Дыхание вечного лета

Сначала Сережа категорически не соглашается на подобное и даже хочет убежать, пока Олег настойчиво его не ловит и не разъясняет свою идею более подробно. Она вызывает новые споры — в отряде, к сожалению, находятся люди, которые против того, чтобы парень надевал юбку — однако после того, как ее поддерживает Юля, Игорь присоединяется к их компании, и уже через пять минут все упрашивают Разумовского согласиться. Тот смотрит на горящие глаза Волкова и наконец-то кивает. Олег так сильно возбужден от этой идеи, что Сереже просто не хочется его расстраивать своим отказом. Может, это слегка и нечестно, но он готов потерпеть один день. Только один. Наблюдать за Волковым, который после ничегонеделанья носится туда-сюда и пытается одновременно поставить спектакль и узнать у вожатых, находящихся в другом здании, о реквизите, довольно забавно, даже интересно — Олег наконец-то начинает проявлять себя с творческой стороны, потому что до этого Сереже он казался лишь обыкновенным спортсменом с любовью к Поттеру и без особой заинтересованности в науке и искусстве. Пчелкина, осознавшая, что Дубин справится без нее, уже вовсю хлопочет над эскизами для платья, а Разумовский все никак не может поверить, что действительно наденет что-то подобное. Они говорят, это все будет ради шутки. Другие отряды посмеются. Оценят этот нелепый маскарад. А может, и не поймут, что за тонной макияжа и одежды прячется парень? Разумовский не знает, но очень надеется, что проблем это не принесет, поэтому старается расслабиться и вспомнить, как выглядела Гленн Кроуз в том фильме, который однажды крутили по старенькому телевизору в детдоме. — Вот так вот ручки поставь, — напутствует его Игнат, недовольно цокая, когда Сережа неуклюже пытается повторить модельную позу. — Ну давай, братиш, шо-то тебя не прет нифига, постарайся выглядеть богиней, локоточки сведи больше! — Бустер отходит на два шага и в одно мгновение копирует позу Разумовского, только при этом выглядит так роскошно-надменно, что тот невольно приоткрывает рот от изумления. — Вот так головку подними, плечи расправь, волосы свои так жеманненько подправь и все, готов штрих! Сережа вспоминает, как воспитательницы да и воспитанники детдома очень часто грубо говорили «лицо попроще сделай» или «ишь че нос задрал, высокомерный какой», но сам жутко не уверен, что действительно может сойти за подобие стервы — актером он никогда себя не считал. Глубокий вздох, за которым следует попытка сыграть — вздернутый подбородок, приоткрытый в гримасе рот, надменно сощуренные глаза, горделивая осанка… — Ща моя шухлядка от смеха треснет, — Игнат хлопает в ладоши, однако, с уважением и даже с долей восхищения в глазах, — ну вылитая Круэллочка, ну ферзь, тузяра, еманэ! Давай теперь походочку от бедра, от бедра! Вжиться в образ до конца не удается — все-таки Разумовский не может представить, как ненавидит очаровательных далматинцев всей душой, поэтому он представляет тех людей, которых он бы проучил как следует, если бы был таким же богатым и влиятельным как Де Виль, и чувствует себя чуть более уверенно. Перед глазами мелькают дети в детдоме, те, кто любили поиздеваться над слабым мальчиком, однако это затмевается вспышкой неясного образа — маленький силуэт, камень, уже чужая кровь, горячие руки спасителя… Сережа моргает, отвлекшись, и получает несильный подзатыльник от Игната, не разрешающего даже на минутку отдохнуть, но мысль все еще цепляются за тот потертый временем, расплывшийся в сознании за десять лет образ… — Из белых полотенец сделаем собачьи уши, а черной краской нарисуем пятна! — объясняет Рома остальной части отряда. — А потом нам влетит за порчу полотенец, — хмыкает Юля, — лучше краски используем для грима, а, чтобы показать черные пятна, вырежем кружки из черной бумаги! — Из бумаги и уши можно сделать! Зачем мелочиться? — Мы не торопимся, но у нас всего полтора часа осталось! — Я принес краски, — пыхтит усталый Олег, вновь вбежавший в здание. Его используют как козла отпущения, который должен бегать и доставать все необходимое для спектакля. Он бросает пакет с акварелью на пол, и из него высыпаются кисточки, покатившись по деревянному полу. — Сейчас уже и насчет полотенец договорился! Один забег — и все принесу! — Узнай еще насчет косметики у других отрядов, — не оборачиваясь, бросает ему Юля. — Красную помаду и какие-нибудь тени я, может, и отыщу, но для Круэллы этого будет маловато… Волков тяжело вздыхает, решительно подхватывает бутылку воды, выпивает ее полностью едва ли не залпом и, улыбнувшись позирующему Сереже, вновь отправляется в путешествие. Работа кипит — если раньше многие не знали, чем заняться, то теперь каждый делает хотя бы самую малость, помогая друг другу делать прототипы собачьих костюмов или писать сценарий для небольшой сценки. Сережа невольно улыбается — почему-то ему приятно от того, что его идея названия «Вместе» породила такую бурную деятельность и действительно сплотила людей — за что получает очередной подзатыльник от старающегося Игната и сосредотачивается на деле. Пчелкина пытается справиться с макияжем для Сережи и одновременно с этим контролировать процесс создания его платья, но в итоге всплескивает руками и открывает косметичку, которую они составили всем отрядом. — Губы вот так сделай. — Она вытягивает их в улыбке, вынуждая Разумовского повторить движение, и мягкими мазками помады подкрашивает его рот спелым алым оттенком. То, как Юля вообще не стесняется себя и своих действий, невольно вызывает уважение. — Придется тебе не есть, чтобы не испортить такую красоту, мда… Теперь приоткрой их, — требует она, поднося к глазам покорного Сережи тушь, — пусть высохнет, к тому же, это поможет тебе не моргать… Потом Разумовский закрывает глаза, и ему остается только догадываться, что Пчелкина и ее волшебные руки творят с его лицом, и полагаться на ощущения. Косметика пахнет вишней и немного спиртом, кожа, покрывающаяся краской, слегка зудит и чешется от непривычки, поэтому Сережа переплетает свои пальцы, чтобы сдержать себя. — Ноготочки потом черным покрасим, если успеем, ладно? — бубнит Пчелкина, рисующая стрелки черной подводкой. — К твоему обычному готическому стилю подойдет. И еще волосы нужно покрасить. Белый цвет у меня есть, черный найдем у тебя… — Ты уверена, что всем понравится такой эксперимент? — Сережа бубнит это, едва ли шевеля губами, и ему так хочется услышать утвердительный ответ, будто уверенность Юли может передаться и ему. — Думаешь, все получится? — Думаю, не важно, как кто воспримет, — та пожимает плечами, когда Разумовский приоткрывает отяжелевшие от косметики веки. Она придирчиво осматривает результат, и уголки ее красных губ подрагивают в улыбке. — Главное, чтобы нравилось тебе самому. Или, — глаза хитро сверкают, — тому, кому ты хочешь понравиться. — Я нашел! — в ту же секунду раздается голос Олега, и Сережа, вздрогнув, тут же отворачивается, скрывая свое лицо. Волков дышит как паровоз, который вот-вот взорвется, и трясет рукой с какими-то карандашами. Из-за этого движения половина вещей, которые он загреб охапкой, сыплются на пол, и какая-то уродливая маска зайца катится прямо к ногам Юли. — Полотенца у Игоря, а вот… вот для вас… подводка и румяна… и какие-то маски, если нужно… — Мы же тени просили! — цокает Пчелкина, закатив глаза. — И краски для волос! Подводка у меня есть! — И тени тоже, — несмело добавляет Сережа, — я же сам ими пользуюсь. — Вы издеваетесь, да? — Олег глухо стонет себе в ладонь. — Я обменял на них Дары Смерти! — Мою книгу?! — Разумовский поворачивает голову, но так, чтобы большая ее часть все равно была скрыта. — Мои Дары Смерти? Ты больной? — Девочки, не ссорьтесь, помада у меня! — встревает Пчелкина, хихикнув. — Давайте закончим приготовления, а с книгой вы разберетесь потом! Олег бубнит себе что-то под нос — Сережа краем глаза видит, как он устало бросает оценивающий взгляд на друга, но потом все же удаляется восвояси. Пчелкина вновь продолжает рисовать, подкрашивая брови Разумовского и прикрепив с помощью клея пару перьев около его глаз, которые они нашли в реквизите, чтобы создать эффект маски для маскарада — а потом хлопает в ладоши и отстраняется. — Шедевр, — без ложной скромности выдавливает она, — осталось теперь сделать подходящее платье, и ты будешь неотразим… — Я принесла красную шаль! — доносится теперь уже звонкий голос Зайцевой, а потом коробки, которые она держит в руках, валятся на пол с громким стуком, когда она обалдело смотрит на накрашенного Сережу. — О нет… нет-нет-нет, это очень плохая идея! — Самая блестящая, которая у нас была! — с обидой возражает Пчелкина, подбирая нужные вещи. — Вы что! То есть… — Зайцева берет себя в руки, — я не хочу сказать, что я против, но вы же понимаете, как воспримут это остальные! Как воспримет это Цветков! Он же… он же может… — Что? — Сережа усмехается. — Убить нас? Да ничего он не сделает. Отругает — это максимум. Зайцева почему-то печально отводит взгляд, и у Разумовского создается впечатление, будто она, присевшая, чтобы удивленно поднять кроличью маску, что-то не договаривает. Потом такое ощущение спадает и затмевается процессом подготовки образа самой жестокой злодейки Диснея.

***

— Я не могу! — Сережа вдруг срывается и, подобрав подол «платья», хочет убежать, но Олег, стоящий рядом, мигом ловит его за локоть. — Я не справлюсь! — шипит Разумовский, пытаясь высвободиться из его хватки. — А вдруг им не понравится? Волков качает головой и смотрит в зрительский зал, чуть приоткрыв свободной рукой массивную штору. Они вот-вот должны выйти на сцену, на которой уже разворачивается их постановка, в то время как в зале сидят все остальные отряды и вожатые, от пристальных взглядов которых крутит желудок. Олег переводит свой безмятежный взгляд на лицо Сережи, и в его глазах плещется что-то такое теплое, мягкое, что внутри Разумовского все замирает. — Сереж, — он говорит это почему-то хрипло и тихо, дрожащим голосом, — это же… революция, понимаешь? Никто еще не делал такого. — Но а если… — Никаких «но». — Пальцы сжимают локоть еще сильнее, словно намереваются привести Сережу в чувства с помощью боли. — Иди и порви их всех! Я в тебя верю. Он верит, он говорит это искренне — в этом Разумовский сейчас ничуть не сомневается, и это действительно помогает взять себя в руки. Олег отпускает его руку, но только для того, чтобы ладонь скользнула дальше, к плечу, выглядывающему из-под платья, и легонько коснулась открытой кожи. Они оба вздрагивают, затаивают дыхание — жест осторожный, совсем невинный, но почему-то прогоняющий электрические разряды по венам. В этом мгновении хочется остаться навечно, но уши неумолимо улавливают нужную фразу, после которой идет очередь Сережи блистать на сцене, поэтому он глубоко вздыхает, и, мысленно пожелав себе удачи, выходит вперед. Олег, играющий Джаспера, приспешника Круэллы, мастерски умудряется поддерживать подол длинного платья, сооруженного из красной шали, усеянной блестками и плавно обволакивающей все тело, и черного маленького сарафана, поддетого под низ и прикрытого настолько сильно, что создается впечатление, будто наряд не состоит из нескольких элементов гардероба, пока Волков идет вперед вслед за Сережей, замерев посреди сцены. По залу проносится недоуменно-впечатленный шепот, когда Разумовский вспоминает все советы и входит в образ: надменно поднимает голову, обводя зрителей презрительным взглядом, кривит губы и дергает плечиком, обозначая свое отвращение. — … Круэлла просто ненавидит далматинцев! — Юля, как рассказчица, стоит на краю сцены, выразительно читая свои комментарии. — Она жестокая, коварная и не остановится ни перед чем, чтобы заполучить свое! Сережа эксцентрично взмахивает рукой, подавая знак — Олег тут же снимает с него массивную шляпу, показывая зрителям черно-белые волосы Разумовского. Кто-то из зрителей ахает. — Гляжу на вас и вижу лишь неотесанных неопрятных придурков, — медленно протягивает Разумовский, натурально показывая свое пренебрежение. Цокот каблуков разносится по всему залу, когда он немножко шагает вперед и останавливается точно посередине сцены. Руки разводятся в сторону, одна нога чуть сгибается, а голова откидывается назад еще больше — Сережа думает, что вот-вот упадет, но все-таки находит баланс и глядит в потолок, глубоко вздохнув. — То ли дело я! Само совер-р-ршенство! Сама гениа-а-альность! Круэлла Де Виль! — Он опускает взгляд в зрительный зал и поражается: все сидят, затаив дыхание, с такими округлившимися глазами, в которых плещется такое восхищение, будто они смотрят очень-очень хороший фильм. Это подначивает продолжать — Сережа опускает уголки ярко-накрашенных губ вниз, всеми силами выражая скорбь, хотя в душе у него все взрывается от счастья. — Вот только… мне не хватает одной маленькой вещи… — Чего же, Круэлла? — спрашивает Олег, театрально изображая грусть от того, что его работодательница печалится. Разумовский сводит брови вместе и смотрит на Волкова. — Одной крохотной… крохотной детальки… Шубы из далматинцев! ХА-ХА-ХА-ХА! Громкий смех звучит чересчур безумно, когда сзади подбегает Игнат, играющий Хораса, и накидывает на его плечи сооруженную из полотенец пятнистую шубу. Олег тут же расправляет ее за одну секунду так, чтобы она выглядела прилично — даже огромный воротник почти что напоминает капюшон в то мгновение, когда Сережа встает в очередную позу, как модель, и поднимает полусогнутые руки наверх. Теперь он выглядит просто неотразимо — свет софитов играется с его блестящим платьем, не пошло открытым в нужных местах, но оголяющим Сережу в определенной степени, наряд гармонично соответствует яркому красному макияжу, черно-белые перья на лице, прикрывающие его как маска, дополняют прическу такого же цвета, а шуба, реально напоминающая настоящую шерсть далматинцев, зловеще оттеняет шикарный образ, собранный почти что из лохмотьев. Разумовский блистает на сцене и сам понимает это — осознание кружит голову и едва ли не сбивает с нужного настроения, когда он заканчивает хохотать и поглаживает свою «шубку». — Ах, если бы у меня была такая шубка, я бы была самой счастливой дамой на Земле! Меха — моя единственная настоящая любовь, дорогуши. Я живу ради мехов. Я боготворю меха! — Рука сжимает трость и обводит ей каждого зрителя в зале, а сам Сережа прищуривается, вновь напуская на себя таинственности. — И потому… никто не остановит меня! Никто не помешает мне поймать всех далматинцев и украсить себя этими пятнышками! Ха! Им приходится немножко отойти в тень, чтобы дать дорогу тем, кто играет собак. — Что же будут делать наши далматинцы? — спрашивает Пчелкина. — Они не могут позволить убить себя! — Я спасу всех нас! — Вперед выпрыгивает Дима — на его голову прикреплены висячие уши и длинный язык, которым он трясет и ненатурально гавкает. — Я справлюсь с Круэллой! Он подбегает к Сереже и делает вид, что сейчас прыгнет, но Разумовский грациозно взмахивает тростью — и Дубин как бы отлетает назад, оседает на пол и затихает. — О нет! — кричит Пчелкина. — Она убила одного далматинца! Он хотел справиться с ней в одиночку, но не смог? Что же делать? — Я знаю! — Теперь на сцене появляется Игорь. — Мы должны одолеть ее все ВМЕСТЕ! — Он прав! — кивает Юля. — Поэтому все далматинцы объединяются в стаю и нападают на Круэллу! На сцене начинает твориться что-то невообразимое — все ребята, играющие собак и до этого находящиеся в углу, выступают вперед и неровно кучкой, изображая лай и поскуливания, несутся прямо на Сережу, застывшего на месте с руками, упертыми в бока. «Сражение» происходит быстро, смазано, почти не понятно — Разумовский сначала делает вид, что отбивается от них своей тростью, но потом, театрально приложив руку ко лбу, издает громкое «а» и оседает на пол, прикрыв глаза. Вскоре за ним падают Олег и Игнат, тоже «сраженные» дружной стаей собак. — Далматинцы одолели злую Круэллу, потому что стали настоящей стаей! — гордо заявляет Юля и затихает. «Псы» подходят к краю сцены и смотрят в зрительный зал. — Мы должны держаться ВМЕСТЕ, потому что мы СТАЯ! — нестройным хором завершают они и затем кланяются. Сережа, чуть приоткрыв глаза, никак не может отдышаться, пока лежит на полу и изображает мертвого человека. Все получилось? Сработало? Они реально закончили представление? Олег лежит где-то рядом, и до него очень хочется дотянуться, чтобы ощутить его поддержку, но Разумовский не двигается ровно до того момента, как к нему подходят остальные и помогают подняться. Пчелкина осторожно держит его за плечи, так, чтобы не смять костюм, когда подводит его к краю сцены, чтобы поклониться вместе со всеми, и тогда зал неожиданно окончательно взрывается апплодисментами: Сережа с широко раскрытыми глазами смотрит, как кто-то из вожатых даже встает с места, чтобы хлопать в ладоши стоя, кто-то свистит, кто-то кричит «браво», а все передние ряды детей просто широко улыбаются, довольные такой продуманной сценкой. Весь первый отряд тяжело и счастливо дышит, безмолвно благодаря за такую реакцию, но Разумовский почему-то чувствует, что все смотрят именно на него — и сейчас плевать на гримасу Цветкова и хмурых полицейских вдали, плевать на свой стыд и неуверенность, потому что так хорошо ему не было никогда. Олег встает на поклон рядом, и его рука как бы невзначай касается руки Сережи, сплетая их пальцы. Они поднимают руки — Волков правую, Сережа левую — и вновь кланяются. От такого движения наряд, и так держащийся на честном слове, начинает сползать с худого тела, оголяя ключицы, поэтому Разумовский спешит удалиться со сцены. Едва он уходит за кулисы, его подхватывает и кружит Игнат, сдавив охнувшего парня в своих крепких объятьях. Остальные ребята тоже подтягиваются, поздравляя друг друга и Сережу, который никак не может поверить в то, что произвел такой эффект почти на каждого в зале. Кто-то трясет его за плечи, Пчелкина, кажется, и вовсе целует в щеку, где-то на заднем фоне Зайцева зазывает всех обратно на места, чтобы смотреть представления от других участников, а Разумовский будто бы пребывает в каком-то вакууме. Платье окончательно начинает сползать вместе с «шубкой», поэтому ему приходится прийти в себя и поддержать костюм, оглядываясь по сторонам. — Давай помогу! — шепчет на ухо взявшийся из ниоткуда Олег и подталкивает Сережу к ширме. За кулисами начинает толпиться второй отряд, готовящийся выйти, поэтому им приходится потесниться. Разумовский хочет поспешить к выходу, но оступается, споткнувшись о длинную красную ткань, и чуть ли не падает в объятья Волкова, успевшего подставить свои ладони. — Вот так. Осторожно. Сережа поднимает голову, встретившись с ним взглядом. В черных глазах Олега плещется яркое восхищение, но оно не имеет ничего общего с тем чувством, которые испытывали зрители спектакля, нет, оно кажется каким-то особенным — наверное, потому что Волков сейчас боготворит не образ, созданный многочисленными усилиями, а самого Разумовского, только его, никого больше, и смотрит так тепло-тепло, не может наглядеться… — Что? — против воли срывается с губ как-то чванливо, но в то же время смущенно. — Чего так уставился? Теперь Олег скользит взглядом по нему с ног до головы и вновь возвращается к его глазам. — Ты красивый, — вдруг без обиняков выдавливает он и в ту же секунду отводит глаза, смутившись настолько сильно, что его лицо, освещенное неяркими лампочками на потолке, мгновенно вспыхивает, становится красным, почти как помада на губах Сережи, — очень… то есть… не в том смысле, что из-за этого всего макияжа, перьев, мишуры, понимаешь? — вдруг бросается объяснять он сбивчиво и запутанно. — Я имею в виду, ты всегда красивый, но сейчас особенно, но в то же время и без этого ты тоже неплохо выглядишь, наверное, макияж просто… подчеркнул твое лицо что ли… — Ты не умеешь общаться с дамами, да? — Растерянность вместе с неловкостью передаются и Сереже, с губ которого срывается нервный смешок, когда он застенчиво хлопает накрашенными ресницами и пытается подавить жаркую волну в грудной клетке. Ему приятно. Очень приятно слышать такое именно от Олега, который приоткрывает рот от удивления, а потом хмурится. — Я говорю это тебе… не потому, что ты дама, Сереж, — пылко возражает он, дернув головой. Его глаза лишь слегка подведены тенями, чтобы придать образу приспешника Круэллы большей мрачности, а волосы залачены назад — Разумовский хочет сконцентрировать внимание на чем угодно, кроме как на своих чувствах и сердце, пустившемуся вскачь. — А потому что… потому что ты — парень. Потому что ты — это ты. Даже когда ты Круэлла. Вновь разливается сладким медом несмелое счастье где-то в душе. Слова такие обычные, ничем не примечательные — да вряд ли Волков, из книг любящий только Гарри Поттера, может сказать что-то складное и красивое — но от них все равно хочется кричать и танцевать прямо здесь, в этом платье, в этих натирающих пятки туфлях, в этом образе… Сережа порывается сказать что-то в ответ, но какой-то парень из второго отряда проносится мимо, чуть не задев их обоих, и момент теряется. Когда Разумовский вновь глядит на Олега, в его глазах читается сожаление. — Я подам тебе одежду, а потом пойдем в зал, смотреть на остальных, — тихо говорит он и уходит. На сердце становится тоскливо. Когда Сережа снова выглядывает в зал, Олег уже сидит там и беспокойно смотрит на Гречкина, который практически спокойно сидит в середине и наблюдает за постановками.

***

— Что ты хотел у него узнать? — требовательно осведомляется Разумовский, крутя в руках трость, когда после всех представлений они неспешно направляются к своему зданию. Олег, попытавшийся поймать Гречкина, чуть задержался, поэтому они идут домой после всех остальных, когда на улице практически никого не осталось. — У Кирилла. Как он вообще? Волков неопределенно жмет плечами — в сумерках трудно разглядеть его выражение лица. — Я хотел узнать, что произошло, но он слишком нервный, поэтому толком ничего не сказал. — Сережа, слушая Олега, беспокойно пытается оторвать от лица прилипшие перья — смыть макияж ему еще не удалось, он только успел переодеться в обычную мешковатую толстовку и узкие джинсы. — Хотя… ты ведь тоже заметил, что он сидел в зале и не привередничал? Вообще никак? Просто смотрел постановки, даже хлопал… стал таким тихим… — Последствия пережитого стресса, наверное. Так что он сказал? — Я хотел узнать, маньяк ли тут промышляет или что с ним все-таки произошло. Гречкин успел признаться, что пошел в лес, так как не хотел участвовать во всяких спортивных играх, потом кто-то стукнул его по голове и… и все. — Олег хмыкает слегка настороженно. — Дальше он бормотал что-то несвязное и сказал, что не может все выдать, потому что, — он откашливается и пародирует его голос, — «нельзя себя плохо вести, оно узнает, оно придет за мной снова», а потом детектив начал ошиваться рядом с нами, и Кирилл вообще замолчал. — Оно? — Сережа произносит это слегка скептически, но, когда представляет натурально испуганного Гречкина, ему становится не по себе. — У нас теперь тут еще и клоуны водятся? Кажется, Кинга Волков не читал, поэтому повисает молчание, но длится оно всего лишь секунду, потому что кто-то окликает их. — Эй! Эй, ты! Круэлла! Сережа оборачивается, наблюдая, как какая-то компания начинает подбираться прямо к ним. По спине проходит холодок, липкими мурашками распространяясь по всему телу — разглядеть парней не удается, но настроены они явно агрессивно. — Круэлла! — насмешливо повторяет кто-то из толпы, подходя ближе. Разумовский шумно сглатывает, чувствуя, как учащается дыхание вместе с сердцебиением. — Что, парень, понравилось женскую одежду носить? В голову Сережи что-то прилетает и тут же падает к ногам. Он отшатывается в сторону и хватается за ноющий лоб, на котором распухает шишка. — Какого черта? — Голос так некстати подводит его и звучит довольно жалобно. Четверо парней обступают их двоих со всех сторон, и их силуэты выглядят внушительно — наверное, не каждому из второго отряда понравилось такое шоу. — По-твоему, это красиво? Мужик в юбке и с макияжем? — бубнит кто-то басом. — Ты смотри, у нас тут педиков не любят! Вали в свою Америку и носи, что хочешь, там! — Правильно! — вторит еще один голос. — Ишь что выдумал, гомосек несчастный! На тебя дети смотрели! Мой брат смотрел! Вот что я родителям скажу, если он таким же станет? Разумовский трет голову и пятится назад, глотая противную обиду. Он не понимает, что происходит, почему четверо парней так взъелись на какое-то шоу; он знал, что не все могут вынести подобное представление, но совсем не предполагал, что кто-то захочет его выследить и обвинить в том, над чем властна лишь сама природа. Отчего-то становится страшно — Сережа не уверен, как следует сейчас поступить, но что-то внутри подсказывает, что ни убежать, ни вывести парней на адекватный диалог не получится. Новый камень со свистом рассекает воздух и летит к лицу Сережи… Бам! Олег ловит его прямо перед головой Разумовского и сжимает в кулаке. — Господа, — его голос тихий, спокойный, но едва сдерживаемая ярость проскальзывает в нем столь ясно, что становится очевидно: просто так он не позволит им отсюда уйти, — мне кажется, вам стоит извиниться перед Сережей за свое неподобающее поведение. Разумовский, будто язык проглотивший, оторопело смотрит на хмурого Волкова. В ответ ему летит лишь гогот и улюлюканье — парни явно не восприняли его всерьез. — Что ж, — сейчас Олег цедит это, даже не пытаясь скрыть гнев, — тогда извинения я из вас выбью. Вжух! Камень летит обратно и попадает точно в нос одному пацану, который тонко кричит от боли, пока Волков мигом бросается в атаку. Второй плюхается на землю, сраженный очередным метким ударом, и Олег набрасывается с кулаками на третьего — в темноте трудно разглядеть, что происходит, но Сережа, очнувшись, замахивается тростью и всаживает ее прямо в живот последнего парня, откинув его от себя, как щенка. Ненависть и обида лавиной накрывают его с головой — он снова взмахивает тростью, опускает ее на спину мальчика, потом бежит к Олегу и хочет помочь, но тот справляется сам: повалив последнего парня на землю, он усаживается на него сверху и вдавливает его голову в почву, так что тот едва ли не задыхается. — Извинись, — обманчиво-ласково в это время требует Волков, не прекращая давить, — давай же, я жду. — Олеж! — Сил смотреть на такую картину совсем нет, поэтому Разумовский дергает его за руку. — Олеж, пойдем, не надо, пожалуйста! Пожалуйста, оставь его! К удивлению, Волков слушается его почти сразу же — встает и делает пару шагов назад, сплюнув себе под ноги. Его черные волосы разметались, взъерошились, но он не обращает на это внимания, когда берет Сережу под локоть и ускоряет шаг, уходя прочь от избитых парней. Сережа молчит, но уже не от страха, сжавшего горло — что-то внутри надламывается, когда он вспоминает нечто далеко, произошедшее лет десять назад, какое-то размытое событие, навсегда изменившее его жизнь… но какое? Шестилетний Сережа, пытающийся улизнуть от кучки детдомовцев, которые не любят новеньких, и какой-то мальчик чуть постарше, проучивший их всех и спустивший на обидчиков свою собаку… Разумовский едва ли помнит его лицо, но отчетливо видит, как потом безуспешно пытается узнать у воспитательницы, кем был его спаситель, который помог встать, промыл перекисью коленки маленького Сережи, обнял его, посоветовал не обращать внимания на кучку идиотов, а потом исчез, будто его и не было — но Разумовский запомнил этот добрый поступок на всю жизнь… — Не обращай внимания на этих идиотов, — будто мысли прочитав, выдыхает сердитый Олег, когда они подходят к зданию. — Дураки они. Сережа смотрит на него долго-долго, сопоставляя картинки в голове. Может, просто совпадение — но это первое свое спасение он запомнил на всю жизнь, а Олег сделал это так обычно, будто всегда так поступил бы, будто ему не впервой… — Не буду, — лишь тихо обещает Разумовский, сжав его ладонь, — спасибо тебе. Он подумает об этом в другой раз, потому что единственное, что понимает сейчас его усталый мозг — то, что в выборе человека он не ошибся.