Дыхание вечного лета

— Юля! — Олег так торопится, что входит в комнату без стука — мысли заняты совершенно другим, чтобы додуматься постучать — поэтому он едва ли не вскрикивает, когда включает свет и обнаруживает Пчелкину в компании Леры. Им всем требуется секунда, чтобы осознать ситуацию, после чего Юля отрывается от смущенно краснеющей Макаровой, которую так непривычно видеть сконфуженной, и с неодобрением косится на Волкова. — А я… я… ничего не видел! — ляпает Олег, хитро улыбнувшись. — Или видел? — Волков, ты сейчас полетишь отсюда через окно! — жестко произносит Юля, заслоняя собой красную Леру. — Чего тебе надо? — Мне… ну… — Он тут же начинает мямлить и отводить взгляд в сторону. — Мы с Сережей… как бы хотим… — О-о-о! — Пчелкина выразительно шевелит бровями. — Да неужели это произошло? Лер, теперь ты должна мне сотку! Я же говорила, что у них все получится! — Чего? — Олег, обалдев, переводит взгляд с одной девушки на другую, но Макарова качает головой, ясно показывая, что не будет никак комментировать сложившуюся ситуацию. — Того! — передразнивает Юля, подходя к ванной комнате. — Дай мне пару минут, я всем с тобой поделюсь. Олег и Лера остаются в комнате одни, наполняя ее неловким молчанием. «А я знал, что для подруг они слишком хорошо общаются», радостно хвалит себя Волков. «Хотя думал, что Игорь к ней неравнодушен. Ну дела!» — Ты как вообще? — любезно осведомляется он у Леры, чтобы хоть как-то прервать затянувшуюся паузу. Та жмет плечиками. — Лучше. А ты как? Выжил после встречи с Цветковым? — В ее голосе слышна легкая ирония, смешанная с беспокойством. — Если бы не Сережа и остальные, то не выжил бы, — серьезно отвечает он. Мысли о Разумовском, ожидающем его в спальне, заставляют все тело нервно подрагивать от предвкушения. — Я больше за Зайцеву беспокоюсь сейчас, — произносит, вспомнив недавнее возмущение Разумовского, — надеюсь, она будет в порядке. — Конечно будет! — Макарова странно фыркает. — Юля с ней хорошо общается, и она поведала мне, что Зайцевой дышится гораздо легче без Цветкова. Он же абьюзер. Толком ничего ей не разрешает, контролирует… контролировал. Теперь не будет. — Неудивительно, — хмыкает Волков. Потом хмурится, внезапно что-то осознав, и хочет переспросить, но Юля вновь появляется в комнате и подзывает Олега к себе. Кинув на Леру извиняющийся взгляд, Волков выходит вслед за девушкой в темный коридор, где Пчелкина вручает ему маленькую упаковку фольги и странный тюбик. — Пользуйся на здоровье, дорогуша. — Она и не скрывает ехидные нотки в своем голосе. — Желаю приятно провести ночь. Ты же знаешь, как этим пользоваться? — вновь поддевает его, хихикнув. Олег искренне радуется, что в темноте не виден его яркий румянец, когда забирает все необходимое у развеселившейся девушки. — Может, мне тебя научить? — Юль! — с чувством произносит Олег и больше не находит никаких слов, поэтому Пчелкина продолжает хихикать и издеваться над бедным парнем. — Вот почему ты такая хорошая, а? Или ты все это делаешь ради какой-то сотки рублей? — Первый вариант звучит интереснее. — Юля, отсмеявшись, хлопает его по плечу. — Просто хобби у меня такое — фанфики писать, людей сводить. И к тому же, — понижает голос, — теперь у меня точно есть компромат на тебя. Попробуешь сказать хоть кому-нибудь о том, что видел у меня в комнате — мигом почувствуешь на себе мой гнев. Олег нетерпеливо кивает, осторожно пятится назад и мечтает поскорее вернуться обратно. Юля это видит — милостиво машет рукой, разрешая уйти, и тогда Волков пулей срывается с места, стараясь бесшумно пробежать в другой конец коридора и никого не разбудить.

***

Сережа нервно расхаживает по комнате, точно отмеряя в уме триста секунд, после чего отчаяние начинает накрывать его с головой. Олег не придет? Он действительно сбежал? Они поторопились? Неужели все кончится прямо сейчас? Чтобы избавиться от назойливых неприятных мыслей, Разумовский несется в душ и долго стоит под струями воды, пытаясь провести себя в порядок и хорошенько помыться. Теплые капли только усиливают мандраж и самое настоящее возбуждение, поэтому он поворачивает кран, включая холодную воду, и едва ли не взвизгивает от слишком резкой перемены температуры. Рыжие пряди намокают и прилипают к лицу, он пытается наспех высушить их полотенцем, всматриваясь в запотевшее зеркало, потом повязывает ткань вокруг своих бедер и еще некоторое время глядит на свое испуганное отражение. Отчего-то становится страшно, страшно представить, что сейчас произойдет. «Неужели я и правда займусь с ним любовью?» думает Разумовский, почему-то совершенно не веря в эту мысль. «А вдруг что-то пойдет не так… нет, все пройдет отлично, это же Олег, он не сделает мне больно…» Через несколько мгновений в панике Сережа накручивает себя настолько, что и вовсе перестает быть уверенным в необходимости совершать половой акт прямо сейчас, в этом лагере, в этой комнате, этой ночью, поэтому хочет выбежать из душевой, но в ту же секунду налетает на Волкова. Тот успевает его подхватить и удержаться на ногах самостоятельно, однако роняет все из рук, да и Сережа едва ли умудряется подхватить свое полотенце, прежде чем оно окончательно спадет с бедер. — Ты пришел? — Изумление в его голосе звучит слишком искренно, так что Олег удивляется в ответ: — А не должен был? Я же сказал… только на пару минут отошел, но задержался… вот! — Его руки отпускают талию почти обнаженного Сережи и тянутся к полу, поднимая вещи, которые он принес. Разумовский смотрит на тюбик и фольгу, подавляя мелкую дрожь в руках. — Ты… ты как вообще? Неопределенное пожатие плечами не совсем отвечает на вопрос. Сереже становится холодно, он отводит взгляд в сторону и хочет закутаться в полотенце побольше, но тогда Олег подает ему руку и мягко, тоже взволнованно просит: — Иди сюда. Шаги до кровати неровные, мелкие и частые — Разумовскому кажется, что он уже плывет и садится не на жесткий матрас, а на пышное облако, готовое принять его в свои объятья и вскружить голову. Руки Олега вновь на его талии, они гладят ее осторожно, несильно нажимая на белую кожу; Волков словно и сам боится действовать первым, но понимает, что кому-то из них придется взять инициативу и действовать. Поцелуй в губы расслабляет — Сережа начинает понимать, что бояться здесь совершенно нечего, поэтому тянется вперед, бережно обхватывает лицо Олега ладонями и углубляет его, трепетно прижавшись к Волкову. Он пахнет вполне обычно, ночной прохладой, чем-то резким и терпким, но сейчас этот аромат будоражит сознание и кажется волшебным, магическим… Вспомнив Гарри Поттера, Разумовский хихикает, не сдержавшись, поэтому Олег вопросительно отрывается и смотрит на парня. — Извини. — Тот снова хихикает, неуверенно подтягиваясь еще ближе. Олег все еще в одежде, а его лицо едва ли освещается в темноте светом из ванной. — Из-за тебя все мои мысли теперь заняты Гарри Поттером. — Я уже жалею, что познакомил тебя с книгами, — ворчит Волков, но тоже широко-широко улыбается. — Если хочешь, — чуть медлит, — мы можем просто… остановиться, попробовать в другой раз, а сейчас почитать вместе, как раньше. Слова теплым трепетом разливаются в грудной клетке, а сердце защемляется от того, насколько благородно и мило поступает Олег. Наверное, именно после осознания, что он любит Сережу настолько сильно, отчего готов ставить его желания выше своих, в голове у Разумовского что-то щелкает, переклинивает, и его перестает сковывать нерешительность. — Нет, я… я очень хочу этого, понимаешь? — начинает тараторить на одном дыхании. — Честное слово, книгу мы уже наизусть всю выучили, со всех сторон рассмотрели, а тебя я еще много где не… Остаток фразы он мычит Олегу в рот, потому что тот просто затыкает его в поцелуе, изгоняющем из головы ненужные в данный момент мысли. Они все еще действуют осторожно, робко и даже смущенно, но уже понимая, что между ними нет абсолютно никаких преград. Пока Волков пытается снять с себя футболку, не прерывая поцелуй, Сережа тянется к его джинсам и старается расстегнуть непослушную пряжку ремня; Олег перехватывает его ладони, скользит пальцами к запястьям, сжимает их чуть сильнее, чтобы положить руки себе на обнаженные плечи и справиться с остатками одежды самостоятельно. Его тело такое сильное — когда-то давно, в речке, когда они сбежали и купались в холодной воде вместе, Разумовский уже был к нему так близко и касался его мышц под кожей с бронзовым загаром, но сейчас может сделать это снова и уже без всякого стеснения проходиться подушечками пальцев по ключицам, плечам, груди, желая потрогать его везде, словно мужское тело является чем-то диковинным и неизведанным… Олег делает то же самое, и Сереже приходится сдержать себя, чтобы вновь не засмеяться от щекочущего чувства там, где путешествуют руки Волкова. Пальцы поглаживают, пощипывают молочную кожу на тазовых косточках, губы смещаются с губ на лоб, щеки, скулы и даже мочку левого уха — каждое прикосновение зарождает крохотный костер в груди, который распаляется все сильнее и заставляет Разумовского поерзать от нетерпения. Внизу живота уже не тянет, а пульсирует желание, становясь острее и ощутимее. Хочется, чтобы руки Волкова скользнули дальше. Хочется, чтобы этот контраст нежных поцелуев и покалывающей щетины Олега не прекращался. Хочется, хочется, хочется… Порывистый выдох срывается с губ, когда Волков кладет Сережу на спину и нависает сверху, чуть тревожно глядя ему в глаза. Взгляды встречаются вместе с кончиками носов, когда Олег потирается своим лбом о лоб Разумовского и замирает так на пару мгновений. Незатейливая ласка и чужое дыхание на губах окончательно заставляют почувствовать себя на седьмом небе, где-то далеко-далеко отсюда… Внимание не заостряется на узкой скрипящей кровати, тесной комнате, полной неудобств, и даже на том, что их могут услышать соседи — взгляд только на Олеге, не желающем отрываться от лица Сережи своими поцелуями, мысли только об Олеге, отбросившим полотенце на пол, руки только на Олеге, шуршащем упаковкой от презерватива… Он просто не может позволить себе сомневаться в Волкове, который все это время был рядом и спасал его от всего происходящего в лагере и, главное, от беспросветного одиночества. — Олеж, — шепчет он сбито, когда тот открывает тюбик, — я же никогда не делал такое… я просто не знаю, как надо… — Я тоже, — честно признается тот, замирая, — но я готов попробовать это с тобой. Ты… ты доверишься мне? Сережа несколько раз кивает, понимая, что пути назад нет. Ему все еще страшно, когда Олег чуть сгибает его колени и прижимает их к груди, но страх постепенно исчезает. Из приоткрытого окна бьет ночной свежий воздух, обдавая прохладой их разгоряченные тела и поигрывая с рыжими волосами. Поначалу Сереже холодно, мокро и стыдно от того, что проделывают пальцы Волкова, потом неприятное жжение начинает пропадать и уступает дорогу наслаждению. Олег придавливает его сверху всем своим телом, а Сережа закрывает глаза, подставляет шею новой порции горячих поцелуев, концентрируется на своих ощущениях… Акцент рандомно падает на мелочи: щетину, мажущую по груди, когда Олег спускается ниже; выступающие под кожей, вздувшиеся нити вен на его левой руке, которую Сережа оглаживает, касаясь его везде, дотягиваясь до каждой клеточки тела; его мягкие чуть вьющиеся сальные волосы, которые он неосознанно оттягивает назад… Разумовскому кажется, что он готов закончить прямо сейчас, после одного толчка и хлопка бедер по ягодицам. Зубы кусают пальцы, когда ладонь зажимает рот, но это не помогает сдержать рваного всхлипа, больше похожего на стон. Со стороны Олега тоже слышится невнятный звук, он больше не спешит шевелиться, давая возможность им обоим привыкнуть к таким ощущениям. — Ты как? — мажет по шее невнятное бормотание, в ответ на которое Сережа может только мелко кивнуть. — Н-нормально вроде бы… Олег снова двигается на пробу, и Разумовский вновь полустонет, зажмурившись. — Тише, нам нельзя, чтобы нас услышали, — напоминает Волков, чуть приподнявшись на локтях. Его губы находятся где-то в рыжих волосах, разметанных по подушке, и в них же зарывается правая ладонь. Натяжение в прядках помогает переключиться с одного неприятного чувства на другое. — Давай… давай будем потише, ладно? Сдерживать себя очень трудно, но Сережа, прячущий лицо в плече Олега, осознает, что Волкову сейчас гораздо труднее, потому что он действует так, чтобы не навредить своему любимому. Им обоим хочется большего, гораздо больше, чем они имеют сейчас, но приходится двигаться аккуратно, без лишней инициативы и постоянно контролировать каждую клеточку тела, чтобы не сорваться. Сережа думает о близости Олега, о его мужестве, храбрости и даже смелости, о том, как он спас Разумовского от гомофобов после спектакля, как когда-то давно так же поступил маленький мальчик в детдоме; он думает о сволочи-судьбе, решившей свести их, чтобы потом окончательно разделить их навсегда; он хочет представить их светлое будущее, которое может случиться, но отвлекается после очередного толчка и пытается хоть немножко податься навстречу. К черту прошлое и будущее. Сейчас есть только настоящее, где они купаются в море любви и где их тела переплетаются раз за разом — поэтому так хочется жить настоящим моментом хотя бы раз в жизни и не думать о том, что будет дальше… — Олеж, — шепчет он, хнычет, смаргивает слезы, пытается прогнуться навстречу, — Олеж, Олеж, Олежа-а-а… Имя самого дорогого человека так перекатывается на кончике языка и передает вибрацию дрожащего голоса в густой воздух, что его хочется произносить бесконечное количество раз, как заклинание, как обещание, как клятву, которая свяжет их навеки… — Я люблю тебя, — вторит ему Олег, изогнувшись так, чтобы проговорить-прошептать это ему прямо в губы. А может, он и не говорит вовсе, только думает, а Сережа, трепетно отвечающий на поцелуи, уже умеет читать его мысли. — Так люблю, — кончик носа вытирает слезу с щеки Разумовского, — не представляешь даже, очень сильно, — задевает чувствительную точку и вынуждает вновь заглушать свои стоны, — господибожемой, люблю тебя… Много, много признаний, а хочется еще больше, хочется признаться самому, но удовольствие в каждой клеточке тела позволяет лишь издать невнятные звуки и ловить губами каждое слово вместе с воздухом, которого катастрофически не хватает в данную минуту. Чувство наполненности очень скоро превосходит малейший дискомфорт, и тогда Сережа растворяется в Олеге без остатка. В этой огромной бесконечной вселенной, кажется, по-настоящему существуют только они вдвоем, никто больше. Только они и их любовь имеют значение. Сережа вздрагивает от ощущения быстрой разрядки и от неожиданности слишком сильно напрягается: Волков, искусавший себе все губы, хрипло стонет ему на ухо, толкнувшись до конца в последний раз. От этих бархатистых низких ноток Разумовскому хочется вновь испытать это незабываемое удовольствие, но на нем начинает сказываться усталость. Все тело расслабляется, обволакиваемое сладкой негой, голову будто бы обхватывает мягкая вата, пока Олег тихо сипит ему на ухо, не спеша подниматься и отделяться от Сережи, с которым они стали единым целым… — Олеж, — внезапно окликает его Разумовский, стараясь спрятать свой взгляд на стене. Смущение сковывает все тело. — М-м-м? — мычит он, ткнувшись губами в горячий лоб. — Я… хочу есть. — Чего? — Он отрывается от Сережи, от удивления едва ли не подавившись воздухом. Волшебство и романтичность момента тут же испаряются, заменяясь странной неловкостью. Они все еще так близко друг к другу, но Разумовскому вдруг стыдно от того, насколько они скользкие, потные и перепачканные. — Я хочу кушать, — жалобно повторяет Сережа, краснея от корней волос до самых ног. — Серьезно? В кои-то веки? Прямо сейчас? — Олег раскатисто смеется и качает головой. — Боги, ты продолжаешь меня удивлять. Разумовский чувствует, как он выходит, оставляя легкий зуд, и, повертев головой, бросается в ванну, чтобы притащить из нее туалетную бумагу и тщательными мазками вытереть их обоих. — Я принесу тебе всю еду, какую ты пожелаешь. — Олег морщит лоб. — Юля, может, уже спит, но… я украду что-то из столовой. — Спасибо. — Сережа скромно опускает голову, но отвечает на долгий поцелуй перед уходом Волкова. Его губы чуть соленые, но уже настолько родные, будто Разумовский целовал их не одну тысячу раз, а черные глаза с сияющими веселыми искорками — самые любимые, Олег старается урвать от поцелуя как можно больше, будто они не провели столько времени наедине друг с другом. Олег действительно кое-как одевается и вылезает через окно на поиски приключений, а совершенно счастливый Разумовский провожает его взглядом с глупой улыбкой, а потом закуривает. Губы плотно обхватывают сигарету, и никотин позволяет расслабиться окончательно, чуть притупив чувство голода. «Нужно успеть выкурить ее до прихода Олега», отстраненно думает он, сползает со скрипящей кровати на пол и прикрывает глаза. Он позволяет себе забыть на пару мгновений о настоящей реальности, в которой за пределами этой спальни все не так радужно, потому что сейчас чувствует себя как в сказке.