Дыхание вечного лета

Нога Олега начинает смешно дергаться, и он хватается за нее, сердито растирая свои мышцы, чтобы остановить судороги. Сережа, сидящий рядом, с тревогой смотрит на него, и Волков пытается показать кивком головы, что все нормально, беспокоиться не о чем. Всего лишь побочные эффекты от отравления, как сказал ему врач, в смеси с потерей сознания, брадикардией и все еще легкими галлюцинациями… — Я сделала все, как вы просили. — Юля протягивает Олегу холодную бутылку, которую он прикладывает ко лбу с немой благодарностью. По сравнению с ночью сейчас невыносимо жарко даже в беседке, находящейся в тени, где в очередной раз устроился Орден Дружбы. — Маска с отпечатками Цветкова была найдена в театральном реквизите, а карта местности с подчеркнутой пещерой, где обнаружили его следы, лежит у него в тумбочке. Волков лишь натужно кивает, даже не собираясь уточнять, как девушка все это провернула: Юля может абсолютно все. Она ведь даже не задавала лишних вопросов, когда толпа израненных парней завалилась к ней в комнату через окно — только Игнат чуть не получил перцовкой в глаза — внимательно выслушала их и пообещала помочь. — А как ты перенесла его отпечатки на маску? — все-таки удивляется Дима. — То есть… они уже были на ней? Или ты хранишь коллекцию отпечатков всех своих знакомых? Юля неопределенно ведет плечами, накручивая красно-розовый локон на палец. — Это несложно. Нужен был только скотч, который я прислонила к ручке двери в комнате Цветкова, когда пробралась к нему, чтобы подложить карту… Олег морщится, когда его нога снова начинает подрагивать. Осознание, что он сильно нервничает из-за угрызений совести, просто не дает покоя, и, судя по хмурым лицам остальных, они тоже не уверены в своих действиях. Они подставили Цветкова. Реально взяли и подбросили ему улики, а Волков трижды отчитался перед злым Стрелковым, что видел ночью именно его, скрыв настоящие факты. По истории, выстроенной на лжи, Олег все это время был один, пошел прогуляться и подышать свежим воздухом, а наткнулся на Цветкова в маске. По версии Цветкова… а Цветков вообще ничего не помнит. Это странно, очень странно. Воспоминания Олега все еще смутны из-за пока еще неопознанного наркотика, но иногда у него создается четкое ощущение, будто ночью Цветков был не в себе — это подтвердила и полиция, как узнал Игорь: вожатый был мертвецки пьян, а еще сам надышался испарениями, которые сейчас пытаются изучить врачи… И это тот самый маньяк, похитивший трех детей? Просто пьяный мудак? Да ладно, в это даже дурак не поверит. Сережа, ни на секунду больше не покидавший Олега, тоже поделился такими опасениями перед завтраком. Тени в кустах, вырубившийся Игорь — мог ли пьяный Цветков успеть провернуть такое? Очень вряд ли. Значит ли это, что он действует в команде? Или кто-то его предал? Голова начинает гудеть от таких размышлений, но Олегу становится легче, когда Разумовский ловит его ладони своими руками и крепко сжимает. Сережа рядом, и без него Волков мог умереть — значит, отпускать его просто не будет логично, совершенно иррационально. — И все-таки жаль, что меня не позвали, — расстраивается Дубин, вздохнув. — Я бы чем-нибудь помог… а теперь получается, что все пропустил. Волков смотрит на Игоря, надвигающего на глаза найденную кепку, и внезапно улыбается. «Господи, да все очевиднее, чем я думал… а я же действительно днями размышлял, кого Гром хотел защищать в этом лагере и почему так понимающе отнесся к моему желанию спасти Сережу!» — Не думаю, что ты бы мог чем-то помочь. Не обижайся, — Юля приподнимает руки, как бы показывая, что не ставит цели задеть Дубина, — просто твое знание ботаники явно не понадобилось бы в тот момент. Волкова будто бы током пронзает — губы начинают подрагивать, когда тот удушливый запах, обволакивающий его ночью, внезапно вновь врезается в нос, только уже не так сильно; все вокруг пахнет так, как тогда, но менее четко, расплычато, будто издалека, потому что эти цветы находятся повсюду. Всегда росли в траве на полянках, в лесу, около жилых домов, даже под окнами и в букете, который подарил ему сам Дима… — Лютики! — Он чуть ли не вскакивает с места, но, ощутив головокружение, с осторожным охом садится обратно. Сережа его ловит своими объятьями. — Дим, ты ж говорил, что они ядовитые, а они повсюду! Растут везде! Цветков мог… или не Цветков, — разволновавшись, он глухо кашляет и краснеет, но пытается продолжить, — этих желтых цветов так много, что легко взять нужную дозу, растолочь их или сделать какую-то отраву… — Д-да! — опешивший поначалу, Дима берет себя в руки и отчаянно кивает. — С-симптомы сходятся! Судороги, галлюцинации… — Этот лагерь официально проклят! — Пальцы Волкова залезают в черные волосы и с силой оттягивают их. — Тут не только вожатые хреновые, но и растения ядовитые растут! Олег, не сдержавшись, хорошенько матерится из-за огромной усталости, а остальные члены Ордена молча позволяют ему выговориться. — Но теперь все закончилось? — предполагает Пчелкина, маленькими глоточками отпивая воду из стаканчика. — Можно выдохнуть, верно? Сережа и Олег переглядываются с некоей тоской. — Да я вижу, что вы не верите в окончание этой мешанины, — Юля закатывает глаза, — но, эй! — Она заставляет всех посмотреть ей в глаза. — Даже если маньяк все еще на свободе, он запуган и в ближайшее время никого не тронет! Да и вообще вряд ли даст о себе знать, потому что до конца смены пять дней. Пять дней… Слова несколько раз бьют Олега по затылку и только ухудшают его самочувствие. Сколько раз он проклинал себя за то, что мечтал поскорее отсюда уехать, столько же раз он мечтал, чтобы каким-то невообразимым образом смену продлили на еще одну неделю… — Из нас получилась отличная команда по спасению мира в «Радуге», — подытоживает Пчелкина, — но хочу напомнить, что никто из нас не приехал сюда ради встречи с маньяком-вожатым, верно? Мы все еще подростки. Все еще должны веселиться. Так что… наслаждайтесь тем, что имеете, пока это не закончилось. Олег замечает, что Юля, пусть и обращается ко всем, смотрит непосредственно на них с Сережей. Впрочем, ее серьезный взгляд тут же меняется на слегка испуганный, когда она переводит его в сторону — Волков глядит туда же и едва ли не вскрикивает, увидев Зайцеву, направляющуюся прямо к ним. Она не выглядит грозной, планирующей как следует отругать ребят за посиделки вне корпуса во время лагеря, даже не хмурится — на ее лице, скрываемом длинными распущенными волосами, пролегают тени усталости и печали. — Извините нас, — спешит подольститься к ней Юля, едва вожатая заходит в беседку, — мы больше не будем уходить в тихий час на улицу… — Можете сидеть в комнате или в рекреации, но не здесь, ладно? — Зайцева порывисто выдыхает. — Потому что в следующий раз вас замечу не я, а кто-то другой, и тогда вам может не поздоровиться. Олег подмечает, как непривычно слышать «кто-то другой» вместо «Цветков», и ему даже становится стыдно за глупую радость из-за отсутствия злого вожатого. Зайцева сидит рядом, скорбно перебирая коричневые прядки волос, наверное, сильно страдает, вымотанная сложившейся ситуацией, а Волков радуется, что его перестали ограничивать. Как эгоистично. — Ты как, Олеж? — грустно спрашивает Зайцева, пока остальные неловко поднимаются и потихоньку направляются обратно к домам. — Получше себя чувствуешь? — Нормально, — не очень уверено протягивает он, — а вы как? — Тяжело, наверное, целый год жить с тем, кто потом оказывается маньяком с пристрастием к наркотикам? — уточняет Сережа со странно-жесткой интонацией, от которой бедная Зайцева вздрагивает. Юля, зыркнув на Разумовского так, что тот давится воздухом, бережно и доверительно обнимает вожатую, начиная шептать ей что-то успокаивающее на ухо. Олег и Сережа топчутся на месте, не зная, что предпринять, потому что плечи Зайцевой подрагивают, словно она плачет, но наконец Волков утягивает парня за собой по направлению к зданиям. — Что это было? — откровенно недоумевает он. Сережа приобнимает его за талию и шумно выдыхает. — Я просто не понимаю, зачем ей нужно было обручаться с человеком после года знакомства! Неужели она не видела, каким говнюком он оказался? — вновь слишком резко выпаливает он, помрачнев. — И дело даже не в похищении детей — как человек он тоже отвратителен! — Сереж, мы же не знаем всей истории! — изумляется Олег, чуть не споткнувшись о свою же дрожащую ногу. — Как они познакомились, как встретили друг друга? Может, по отношению к ней он обходителен и обаятелен, а чужаков не жалует? Прямо как ты, — не может сдержать язвительного комментария, ткнув Разумовского под ребра. Тот охает, но в ответ нападает на Волкова с щекоткой, так что они оба, корчась от смеха, падают на траву и друг друга, запутавшись в своих конечностях. Не удержавшись, Олег срывает травинку и проводит ей по лицу Сережи, чтобы пощекотать его нос и щеки. Тот солнечно улыбается, легонько шлепнув по лезущим в лицо пальцам. — Сегодня же тематический День Влюбленных, — заговорщицки шепчет он, прикоснувшись губами к уху Волкова. — Как думаешь, какие конкурсы тут будут проводиться? — Хочешь поучаствовать? Вместе со мной? — с замиранием сердца уточняет Олег. Сережа кивает несколько раз, широко улыбаясь. — А чего нам терять? Можем в крайнем случае сказать вожатым, что делаем это ради шутки. А то я не хочу, чтобы тебя приглашали какие-то девчонки из младших отрядов! — вдруг однозначно ревниво проговаривает тот, поморщившись. — Ну уж нет! Пчелкина была права: нам осталось провести друг с другом лишь несколько дней, и поэтому все это время ты будешь моим! Волков приоткрывает рот от потрясения — Сережа сам затронул тему отъезда, да еще и так пылко начал говорить о своих чувствах… «Стоит ли наконец обсудить это с ним?» задумывается Олег, опасаясь реакции Разумовского. «Когда-нибудь мы все-таки должны поговорить…» — Не сейчас, — Сережа верно читает его мысли, и его лицо грустнеет, — только не сейчас. Нам нужно отдохнуть после всех ночных приключений и окончательно прийти в себя, чтобы поговорить, как взрослые. — Ты уже говоришь, как взрослый, может, время пришло? — полушутливо выдавливает Олег, впрочем, не настаивая. Не в его правилах было давить на любимого человека. Время до первого вечернего мероприятия и правда кажется лечебным пластырем, заживляющим ноющие раны. Сережа все время рядом — и от этого становится невероятно спокойно. Все мысли, тревоги, бесконечная суета и паника из-за Цветкова отступают, даже мысли о провале расследования уже кажутся менее острыми и болезненными, становясь несущественными, неважными. Сегодня День Влюбленных, пусть и не четырнадцатое февраля. Олег планирует потратить его на Сережу и на себя. Как оказывается, первое мероприятие состоит в нескольких играх, рассредоточенных на всем знакомой поляне. Ближе к домам парочки должны танцевать, чуть правее — исполнять странные эстафеты, с другой стороны — говорить друг другу комплименты… Сережа тыкает пальцем в сторону хоровода, не обращая внимания на все остальные конкурсы. — Пойдем туда? Там вроде бы весело. Олег покорно следует за ним, подавляя любопытство. Затея отмечать день влюбленных ему все еще не нравится, но со стороны все эти вечерние конкурсы, радостные дети и занятые вожатые кажутся чем-то безумно родным и близким. Волков привык к этому и уже не хочет отвыкать. — Мальчики! — радуется Пчелкина, когда они подбираются еще ближе. На ее клетчатой рубашке прицеплен бейджик с именем и фамилией — кажется, она заменяет недостающего вожатого, проводя эту игру. — Решили поучаствовать в арам-шим-шиме? — Арам-шим-что? — фыркает Волков, но оказывается утянут в нестройный хоровод без права отказа. Юля в двух словах объясняет ему правила. Участники берутся в кругу за руки, а в центр выходит водящий, закрывает глаза и вытягивает руки. Круг начинает двигаться по часовой стрелке, а водящий — в противоположном направлении, пока все не останавливаются на счет три. — Дальше сам поймешь по ходу игры, — отмахивается Пчелкина, давая команду начинать. — Только встань через одного человека от Сережи… да, таковы правила, мальчики чередуются с девочками. Олегу хочется убежать, когда он осознает, что тут парочки не приходят участвовать вместе, а скорее образуются во время игры, но теперь он не может отказать уже Пчелкиной, поэтому смиренно хватает двух девиц под руки и двигает хоровод. Девушка в центре закрывает глаза, вращаясь против часовой стрелке, а все в кругу уныло затягивают: — Арам-шим-шим, арам-шим-шим, арамия-зульвия, покажи-ка на меня… Раз, два, три! — Волков откровенно недоумевает с этих витиеватых заклинаний, но еще больше удивляется, когда палец девочки в центре указывает аккурат ему в грудь. — Вставай в центр, — командует Юля, — спиной к Ане, вот так. Теперь закрывай глаза, мы будем считать до трех, и, если на последний счет вы повернете голову в одну сторону, придется поцеловаться в щеку, в разные — все ограничится объятьями. «Ну и фигня!» выносит вердикт Олег, беспрекословно повернув голову вправо наобум. Со стороны девчонок слышится радостный вздох — головы повернулись в разные стороны, поэтому Волков осторожно обхватывает руками плечи разочарованной девочки и притягивает ее к себе. — Теперь ты водишь! — обрадованно повествует Юля. — Закрывай глаза, а мы начнем считать. Последний хитрый взгляд, брошенный Олегом, летит в сторону ухмыляющегося Сережи, а потом он закрывает глаза, оставив себе возможность подглядывать, и начинает поворачиваться против часовой стрелки. Когда хор произносит число «три», ему приходится сделать чуть более резкий поворот, но это дает нужный результат: кончик пальца смотрит точно на Разумовского, который, театрально скорчив гримасу, выходит в центр и встает спиной к Олегу. — Подглядывал ведь? — тихо шепчет он, переплетая их руки. — Разумеется, — и не думает скрывать Волков, чувствуя, как Сережа с особой настойчивостью сжимает его правую ладонь. Намек он воспринимает правильно — уже через секунду их головы оказываются повернуты в одну и ту же сторону, что означает необходимость поцелуя. Юля и не скрывает ехидный смешок, когда парни разворачиваются друг к другу и смущенно улыбаются. Гомофобов тут не слышно и не видно, да и Цветков где-то очень-очень далеко, поэтому губам Олега ничего не мешает коснуться щеки Сережи трепетным поцелуем на глазах у всех — это же всего лишь игра — и даже чуть промазать по уголку его губ. Другие конкурсы не заинтересовывают их слишком сильно, зато второе вечернее мероприятие кажется увлекательным — собрав все отряды в актовом зале, вожатые объявляют, что от каждого отряда им нужна как минимум одна сформировавшаяся парочка, чьи отношения будут проверять на прочность. Сначала такое правило долго оспаривают — в шестом отряде не находят ни одну парочку, а парни и девушки из третьего требуют включить в игру «межкомандные» отношения, и в конце концов им позволяют это сделать. Юля, нашептав что-то на ухо Зайцевой, весело сообщает Олегу и Сереже: — Вы можете пойти и побороться за звание короля и королевы… то есть одного короля лагеря. Но… как друзья. Как мы с Лерой, — она кивает в сторону второго отряда, где находится Макарова, — однополые отношения тут не то что бы признают, но приз выиграть можете. — Плевать на всеобщее признание, вот он, — обрадованный Олег хлопает Разумовского по плечу, — вот эта Круэллочка просто обязана стать королевой лагеря, потому что еще как этого заслуживает! Лицо Сережи приобретает пунцовый оттенок, и он бормочет что-то благодарное, когда воодушевленный Волков выводит его на сцену и заявляет о своем участии. Пять минут уходят на формальности, но Исаева, организующая это мероприятие, соглашается их принять. Поначалу конкурс проходит весьма медленно, постепенно раскачиваясь на интересные задания: первые полчаса каждая пара просто рассказывает о себе, представляется, потом их заставляют описать вторую половинку или друга как можно красочнее, чтобы заработать дополнительные баллы. Сережа расходится не на шутку, несколько раз упоминая Гарри Поттера и все, что с ним связано, так что даже старающаяся Пчелкина может только позавидовать. Следующим испытанием становится попытка угадать лицо своего партнера наощупь, но Олег на удивление справляется с этим хорошо — наверное, он слишком много проводил с ним времени, поэтому сможет узнать его только по запаху. Еще одним препятствием становится странная эстафета, где они должны, прижав волейбольный мяч своими телами, пронести его по кругу за максимально маленький отрезок времени, однако и с этим они справляются на ура. Может, их энтузиазм слишком велик, может, такая близость на виду у всех их вдохновляет, но сейчас они чувствуют себя просто непобедимыми и, самое главное, неразлучными. Подвох наступает незаметно — финальным испытанием становится проверка памяти, где одна половинка пишет на листе бумаги ответы на вопросы о себе, а вторая половинка должна их угадать. Лера бойко отвечает, что красный — любимый цвет Юли, что она обожает орбит без сахара, слушает Рианну и больше всего ненавидит стереотипы, а Волков просто тупо смотрит на Сережу и понимает, что не ответит ни на один из подобных вопросов. Он просто не знает о нем практически ничего. С грехом пополам он угадывает цвет — черный — оступается на вопросе про домашнего питомца (ну кто в здравом уме хочет завести ворону?), вновь угадывает любимую музыку, но дальше сыплется на одном ответе за другим. У Сережи ситуация выглядит слегка получше, потому что вопросы о любимых книгах и фильмах он преодолевает, но о прошлом, семье, любимом городе и блюде оставляет без вразумительного ответа. Олег даже не пытается писать на листках правду — записывает наиболее популярные варианты или первое, что приходит в голову, но Разумовский так и не попадает. Может, даже и не пытается, потому что, упав духом, разочаровывается в себе и ситуации. Подводя итоги конкурса парочек, вожатые-жюри тихо и долго спорят, а потом предлагают троим детям из каждого отряда тоже проголосовать за любимую пару. На это уходит еще десять минут, но в результате третье место занимает пара из четвертого отряда, второе — Олег и Сережа, а первое с гордостью отдают Юле и Лере. Волков не особо расстраивается — в конце концов, смотреть на радующихся девчонок, которые садятся на импровизированный трон, надевают короны и действительно выглядят королевами этого лагеря, довольно мило — он скорее раздосадован совпадением, помешавшим им победить. Вернее, это уже даже не совпадение — кажется, сама судьба в очередной раз намекает на необходимость поговорить и разобраться с прошлым, уже не в первый раз ставя Волкова лицом к лицу этой проблемы… Сережа тоже получает приз — серебряную статуэтку в форме сердца, которую бережно ставит на подоконник в своей комнате и любуется ей некоторое время. — В прошлом году я вообще не выигрывал никакие награды, — делится он с Волковым, сидящим рядом с ним на кровати. — Пару раз меня заставляли принимать участие, но это не доставляло никакого удовольствия. В эту смену я даже рад, что не пропустил такое веселье. — Он смотрит на Олега и, поколебавшись, кладет голову ему на плечо. — С тобой я готов участвовать в чем угодно. Дыхание Волкова на секунду останавливается. — Р-расскажешь мне о твоей прошлой поездке в лагерь? — просит он подрагивающим голосом. — О прошлой смене? Ты же в этом лагере уже во второй раз находишься… Сережа кивает через пару мгновений, слегка задумчиво и неохотно, ведет плечами, словно сбрасывает какие-то неприятные ощущения. — В прошлый раз я оказался в лагере по той же причине, что и сейчас — выигранная олимпиада. В целом, это было довольно неплохо. — Он улыбается каким-то своим мыслям, но улыбка меркнет. — Дня Поттера еще не было, зато был День Страха, когда вожатые наряжались в зомби и пугали нас все сутки напролет, а еще День Греции, связанный с богами, Зевсом, Гераклом… Детей никто не похищал, хотя Цветков там был, насколько я помню, у младших отрядов… У меня почти не было друзей, поэтому я даже удивлен, что в этом году у нас появился настоящий Орден Дружбы. — Олег ободряюще поглаживает его по плечу и внимательно смотрит, как одна эмоция на лице Сережи сменяет другую. — Разве что… мы неплохо общались с одним парнем. Его голос меняется, становится ниже, чуть прерывается, будто ему неприятно об этом говорить. Олег его не торопит, хотя внутри все скручивается томительным чувством любопытства и легкой ревности. — Он любил смеяться над моей косметикой, но никогда не был против того, что я крашусь. Он помогал мне адаптироваться, выслушивал все, что я ему рассказывал, любил пожалеть из-за… — Он замолкает, отворачивается и пару секунд смотрит в стену. — В конце концов оказалось, что он живет во Владивостоке, и приехал в этот лагерь на все лето. Во Владивостоке! — неожиданно запальчиво повторяет он, стукнув кулаком по подушке. — Он хотел звонить мне каждый день, общаться, но у меня не было телефона… И до сих пор его нет. Воздух в комнате сгущается из-за практически осязаемой грусти Разумовского. На секунду им обоим приходится отвлечься, потому что Зайцева проверяет каждую комнату перед отбоем и, увидев двух мальчиков, на всякий случай напоминает о необходимости разойтись по своим спальням. Когда вожатая исчезает, Олег вновь смотрит на Сережу, и тот выглядит получше — успевает спрятать свои эмоции за спокойной маской. — Он был… просто другом, понимаешь? Но, наверное, первым настоящим другом. — Разумовский шмыгает носом и поправляет рыжие волосы. — И расставание с ним я переживал очень болезненно. Так что будет сейчас? Что будет, когда ты уедешь? Я этого не вынесу! — Ладони плотно закрывают его лицо и мешают Олегу слышать судорожные мокрые вздохи. — Господи, зачем я вообще сюда приехал, зачем влюбился в тебя, зачем… Становится больно, но Волков, скрывая это, только покрепче сжимает Сережу в объятьях. Он никогда не задумывался над скорым расставанием слишком сильно, но именно сейчас его неизбежность мрачной тенью зависает над ними, так что Олег едва ли не слышит ее зловещее тиканье часов. Скоро все и правда закончится. Они разъедутся — без шанса связаться друг с другом и с очень маленькой вероятностью встретиться вновь. — Давай убежим, — вырывается у него, так что он и сам удивляется подобной мысли. Сережа поднимает на него недоверчиво-удивленный взгляд, поэтому его несет дальше: — Прямо сейчас возьмем и убежим отсюда! Плевать на лагерь, родителей, если у тебя они есть, на все плевать! Мы что-то придумаем, придумаем вместе, слышишь? Найдем колледж, будем учиться в нем вдвоем, устроимся на работу, снимем жилье! Мне терять нечего, — он вспоминает детдом, бесконечные спортивные соревнования, двойки и тройки за учебу, и окончательно уверяется в том, что готов все менять, — Сереж, сейчас мне абсолютно на все плевать! — Олеж, я… я… — Разумовский силится сказать что-то, осмыслить ситуацию, но никак не может это сделать, — я не уверен, что это здравая идея… не пойми меня неправильно! — Он мгновенно замечает потухший огонек в черной радужке и потому отчаянно качает головой. — Я не хочу тебя отпускать, вообще не хочу, но это слишком серьезный вопрос, чтобы решить его сейчас! У меня ведь… у меня были планы, поступление в факультет вычислительной математики и кибернетики Московского Государственного университета, создание социальной сети, прямо как Фейсбук… Не могу я сейчас все это бросить. — Сережа поникает, но Волков и сам осознает легкую абсурдность своего предложения. Главное, чтобы у Разумовского было хорошее будущее, и неважно, если там не будет самого Олега. — М-может, есть другие варианты? — Хотел бы я тоже поступить в МГУ, но боюсь, слегка глуповат для этого. — Олег кисло улыбается, вспоминая, что вообще никогда не был в Москве. Значит, Сережа живет там? В сердце России, в ее столице? Так далеко от любимого Петербурга… — Но я постараюсь найти все способы попасть к тебе, обещаю. Разумовский смотрит куда-то в сторону, и Олег внезапно осознает, что до поступления пройдет год, если не больше. Год без связи друг с другом, год без общения… Мысль о том, что они могут забыть друг друга за это время, кажется настолько черной и гадкой, что Волкову становится противно от самого себя, пусть какая-то часть мозга и понимает — это чертова правда. Правда о том, что все «курортные» лагерные романы заканчиваются рано или поздно, правда о том, что им действительно не стоило влюбляться друг в друга так крепко, так сильно, что лишиться возможности даже дышать без своего партнера… Олег обнимает Сережу крепко-крепко и прячет предательские слезы в его рыжей макушке, пока Разумовский и не думает скрывать своих эмоций, доверчиво прижимается к нему в ответ и тихонько плачет, шепчет что-то непонятное. Сидеть на кровати вдвоем так уютно и тепло, но сейчас вся комната пропитана соленой печалью, от которой Олегу невыносимо тошно. Они находят утешение друг в друге — руки сплетаются, губы сталкиваются в мокром поцелуе, и боль постепенно начинает отходить на второй план. Если им и суждено вскоре расстаться навсегда, то за эти несколько дней они сделают все, что успеют. Такая мысль приходит им в голову одновременно, поэтому поцелуи становятся более глубокими, объятья — крепкими и жаркими, а все движения — чересчур поспешными и даже слегка неуклюжими. Жар приливает к щекам и к низу живота, разливая тягучую теплоту по венам; Сережа, осмелев, кладет свою руку на бедро Олега, которого едва ли не потряхивает от напряжения, он целует Разумовского дальше, иногда промазывая мимо его губ… Что они делают? Неужели это произойдет прямо сейчас? Реакция тела на эти робкие прикосновения и более страстные поцелуи такая странная, непривычная, будто бы и неправильная, но слишком сладкая, чтобы останавливаться и думать о том, что отбой наступил буквально пять минут назад и им хотя бы надо подождать некоторое время, прежде чем остальные заснут… — Сереж! — Олег через силу отрывается от Разумовского, обнаруживая, что тот залез к нему на колени. Оба краснеют, как раки, но с трудом останавливаются. — Мне это… мне нужно на секунду… ты подождешь, да? Пожалуйста, — бессвязно заканчивает он, сглатывая вязкую слюну. Сережа явно пытается понять, сделал ли он все правильно и не собирается ли Олег прямо сейчас сбежать из его спальни через окно, теперь действительно будучи настоящим любовником, но все-таки кивает, осторожно сползая на кровать. — П-пять минут, и я снова тут! — еще раз повторяет Олег, расправляя на себе черную футболку, которую Разумовский слишком сильно сжимал своими пальцами. — Честное слово… Понимая глупость всей ситуации, он мигом вылетает за дверь, но проносится мимо своей комнаты. Нужно успокоиться. Избавиться от паники. Тогда все пройдет просто отлично. Должно пройти.