Дыхание вечного лета

Через пару минут подсчетов «убитых» красная команда разражается победным кличем, а синяя недовольно пытается оспорить свое поражение. Сережа чуть отходит в сторону, довольный, что сумел внести свой вклад в победу — и тут же оказывается схвачен Олегом. Он нападает на Разумовского сзади и отрывает его от земли, унося хохочущего парня подальше от толпы, даже не давая ему возможности попытаться вырваться. — Предатель! — По его голосу Сережа не может понять, серьезно ли тот обижен или нет, но его и так пробирает смех, особенно когда пальцы Волкова как бы невзначай щекочут его живот, пока Олег уносит его все дальше и дальше. — Я ему помогаю, выручаю везде, на руках несу, а он! А просто нож в спину втыкает! Стреляет в самое сердце! — Ах, в тебе в кои-то веки проснулся романтик, владеющий метафорами? — все еще хихикает Разумовский, смешно дрыгая ногами. — Буду злить тебя почаще. — Дурак ты! — выговаривает Волков куда-то ему в макушку, а потом валит Сережу на лавочку прямо перед ними. Тот ойкает и неловко разворачивается — Олег теперь нависает над ним и вроде пытается казаться грозным, но глаза так и смеются, блестят забавными искорками, пока руки упираются в спинку скамьи по обе стороны от Разумовского. — Зачем ты это сделал, а? Ты с самого начала это планировал? — Нет, — признается Сережа, откидывая голову назад. — Но потом подумал, что под конец можно успеть помочь команде. — Хитрюга ты эдакий! — вновь сердится Олег, поджав губы. — Я тебе этого никогда не прощу, понял? — Да чего ты обижаешься-то? — Чуть испугавшись, Разумовский кладет руку ему на плечо. Нависший над ним Олег вздрагивает, но не теряет гневного выражения лица. — По очкам мы все равно лидировали, одна повязка роли не играет! — А вот один друг, так нагло меня обманувший, играет! — Вот сейчас в голосе Волкова проскальзывают по-настоящему грустные нотки. — Я же тебе доверял! А ты… я думал, мы близки, а ты вот так!.. — Ему явно не хватает слов, чтобы описать все свои чувства, поэтому он замолкает и мучительно краснеет. — Ну как же так? — Шалость удалась? — Сережа закусывает нижнюю губу и виновато жмет плечами. — Тебе придется ее мне простить. На лице Олега мелькает легкая радость от такой даже небольшой отсылке к Поттеру, но брови все еще карикатурно сходятся на переносице, обозначая усталую блеклую ярость, неторопливо перерастающую в странную горячность. — Вот за это ты мне и нравишься, Серый, — вдруг произносит он, затаив дыхание. Сережа только сейчас замечает, как близко они находятся — их дыхания смешиваются друг с другом и разбавляются мимолетным летним ветерком, глаза смотрят в глаза, тела сохраняют минимальную дистанцию… — За свою безбашенность и иногда странную решимость сделать что-то другим назло. Ты всегда такой непредсказуемый, и мне очень хотелось бы знать, что у тебя на уме. Сережа чуть ли не впервые теряет дар речи, не зная, как реагировать на такое высказывание. Секунду назад они полушутливо ссорились, а сейчас чуть ли не готовы броситься друг другу в объятья — вернее, это и не требуется, потому что ладони Олега соскальзывают с деревянной скамейки и бережно касаются лопаток Разумовского, вызывая невольные мурашки. Все касания такие невинные, заботливые, легкие — Волков словно боится поранить его неосторожным движением, отчего действует максимально тихо, но именно это заставляет Сережу почувствовать себя уютно, безумно хорошо. — Ты… ты мне тоже нравишься, Олеж, — выпаливает он в ответ, отчаянно стараясь глядеть прямо в глаза, не отводить стыдливо взгляд в сторону и не думать о том, что хочется провалиться сквозь землю. — За то, что не принимаешь все это близко к сердцу. Оба смотрят друг на друга до безумия долго, пытаясь понять, насколько большая доля шутки кроется в неумелом сарказме, прикрывающем чувства. Говорить о любви непривычно и будто бы до одури неправильно — Сережа просто не знает, как это делать, как это вообще возможно, а беспомощность, обволакивающая все мышцы в теле плотной расслабляющей ватой, кажется чересчур непривычной, неприятной, от нее просто хочется скрыться и убежать подальше. — Правда? — несмело переспрашивает Олег, буквально посветлев от счастья. Разумовский едва ли кивает, все-таки уставившись куда-то в сторону. Это все кажется сном, настоящей сказкой — мог ли он надеяться на такой поворот событий, когда снова оказался в лагере «Радуга»? — Я бы не хотел торопиться, хорошо? — сипло выдыхает, попытавшись улыбнуться. Нервы не позволяют ему пошевелиться лишний раз, сковав все тело и погрузив его в транс. Олег, мигом оценив ситуацию, несколько раз понимающе кивает, даже чуть отстранившись от Разумовского и тем самым позволяя ему вдохнуть полной грудью. — Конечно. — Еще один шаг назад, и Волков застывает на месте. То, как он сам сильно нервничает и пытается вести себя обычно, приносит Сереже некое облегчение. — М-может, пойдем к другим на ужин? Сережа осторожно принимает его ладонь, когда поднимается со скамейки. Чуть вдалеке Зайцева, отыскав их взглядом, машет рукой, подзывая к себе, и им приходится смиренно влиться в строй первого отряда, чтобы отправиться в столовую, но руку Разумовского Олег так и не отпускает всю дорогу до места перекуса. Да и сам Сережа, пусть все еще чувствует недомолвки между ними, не спешит разрывать рукопожатие, практически переставая чувствовать неловкость. Даже наоборот — внезапное воодушевление вызывает желание поднять их переплетенные ладони вверх, чтобы все вокруг это увидели, но застенчивость не позволяет решиться на такой дерзкий поступок, пусть рядом и нет Цветкова, который куда-то запропастился. Ужин проходит довольно быстро, потому что после него все отряды собираются вести обратно на поляну и разжигать костер, хотя Юля очень долго и слегка занудно спорит с Зайцевой о том, что это ничуть не экологично. Сережа отчасти с ней согласен, но с самого начала становится ясно, что мероприятие не будут отменять из-за возгласов активистки, поэтому через полчаса все ребята все равно оказываются у костра. Каждому отряду выделяют собственный мангал, вокруг которого они рассаживаются неровным кругом, а также выдают несколько пакетов с зефиром, сухими печеньями и какой-то крупой. — А последнее зачем? — удивляется Рома, принимая пакеты и кладя их рядом с собой. — Вдруг кто-то захочет сварить кашу, — пожимает плечами Зайцева, — у нас в пионерском лагере еще и уху вместе с пловом однажды пытались приготовить. Сережа осторожно передает пакеты с едой дальше, чуть задевая плечом Олега, помогающего разжечь огонь, отчего тот взмахивает руками — и горящая спичка падает прямиком на крупу. — Гречка горит! — начинает орать Гром, но паника не успевает подняться слишком сильно, потому что Дима, вовремя взяв себя в руки, заливает все водой. Пошипев, крупа перестает гореть, но разъедающий легкие запах гари навечно застывает в воздухе, отчего Сережа, закашлявшись, едва ли может прогнать черные круги, пляшущие перед глазами, и избавиться от головокружения. Может, он и привык к смогу от сигарет, и эта привычка его когда-нибудь убьет, но сидеть у горящего костра, пока жар пламени дышит тебе прямо в лицо, и дышать его дымом — совсем иное и менее приятное занятие. Потихоньку все успокаиваются и рассаживаются по местам, а по воздуху плывут негромкие обсуждения сегодняшней Зарницы и тематических дней в целом. Сережа натыкает зефир на палочку и подносит ее к язычкам пламени, и Олег внимательно следит за его движениями, однако потом чуть вертит головой и смотрит в сторону второго отряда, пытаясь отыскать взглядом Леру. — Вкусно? — после тщетных попыток он поворачивается обратно к Разумовскому и смотрит, как он запихивает чуть обуглившуюся маршмэллоу в рот. — Ты никогда не пробовал жареный зефир? — шепелявит Сережа с набитым ртом, приподняв брови, когда Волков медленно качает головой. — Не было возможности. — Волков проговаривает это почти без эмоций, но почти сразу же снимает эту холодную маску и расплывается в улыбке. — Покажешь, как надо? Разумовский с готовностью хватает еще одну палочку, насаживая на нее чуть засохшую белую сладость. — Главное, не пережарить, — поучительно сообщает он, наблюдая, как пламя охватывает зефир со всех сторон и желтеет. — По идее он просто должен расплавиться внутри и обзавестись желтоватой корочкой, которая является самой вкусной частью… ну вот, — слегка расстроенно бормочет, когда маршмэллоу, вынутое из костра, приобретает черноватый оттенок, — не думал, что оно так быстро сумеет сгореть… — Видимо, стихия огня для тебя неподвластна, — хмыкает Волков, попытавшись коснуться еды, но тут же отдернув пальцы. — Ау! Горячо! Разумовский чуть взмахивает зефиром в воздухе, чтобы он побыстрее остыл, и с ухмылкой подносит его к губам Олега. Тот, сначала желавший перехватить палку руками, теперь понимает суть происходящего, поэтому слегка игриво приоткрывает рот и надкусывает зефир, уцепившись за него зубами, и, видимо, не рассчитывает свои силы, потому что тот легко ломается и падает, растягивая тянущуюся жидкость по его черной футболке. — Ай-ай! — сетует он, пытаясь слизать с губ размазанный зефир и встряхивая кистями. Сережа одновременно с ним тянется к салфеткам, но выхватывает их быстрее и судорожно пытается вытереть футболку Олега сильными мазками, едва ли не усугубляя ситуацию. Название знаменитой рок-группы нещадно скрывается под белым слоем зефира. — Это была моя любимая футболка! — Они у тебя все одинаковые, — раздосадовано огрызается Разумовский. — У тебя тоже. У меня хотя бы принт интересный, а у тебя — сплошной черный цвет. Сережа молча прекращает попытки вытереть липкую еду с ткани и переходит к лицу Олега. Белый зефир размазался по его щеке и подбородку, однако поддается гораздо легче, когда не лежит на одежде, поэтому Разумовскому удается очистить лицо застывшего Олега. Взгляд невольно встречается с его смеющимися озорными глазами, внимательно рассматривающими лицо Сережи в ответ, и спускается к губам, которые он осторожно обтирает салфеткой. Только сейчас появляются робкие испуганные мысли о том, как близко они находятся, и как смело Разумовский касается его лица. Было ли так всегда? Всегда ли они находились в паре сантиметров друг от друга и просто не замечали этого? Или же не обращали внимания, потому что не могли разобраться со своими чувствами? Сережа не понимает, почему начинает ощущать все так остро, да и не хочет понимать — это странное, непонятное чувство слишком волшебное… — Вкусно? — чуть хрипло спрашивает Разумовский, поморгав. Олег едва уловимо кивает, проходясь языком по своим губам. — Очень. Но чересчур приторно. — Ну да, настоящие мужики едят только мясо и пьют только очень крепкий кофе, — иронизирует Пчелкина, сидящая рядом и крутящая палочку над костром. — Сладости им ни к чему, да? Вся эта ваниль и нежности для девчонок? — Вот любишь ты мои слова перевирать! — деланно обижается Олег, ткнув ее в плечо. — Я ни разу ничего такого стереотипного не сказал! — Ага, только во время Зарницы предложил девочкам стоять в тылу, потому что «война — не женское дело», — она корчит гримасу, ткнув его в ответ своим тонким пальцем, — думал, я не запомню? — Это моя вина! — подключается к перепалке Дима. — Я же капитаном был! Олег вообще потом куда-то пропал, я за все отвечал! — Да, Олег, — подает голос Рома, — куда ты делся? Мы на тебя такие надежды возлагали, а ты где был? Сережа, чувствуя, что ситуация перетекает не в то русло, в какое хотелось бы, осторожно встревает: — Я снял с него повязку и отправил в плен. — Насмешка встречается с благодарностью в глазах Олега. — Обманул его, а он мне доверился. — А я подозревал, что он сам намеренно сдался, — вдруг признается Дубин, пожав плечами. — Помог товарищу, так сказать. — Ну ты даешь, — вот сейчас Олег обижается по-настоящему, судя по интонации в его голосе, — считаешь меня таким предателем? — Считаю, что вы с Сережей просто очень крепко дружите. — Видимо, такой фразой Дима хочет его успокоить. — Прям очень хорошо. Разумовский едва ли сдерживает себя, чтобы не засмеяться от абсурдности ситуации, пока Волков хмуро поджимает губы. Молчание слегка затягивается, поэтому Юля в своем репертуаре мгновенно переводит разговор с опасной темы на более интересную: — Кто-то умеет играть на гитаре? — Я! — обрадованно заверяет ее Игнат, с удовольствием поедающий зефир с печеньями. — Меня шо-то сегодня прет, накурило наверное сильно, потому хочу сыграть. Ой, а хотите историю поведаю, как вообще научился на недо-балалайке тренькать? — Нет, — отрезает Игорь, покачав головой. — Ну так канай отсюда! — возмущается Бустер, цокнув языком. — Я сразу всем говорю: если шо-то не нравится, идите на… — Я умею, — неожиданно говорит Олег так тихо, что Сереже сначала кажется, будто ему это почудилось, но, когда он поворачивает голову к Волкову, тот действительно робко мнется на месте, видимо, желая сказать это громче, но не находя в себе сил. — Я… — Правда? — Пчелкина, услышав едва уловимый шепот, хлопает в ладоши и поднимается на ноги. — Как здорово! Волков поджимает под себя колени, почему-то слегка боязно втянув голову в плечи — Разумовскому кажется, будто он уже пожалел, что с его губ сорвались эти слова, однако у самого все мысли сейчас замещаются громким и возмущенным колоколом, отбивающим «он, черт возьми, еще и на гитаре играет?» — Ты никогда не говорил об этом, — проговаривает он вслух слегка уязвленно. Олег все еще пристыженно отводит взгляд в сторону, вызывая новую порцию вопросов без ответа. — Давно играешь? — Да так, — невнятно бубнит тот, залезая руками в волосы. Видеть его таким нервозным очень непривычно, и Разумовскому даже сначала кажется, будто перед ним совершенно другой человек, пока он не вспоминает поведение Волкова, пытающегося признаться в чем-то очень важном. — Учился когда-то… И это явно не лучшее, что я умею… но Юлю это вряд ли волнует, — вздыхает он, увидев, как девушка уже возвращается обратно с гитарой. Инструмент выглядит простенько и старо — когда Волков с кислой улыбкой принимает его в руки, его пальцы проходятся по трещинкам и царапинкам, возвращаясь к струнам, чтобы настроить гитару. Разговоры оставшейся части отряда почти тут же сходят на нет, затихают, потому что все уставляются на Олега, и только потрескивание горящего костра нарушает вечернюю тишину. В голубых глазах Олега — искры пламени и вселенского восторга от того, как его пальцы крутят колки и чуть задевают струны, издающие слабые звуки; кажется, он действительно наслаждается даже простой подготовкой к игре, которая является чем-то несомненно важным в его жизни, напоминает о чем-то приятном… — Кхм. — Олег вздрагивает, будто вспомнив, что находится тут не один, он стеснительно оглядывает остальных и уточняет: — Что хотите послушать? — На твой вкус, дорогой. — Пчелкина по-дружески толкает его локтем в бок, но выглядит заинтересованно. — Что ты сам любишь играть? — Да не то чтобы я умею многое… У Сережи создается впечатление, будто Олег себя ох как принижает, и это подтверждается буквально с первых уверенных аккордов, которые Олег берет на правду. Потом льется музыка — знакомая до боли, уже даже считающаяся старомодной, но такая родная, что сердце невольно защемляется от этой атмосферности. Волков сосредоточен, напряжен, он смотрит только на гитару, боясь отвлечься на что-то постороннее, но пораженный до глубины души Сережа даже не думает его трогать — он просто слушает. — Ой-ей-и-я-и-е, батарейка-а-а, — подхватывает Пчелкина, тем самым подбадривая Олега, и остальные, будто бы очнувшись, тоже скромно начинают подпевать, даже покачиваясь в такт мелодии. Сережа не поет, ему кажется, что лишнее движение — и эта одухотворенность пропадет, больше никогда к нему не вернется, а за эту легкость в груди хочется цепляться всеми пальцами. Сейчас так спокойно, умиротворенно, хорошо; все тревоги и заботы отходят на второй план, а жизнь перестает казаться рекой, текущей в бешеном темпе и создающей очередной водоворот событий, который сбивает с ног и кидает в очередное приключение, но в то же время сидеть вот так и слушать старую музыку нескучно. Олег, может, иногда ошибается, но Сережа этого не слышит — для него Олег играет просто божественно. Страшно закрыть глаза, чтобы отдаться моменту без остатка, потому что он не может оторваться от созерцания Волкова, с любовью перебирающего струны и всецело поглощенного гитарой… Песни сменяются одна за другой — Алые Паруса даже поют несколько раз, на каждом припеве коллективно хлопая в ладоши, и сейчас Сережу совсем не раздражает командный дух, остро ощущающийся в воздухе. Все, сидящие в кругу, кажутся такими разными, не похожими друг на друга людьми, они пришли из разных уголков страны с совершенно разным прошлым и опытом за плечами, но судьба свела их здесь, столкнула в одном отряде лицом к лицу, и почти за полторы недели они стали уютной маленькой компанией, проводящей столько времени вместе… Вместе. Сережа моргает и снова смотрит на Олега, светящегося от счастья и низко подпевающего песне вместе с остальными ребятами. Олега, с которым связано столько положительных эмоций и который может жить слишком далеко в реальной жизни… Так жаль, что лето вовсе не вечное. Кожу на лице внезапно странно тянет, и, поднеся кончики пальцев к щеке, Сережа с удивлением обнаруживает влагу. Мгновенно оглядывается по сторонам в страхе, кто-то это тоже увидел — но все оказываются слишком поглощенными песнями, чтобы обратить внимание на Разумовского. Юля кладет голову на плечо Игорю и улыбается, думая о своем, Дима просто поет громче всех, Игнат пытается заснять происходящее на старенький телефон — все радуются, веселятся, наслаждаются пением у костра без всяких задних мыслей… — Сереж, может, споешь что-нибудь? — спасает его от хандры добрый голос Олега. Разумовский тихо шмыгает и нацепляет на себя безучастную маску. — Не умею, да и не знаю никаких песен. — Неправда, — не моргнув и глазом поправляет его Юля, — ты умеешь, просто не любишь. В ответ Сережа корчит рожицу и больше ничего не говорит. Олег смотрит на него с тревогой, но все же понимающе решает его не доставать слишком сильно. К тому же, возвращается Зайцева, которая буквально тащит на себе шатающегося (и, кажется, пьяного) Цветкова с недовольным видом, чтобы разогнать ребят по комнатам. Разумовский только сейчас понимает, что все вокруг уже давно разбрелись, и только первый отряд еще не потушил костер, увлеченный песнями. — Дети, — Зайцева с благодарностью смотрит, как все дружно собирают остатки от еды и мусор, — вы же сами проведете свечку? Мы тут… гм, немножко не в состоянии это сделать, но вы же уже большие, верно? — Конечно! — Юля серьезно кивает. — Я за всем прослежу. — Разумовский! — Вожатая смотрит на него с робкой просьбой, когда остальные первоотрядники уже удаляются вперед. Олег тоже останавливается, но девушка машет ладонью — мол, иди, сами разберемся. — Не поможешь мне… справиться с ним? Сережа смотрит на Цветкова и жмет плечами. «Странно, что именно я, а не Олег», думает он, подхватывая мычащего что-то непонятное вожатого и осторожно поддерживая его, пока ведет к жилому дому. Зайцева прилагает ничуть не меньше усилий и старательно хмурится. — Часто он так? — добродушно осведомляется Разумовский, покрепче перехватив руки вожатого. Цветков издает странный гортанный стон, так что создается ощущение, что он даже не нахлебался водки, не закусывая, а принял тяжелый наркотик. Зайцева терпеливо вздыхает и оттирает со лба пот. Ее волосы как обычно уложены в чересчур аккуратный гладкий пучок. — К сожалению, да. И это всего лишь за год нашего знакомства… — Всего за год? — Сережа бросает выразительный взгляд на кольцо на безымянном пальце Зайцевой, но потом вспоминает Олега, и губы сами растягиваются в краткой ухмылке. Уж ему ли не знать, как быстро может все завертеться… — Всего за год, — нехотя подтверждает та, качнув головой. Ее лицо становится суровым, а черты более жесткими — эта тема явно ей неприятна. — Но дело даже не в этом… Человек, который так ратует за то, чтобы все следовали правилам, сам их нарушает. В чем же смысл? Он же ненавидит, когда дети не слушаются, а сам… ведет себя как ребенок. — Она косит взгляд на Разумовского, отчего-то нахмурившегося. — Ты же в курсе, что на территории нельзя употреблять? — Да-а-а, — тянет тот, вспоминая, как Юля притащила банки с пивом. — Разумеется… — Даже вожатым нельзя расслабиться. Мол, какой пример мы подаем детям. — Поднатужившись, она взваливает Цветкова себе на плечи еще больше. — А ведь алкоголь — далеко не самое опасное, что тут происходит. Три похищения — я не знаю, каким волшебником является наш директор, но он умудряется держать полицию в узде и делать все максимально тайно… — Как три? — Сережа вдруг останавливается и чуть не отпускает Цветкова, неровно засопевшего от встряски. Глаза Зайцевой округляются, а свободная рука тянется ко рту, пока мысли в голове Разумовского кружатся в бешеном водовороте. — Гречкин, тот парень из второго отряда… кто третий? — Я не… — вожатая выглядит беспомощной, — черт, я не должна была говорить… Сережа отчаянно пытается вспомнить всех у костра, потом возвращается к той пещере вместе с Олегом, снова мысленно идет на ужин… — Сереж, — Зайцева хватает его за руку, — никому не говори, ладно? Я сглупила, очень сглупила, но ты же понимаешь, что это секрет, и нам запрещено говорить об этом? Он чувствует, как земля уходит из-под ног, и покачивается. — Мы обязательно ее найдем. Всех находим. И все остаются живы. Губы Сережи дрожат, когда он смотрит на испуганную Зайцеву, подтверждающую все догадки одним только взглядом. Он не видел Леру Макарову с Зарницы.