищать его и брать вину на себя. Не понимает, но смутно догадывается, что ради случайного человека Разумовский бы не сделал этого… — Но это было… гм, храбро, — тихо выдавливает, топчась на месте от незнания, куда себя деть. — Наверное, я бы то же самое сделал на твоем месте… для тебя. Только сейчас Сережа чуть поворачивает голову — на фоне окна его выделяющийся силуэтом подбородок кажется особенно острым. — А ты и сделал, — усмехается он, шмыгнув носом, — ты же не хотел о Гарри Поттере вообще говорить, верно? А если бы и сказал, то взял бы всю вину на себя. У тебя на лице это было написано. Олег машинально смахивает что-то со лба, будто намеревается стереть с него эмоции, видные как на ладони, и сконфуженно опускает взгляд вниз. — Как думаешь, что Стрелков подразумевал под нашим прошлым? — Тему он переводит, очевидно, не очень удачно, потому что Разумовский мгновенно отворачивается, вздрогнув. — Понятия не имею. — Ты тоже… тоже? — Волков ругает самого себя за то, что не может договорить конец фразы. Не хочет признаваться, что вырос в детдоме. — Тоже из неблагополучной семьи? — в итоге ляпает он, едва ли не хлопнув себя по лбу. Это звучит так неправильно, что аж тошно становится. — А тебе важно? — Голос срывается и переходит на слегка злобно-отчаянные нотки. — Тебе правда хочется знать? Это вообще что-то меняет? — Нет, но… — Я, по-твоему, становлюсь плохим человеком из-за своего происхождения? Нет! Тогда оно не имеет значения! — отрезает Сережа и замолкает на пару мгновений, будто бы пугается своей собственной резкости. — Необязательно знать все друг о друге, — добавляет он тише и вновь шмыгает носом, — мне вот без разницы, откуда ты приехал и чем занимался до лагеря. Вопрос «из какого ты города» застревает языке и так и не срывается с губ. Сережа все равно не скажет. Не хочет почему-то. Пусть и прав — это действительно ничего не меняет. — Даже если вне лагеря я — маньяк или не раз нарушал закон? — неумело шутит, растирая мерзнущие плечи. Разумовский, вновь смотрящий в окно, тоже кутается в полотенце, но с его стороны доносится легкий смешок. — Я бы в это не поверил. Ты хороший. Пусть все еще и подкроватный монстр. Олег склоняет голову, показывая, что принимает эту кличку, от которой Разумовский, похоже, не собирается отказываться, но мысли все еще крутятся вокруг беспокойной идеи «а что, если?..» Он пытается вспомнить детдом и хоть одного рыжего человека в нем. Так, на всякий случай, пусть вероятность очень маленькая, пусть это глупо и невероятно… Не может. Жаль, что у него плохая память на лица.

***

Весь день проходит в каком-то странном оцепенении для первого отряда. Новость, что Гречкин нашелся, очень быстро разнеслась среди детей, поэтому все пребывают в возбужденном состоянии, которое приходится подавлять из-за постоянного присутствия полиции и строгих вожатых, разгоняющих всех по комнатам во время тихого часа. Кирилла пока еще никто не видел — кажется, он находится у врача или на допросе, — поэтому никакие детали о его предполагаемом похищении неизвестны, но все-таки новость о том, что он не умер, не может не принести облегчения. Если в «Радуге» и завелся маньяк, он, по крайней мере, детей не убивает. Олег грустно смотрит в обшарпанный потолок, закинув руки за голову — за дверью дежурит Цветков, поэтому к Сереже, увы, прокрасться не получится, отчего тихий час проходит максимально скучно. Дубин на своей койке постоянно ворочается, никак не принимая нормальную позу для чтения какой-то книги, а потом и вовсе вскакивает на ноги: — Олег, ты прости меня за то, что я тебя сдал, — внезапно начинает объясняться он, вынуждая Волкова приподнять голову. Дима краснеет от самых корней до кончиков волос, так сильно смущаясь и нервно теребя очки, будто вот-вот заплачет. — Олег, я ведь правда не хотел, но так испугался, я же не знал, что тебе за это прилетит, Олег… — Так, успокойся, — тяжело вздыхает тот, махнув рукой, — я не злюсь и даже не собирался это делать. — Правда? — Тот шумно выдыхает, схватившись за сердце. — Господи, это так хорошо. Я же себя так виновато чувствовал, думал, все, конец, он со мной разговаривать не будет… — Я не в обиде, — снова смиренно повторяет Олег. — А мы все еще в одном отряде. Вместе. — С легкой усмешкой двумя пальцами показывает символ мира. — Тогда, — Дима почему-то краснеет еще больше, — можно попросить у тебя автограф? — Чего? — Олег чуть ли с кровати не падает то ли от неожиданности, то ли от смеха. — Это для моей сестры! — тут же добавляет сконфуженный Дубин, качнув своей светлой головой. — Из третьего отряда. Хочет похвастаться, что у нее есть твой автограф. Тебе же несложно? Олег несколько раз моргает, не понимая, с какого перепугу вдруг стал известной на весь лагерь знаменитостью. «Девчонки» — только и приходит в голову, когда он слегка растерянно чиркает на бумажке неровную подпись и вручает ее радостному Дубину. — Спасибо! — Тот сияет, как маленькое солнышко, засунув записку в карман. — Она мне уже все уши прожужжала о тебе! — А в чем причина таких… жужжаний? — осторожно интересуется Волков, даже не зная, хочет ли он услышать ответ или нет. — Я думаю, это из-за грядущего Дня Влюбленных. Он как минимум через неделю, — спешит успокоить, — обычно в середине каждой смены проводится. Но девчонки всегда готовятся к нему с самого начала и ищут себе парочку, чтобы участвовать во всяких конкурсах. Олег представляет себя в компании какой-то двенадцатилетней девочки, совершенно не помня, как выглядит сестра Дубина, и вымученно улыбается — в его планы такая картина и тем более участие во всяких конкурсах не входят. За полдником весь отряд продолжает сурово молчать под надзором Цветкова, не решаясь ничего обсуждать. Волков жует подсохшую булку, переглядываясь с Сережей, который снова ничего не ест, и недобро косится на детективов, смотрящих за детьми из-за двери. — Сегодня у нас наконец-то выступление перед другими отрядами! — Зайцева всеми силами пытается сохранить боевой настрой. — У вас уже готовы плакаты? Придумали какой-то слоган? Первый отряд переглядывается. — Да бросьте, что за детский сад? — подает голос Рома. — Мы что, дети что ли? Какие плакаты? Это все глупости какие-то! — Традиция такая, — Зайцева поджимает губы, — это обязательно. У нас готов плакат-то? — Нет, — вздыхает Пчелкина, — даже не начинали. — Тогда чего ждете? У вас до второго мероприятия три часа! Нужны добровольцы? Кто рисовать будет? Кто придумает сценку? Давайте, просыпайтесь, втягивайтесь в активную жизнь лагеря! Отряд «Вместе» неохотно начинает делиться на небольшие группки под руководством Зайцевой. Олег с любопытством наблюдает, как Рома, Тамара и Игорь начинают обсуждать постановку, еще пара ребят предлагают свои идеи, а Дубин с Пчелкиной выпрашивают карандаши и фломастеры для плаката. Увидев, что Разумовский, замешкавшись, пытается присоединиться к последним, Волков следует за ним. Рисовать он не умеет, но и выступать желания никакого нет. Лучше он последует за Сережей. Так как-то повелось. Погода налаживается — солнце то и дело скрывается за облаками, позволяя ветру разбавить жару приятной прохладой, поэтому компания устраивается на полянке, усыпанной желтыми лютиками, рядом со спортивной площадкой. Воздух пахнет резиной и асфальтом, тени то появляются, то исчезают, но это не мешает Юле и Диме вовсю быть поглощенными процессом. Быстрые наброски, чирканье карандаша, ладошки, придавливающие к земле огромный лист ватмана, постоянные обсуждения и интересные идеи со стороны Сережи — Олег, просто сидящий рядом, даже не пытается участвовать в этом мероприятии, понимая, что без него рисование пойдет быстрее и качественнее. Подставив локти на поджатые коленки и подперев голову ладонями, Волков наблюдает за творческим процессом, улыбками озорной Юли, характером Димы, который почему-то начинает проявляться сейчас с совсем другой стороны, но больше всего его внимание привлекает Сережа. Разумовский ни разу не отвлекается на что-то постороннее, и в этой всецелой сосредоточенности есть своя особая прелесть. Взгляд Олега подмечает абсолютно все: то, как парень кусает губы, обдумывая очередную идею, то, как его тонкие пальцы сжимают карандаш, изящно водя им по шершавой бумаге или засовывая его себе за ухо, то, как руки иногда небрежно отбрасывают рыжие-рыжие волосы назад, чтобы они не мешались, то, как напряжены его голубые глаза… Наблюдать за человеком, всецело отдающим себя делу, которое ему нравится, всегда безумно интересно, однако то, как Волкова гипнотизируют движения Сережи, просто невозможно объяснить логически. Он настолько сильно залипает на Разумовского, что забывает обо всем: и о Гречкине, и о таинственном маньяке, если тот вообще существует, и о кружащем голову запахе лютиков, и о выступлении… — Сложи руку нормально! — Пчелкина злится, переплетая пальцы очнувшегося Олега в знаке пацифик. — Вот так! Держи их так, попозируй мне! — Она высовывает язык, быстро переводя взгляд с руки Волкова на лист и обратно. — Да, вот так, почти ровно… — Я почти закончил собаку-Гречкина, — довольно восклицает Дубин. — Значит, от идеи сделать всех животными, какими мы представлялись в первый день, мы все же отказываемся? — бормочет Разумовский, не отрываясь от рисования. — Да кто вообще помнит, кто как представлялся? — отмахивается Юля, закончив набрасывать руку Волкова в середине листа. — К тому же, эта идея не вяжется с нашим слоганом… который мы поместим вот здесь, под буквами… — А Рому мы как нарисуем? Может, его кошкой сделаем? С фамилией вяжется! — Просто сделай ему кошачьи уши, но оставь собакой, так будет интереснее. Олег чуть пододвигается ближе, оценивая результат работы. На бледно-голубоватом фоне огромная надпись «Vmeste» гордо сияет фиолетово-белыми красками, а чуть ниже, более мелким курсивом алеет «мы должны держаться вместе, потому что мы стая». Внизу листа, почти касаясь края, изображены совершенно разные собаки, каждая из которых олицетворяет одного члена первого отряда. Волков довольно хмыкает, сразу найдя себя — серого волчонка, расположенного рядом с рыжим сеттером, являющимся Разумовским. — Выглядит потрясающе, — не сдерживает он комплимента, широко улыбнувшись. Дима только отмахивается — мол, нет предела совершенству. — Мы будем лучшими на выступлении. — Кстати о выступлении. — Юля поднимает голову, прекращая приукрашивать костюмчик-пчелку для белой болонки. — Наша сценка должна соответствовать плакату. Ты не мог бы передать нашу идею тем, кто занимается постановкой? — обращается она к опешившему Волкову. — Займись чем-нибудь полезным, дорогой. И Сережу с собой прихвати. — А? — Разумовский только сейчас отрывается от бумаги и вздрагивает, встретившись взглядом с Олегом, будто бы только сейчас осознавая, что Волков здесь вообще присутствует. — Чего я? — Иди, иди, мы без тебя все закончим и присоединимся к вам. — Пчелкина машет руками, прогоняя его. — Узнайте, что там с нашим спектаклем. Мы с Димой все завершим и, обещаю, твои старания портить не будем. У Олега почему-то складывается ощущение, что хитро ухмыляющаяся Юля не просто так отправляет их к оставшейся части отряда вдвоем, но объяснить свои подозрения у него не получается, поэтому ему ничего не остается, кроме как переглянуться с Сережей и помочь ему встать, чтобы потом побежать на поиски другой части отряда. Рому, Тамару и Игоря они находят в холле жилого здания и, судя по жарким спорам, у них мало получилось договорится с остальными ребятами насчет постановки. — Если мы наденем одинаковые кепки, это будет скучно! И петь мы тоже не будем! Мы тебе не Бременские музыканты! — Да просто песня не та! Подберем достойную! — Мои хорошие, — жеманно тянет Игнат, — ну шо вы начинаете, давайте лучшей по-шурику поставим какую-нибудь сценку из фильма и все! — Отличная идея, — поддакивает запыхавшийся Олег, стараясь отдышаться. Ребята поворачиваются к нему слегка удивленно. — Знаете фильм, где есть много собак? Сережа вкратце говорит им о возникшей идеи плаката, и Игорь хмыкает, пробубнив «ну Дубин со своими собаками в своем репертуаре», однако соглашается попробовать. Тамара скептично относится к этой идее, да и Рома не выглядит особо впечатленным. — Собаки? Почему опять собаки? Нам придется наряжаться в животных? Где мы реквизит возьмем? — У нас еще два часа до ужина, мы что-то придумаем, — уверяет Олег, почесав голову. — У нас есть слоган, есть плакат о собаках… нужно все это как-то совместить с каким-нибудь фильмом или мультиком… — Собачье сердце? — размышляет Игорь, бормоча под нос «думай, думай». — Белый Бим Черное Ухо? Жил-был Пес? Я только СССРовское кино помню. — Хатико? — подает голос Саша. — Пес в сапогах? — Нет, — Сережа качает головой, — нужно нечто, где есть много собак. Чтобы у каждого из отряда была маленькая роль пса. — Я так и не понял, как мы будем отыгрывать псов, — начинает злиться Рома, — мало того, что я собак не люблю, так еще и костюма у меня нет! Или мы все завернемся в белые простыни и будем далматинами? — Ну конечно! — Олег натурально хлопает себя по лбу. — Сто и один далматинец! Который с Гленн Кроуз! — Внутренний стратег просыпается так неожиданно, что Волков едва ли в ладоши не хлопает, когда обводит всех возбужденным взглядом. — Мы — СТАЯ далматинцев, которые ВМЕСТЕ побеждают злую Круэллу! Гениально! — И очень скромно, — хмыкает Сережа, однако выглядит довольным такой идеей. — Сейчас Юля подоспеет и напишет нам годный сценарий. Да и Круэллой нарядится. — О нет-нет-нет, этой Де Виль я точно не буду, — Пчелкина шепчет это на ухо Разумовскому, заставляя того подскочить от страха, потом ухмыляется, довольствуясь эффектом неожиданности от своего появления, и становится серьезнее, — у меня тоже есть принципы и играть злодейку, которая хочет убить ничем не повинных щеночков, я не собираюсь. Хотя идея достойная. Мы дорисовали плакат, — обращается уже к Разумовскому, бормочущему проклятья в ее адрес себе под нос, — и добавили слегка волшебства и мира магии. Может, кто-то догадается, что все собаки — это мы, являющиеся анимагами, как Сириус… — Ну а Круэллой-то кто будет? — напоминает об основной идее Дима, тоже очутившийся рядом. Его руки беспокойно сжимают плакат, свернутый в трубочку. — Кто, если не ты, Юль? Я обожаю этот фильм и точно знаю, что актриса должна быть харизматичная, изящная, смелая, дерзкая, вся такая из себя экстравагантная, прямо богиня! — Дубин начинает краснеть, сам испугавшись своего красочного описания любви к злодейке. — Ну… вы поняли. Из нашего отряда только Юля подходит на эту роль. Не в обиду другим девчонкам. Олег еще раз прогоняет все эпитеты в словах Димы в своей голове и вдруг понимает, что представляет сейчас вовсе не Юлю, а совсем другого человека. — У меня есть идея, — медленно протягивает он, облизнув губы, — но она вам не понравится. Сережа поднимает брови, но улыбка сбегает с его лица, когда Олег уже вовсю ухмыляется.