Дыхание вечного лета

Олег удивленно останавливается перед людьми, шумной толпой стоящих у стены и что-то активно на ней высматривающих. — Что тут происходит? — как можно громче спрашивает он, но никто не обращает на парня внимания. — Эй? Он пытается прислушаться к голосам в надежде разобрать, о чем они говорят, но до ушей доносятся лишь отдельные фразы «красиво», «о ком это?» и «что-то напоминает». При взгляде на Сережу, поднимающегося на цыпочки, чтобы взглянуть на стену повыше голов остальных ребят, Волков понимает, что тот тоже обескуражен происходящим, поэтому пытается чуть раздвинуть локтями эту бешеную толпу, состоящую из детей разных возрастов, чтобы протолкнуться вперед. — О, дорогие мои! — из ниоткуда появляется Игнат, обрадованный присутствием друзей, и тянет Волкова за собой, агрессивнее отпихивая от себя ребят. — Пойдемте, пойдемте, вы должны это увидеть! — Да увидеть что? — нетерпеливо рявкает Олег, едва ли успев схватить Сережу за футболку, чтобы он тоже протиснулся вперед вместе с ними. Толпа очень неохотно уступает им дорогу, позволяя выйти прямо к небольшой зеленой доске. — У нас тут, оказывается, стенгазета есть? — скептически хмыкает Разумовский, выгнув бровь и уставившись в текст на примагниченном листе бумаги. Олег первым делом рассматривает рисунок, висящий рядом. В рыжих волосах девицы, повернутой спиной к зрителям, прячется рука темноволосого парня в мантии… или не девицы? — Кто-то написал альтернативную историю о вселенной Гарри Поттера! О Снейпе и Лили! — с восторгом делится Игнат, театрально приложил руки к груди. — О том, как они оба оказались в лагере, где чудесно проводят свое время! А за прототип взяты некие Светлана и Оливер, которые были в «Радуге» и с которыми автор текста знаком лично… — Светлана и Оливер, значит, — медленно протягивает Волков, понимая, к чему все идет. Ему достаточно быстрого взгляда на текст, чтобы уловить знакомые цитаты — прямые фразы, некогда сказанные им самим — и даже слишком знакомые ситуации… — Да, представляешь? — Бустер так увлеченно хлопает в ладоши, что у Олега создается впечатление, будто он издевается над друзьями и специально их сюда приволок, чтобы хорошенько постебаться. — Вот мы теперь всем лагерем гадаем, кто же эти люди и почему они настолько похожи на Лили и Снейпа… Короткий взгляд на Сережу — тот все еще поглощен текстом, но очевидно, тоже улавливает ироничность ситуации, поэтому его губы расползаются в короткой смущенной улыбке. Олег вновь пробегается взглядом по тексту, не веря, что кто-то действительно написал историю о них обоих. — Я же говорил, что мы обязательно встретимся вновь, — постаревший Северус крепко сжимает ладони Лили и улыбается. — После стольких лет ты все еще любишь меня? — спрашивает девушка, смаргивая слезы. — Всегда. Всегда любил. — Ну, Юлька, — Олег отворачивается, чертыхнувшись себе под нос, — ты у меня за это ответишь… Сережа тоже больше не улыбается, когда они вместе направляются на завтрак, чтобы потребовать ответов у Пчелкиной. Они действительно находят ее уже в столовой, шушукающуюся с Лерой за одним столом — Волков довольно грозно ставит тарелку с кашей на стол, так что та противно звякает, и плюхается на стул перед девушками. Разумовский присаживается рядом и с удовольствием вгрызается в бутерброд с маслом. Олегу даже приятно, что последние три дня он ест так много. — Ну, Юль, выкладывай, что такое ты там понаписала, — как можно более сердито проговаривает, вперив в удивленную Пчелкину хмурый взгляд. Лера, сидящая рядом с ней, тут же начинает рассматривать потолок с крайне заинтересованным видом. — Что написала? — Юля хлопает ресницами. — Этот твой… как его? Фанфик! — С чего ты решил, что это я? — Да кто еще мог написать фанфик по Гарри Поттеру, подставив в него нас с Сережей? — окончательно злится Волков, стукнув по столу. Тарелка с густой кашей переворачивается, но еда ни на грамм не отлипает от посуды, намертво к ней приклеившись. — То есть ты признаешь, что видишь в тех героях себя и Сережу? — Юля, изменив тактику, чуть подается вперед и тыкает пальцем в кончик носа Олега. — В Снейпе и Лили вы видите ваш… сероволк? — Серо… чего? — Тут уже удивляется и Разумовский, чуть не подавившись бутербродом. — Сероволк. Я так называю вашу парочку. — Пчелкина объясняет это с таким видом, будто бы открывает двухлетнему ребенку, что дважды два — четыре. — Так что, эта история действительно помогла вам посмотреть на ситуацию через, скажем так, зеркало? Вы словно взглянули на свое отражение? — Да что ты несешь? — Волков закатывает глаза. — Ничего я не увидел… глупости какие! Графомания! — Между прочим, написано довольно неплохо, — комментирует Сережа, но втягивает голову в плечи под холодным взглядом Олега. — В смысле… да, Юль, давайте вы снимете это с доски? Нам бы не хотелось, чтобы кто-то узнал в героях нас двоих, потому что не хотелось бы портить впечатление о последних лагерных деньках гомофобными высказываниями окружающих… — А еще мы доверились тебе, как хорошей подруге, — палец Волкова обвиняюще касается носа Юли в ответ, — а с тобой нас вообще столько всего связывает, — палец смещается к безучастной Лере, — что от вас такие выходки — просто нож в спину! — Я же вам помочь пытаюсь, — с убеждением доказывает Юля, — шаг к принятию себя и своих отношений, пока не стало поздно… а Леру вы вообще не трогайте! — Ее лицо становится суровым. — Юленька, я и сама могу за себя постоять, — медово воркует Макарова, сжав ее ладонь. — А вы, идиоты, только что все испортили! — Чего? — Сережа офигевает уже второй раз за этот разговор. — Чего испортили? Девушки странно переглядываются. — Скажем им?.. — Ну уж нет! — Юля искренне веселится, улыбаясь каким-то общим мыслям. Олег корит себя за мысль о том, что сейчас ему хочется сжать девушку своими руками и придушить на месте. — Сами со всем разберутся! Мне даже жаль, что меня там не будет. — Дуры! — ругается Олег, за что заслуживает тычок со стороны Сережи. — Ай! Ну а ты-то чего? Не видишь, они просто издеваются над нами! — Извинись перед ними, — почему-то просит Разумовский. Олег вглядывается в его задумчивое лицо со странным выражением, и его сердце пропускает удар. «Что это с ним?» беспокоится он, вопросительно приподняв брови. — С чего это вдруг? — Пожалуйста. Его голос почти умоляющий, и эти непривычные нотки притупляют негодование Олега, по спине которого пробегает неприятный холодок. Что-то не так. Сережа наткнулся на какую-то мысль и теперь очень хочет ей поделиться, но не может сделать это в компании Пчелкиной… потому что эта идея связана с Юлей? — Извините, — все-таки бурчит он еле слышно, — но больше так не делайте. Юля не смотрит на него — она внимательно разглядывает Разумовского, но отвлекается, когда Макарова берет ее за руку. Олег подмечает эту деталь как-то совершенно по-другому, иначе, чем раньше, словно она значит что-то еще, не только их отношения, но нечто другое, очень важное, словно она является крохотным паззлом в общей картине… Он морщит лоб, но ничего не может придумать прямо сейчас. До конца завтрака они сидят в тишине, прерываемой лишь звоном ложек, потом Сережа чересчур быстро утягивает его за собой в спальню, в тайне ото всех, и даже закрывает дверь. — Ты чего? — Олег смеется и выразительно шевелит бровями. — Ненасытный. — Да погоди ты! — обрывает его Разумовский, принимаясь нервно ходить по комнате. Олег только сейчас замечает, что на нем надета футболка с принтом Нирваны — его футболка, футболка Волкова, которую Сережа взял себе и вполне замечательно ее носит. — Что-то важное… у меня была какая-то важная мысль насчет маньяка… — Маньяка? — Олег вздрагивает при воспоминании о Цветкове, и, словно откликнувшись на эти мысли, его нога начинает мелко дрожать, как после воздействия ядовитых цветов. Увлекшись друг другом, они с Сережей совсем забыли о своих подозрениях, но тревога начинает накатывать вновь. Он не хочет проживать это снова, снова сталкиваться с Цветковым и той уродливой маской зайца… Маской Зайца? — Это связано с Юлей, — отчаянно шепчет Сережа, — мне что-то не нравилось, что-то такое странное… — Юля — наш маньяк? — искренне удивляется Олег, покачнувшись. — Нет! Но она может быть в этом замешана… — Пока Сережа бормочет что-то о своих теориях, в голове Волкова выстраиваются совсем другие картины, расплетаются все нужные узелки, а крохотные паззлы наконец-то ложатся в общий рисунок. Кое-где все еще видны пробелы — но кажется, Олег сейчас ясно видит все, что ему нужно для заключения окончательного вердикта. — Понимаешь? — уточняет Разумовский в конце, и Волков машинально кивает, прослушав абсолютно все, что он сказал. — Не понимаешь, — разочаровывается Сережа, прекрасно это видя. Его брови печально складываются домиком, означая глубокую задумчивость, но Олег не успевает ее разгадать: в коридоре слышатся громкие шаги, поэтому он одними губами выговаривает: — Прячься! Им уже пару раз влетало за то, что они пропускают мастер-классы, поэтому парни ловко юркают под кровать и затихают, когда дверь распахивается и ударяется об стену. Олег зажимает себе рот на всякий случай, когда чьи-то ботинки, видные из-под кровати, начинают расхаживать по комнате, останавливаются около шкафа, замирают так на пару секунд, а потом сверху доносится бодрый голос Исаевой: — Эй, вы! Да, вы, под кроватью! Думаете, я первый раз в этом лагере что ли? Да я все ваши лазейки наизусть знаю и сто раз видела, как дети отлынивают от игр, прячась в своих комнатах. А ну, марш отсюда! Пока я Цвет… пока я не позвала еще кого-нибудь более жесткого! Олегу и Сереже приходится выползать из-под кровати с повинным, мучительно краснея, но Волков подмечает, что Исаева тоже использует Цветкова в качестве запугивания детей — видать, многие в этом лагере боятся угрюмого вожатого… хотя бояться нужно было вовсе не его. — Мне нужно к Зайцевой, — просит Олег, когда Исаева, подхватив их обоих под локти, ведет парней на улицу. Разумовский с прищуром глядит на Волкова, молча пытаясь высвободить свою руку. — Поговорить. — А она об этом знает? — спрашивает Исаева, но, взглянув на напряженное лицо Олега, пожимает плечами. — Если это что-то серьезное, то я тебя провожу… — Я пойду с вами! — мигом откликается Сережа, несколько раз кивнув. Волкову даже становится досадно, ибо он не планировал брать Разумовского с собой, но выразить свое недовольство он просто не успевает. Вожатая отводит их в корпус, находящийся напротив их жилого дома, и грозит им пальцем. — Чтоб потом мигом отправились на мастер-классы! Два дня осталось до конца смены, а вы пропускаете такие мероприятия! Исаева направляется к выходу, а Волков, покивав, оборачивается к Сереже. Почему-то при взгляде на Разумовского вся уверенность в своих теориях улетучивается. Он же ничего не может доказать. Ничего. Стрелков, пропади он пропадом, просто посмеется, а то и его самого упечет за решетку, просто потому что у него нет семьи… — Ты подождешь меня здесь? — как можно мягче просит он, приобняв Сережу. Тот хмурится — явно желал пойти вместе с Волковым — но решает не настаивать. — Все хорошо? Что ты хочешь у нее спросить? — Уточню кое-что, — уклончиво отзывается Олег, постучав в дверь. — Ничего серьезного. Из комнаты слышится громкое «войдите», поэтому Волков принимает приглашение и оставляет недоумевающего Сережу за дверью. Зайцева сидит за столом в небольшом, но уютном кабинете, чуть качаясь на кресле с колесиками туда-сюда. Олег застывает перед столом, не зная, как начать беседу, пока вожатая внимательно смотрит на него и ожидает, что он заговорит. Взгляд цепляется за ее длинные распущенные волосы, которые она больше никогда не заплетет в неудобный пучок, блестящие живые карие глаза, венок из лютиков, лежащий на столе, — надо же, как иронично… — Это вы. — Он проговаривает это негромко, вполне спокойно и отчего-то очень уверенно. — Все это время… это были вы. — Я? — Зайцева издает нервный смешок. — Олеж, ты о чем вообще? — Тот маньяк с маской зайца… ну да, это довольно забавно. — Волков подходит ближе и опирается руками на стол, чуть нависая над вожатой, с лица которой медленно сходит улыбка. — Это никогда не был Цветков, но вам хотелось, чтобы все поверили, будто это он, верно? Абьюзивный парень, возомнивший о себе так много, консервативный человек старой закалки, который не любит ничего, кроме себя и совка… Наверняка вы познакомились с ним в этом лагере, а он, как человек порядочный, сказал, что до свадьбы ни-ни, оттого и кольцо так быстро появилось? Зайцева продолжает молчать, все еще внимательно всматриваясь в лицо Олега. — Сережа не понимал, почему вы так быстро обручились и почему вообще выбрали его, но нетрудно догадаться, что Цветков умеет быть настойчивым и даже угрожать, ведь так? — Волков все еще надеется услышать хотя бы короткое «да» или увидеть мягкий кивок головы. — Приходилось ходить по струнке, подчиняться ему, а про себя мечтать, что это когда-то кончится, что больше не придется терпеть побои и его бесконечные пьянки… Может, дело в деньгах? Юля говорила, что он москвич, а для начинающей актрисы это так удобно… В глазах вожатой мелькает странная тоска — может, отголосок несбыточных мечт. — Я думаю, что дело обстояло так. В какой-то момент терпеть выходки Цветкова стало слишком невыносимо, но уговоры и просьбы не помогали — да стал бы он слушаться кого-то, кроме себя? В полицию жаловаться нельзя, потому что он имеет на них влияние, рассказать кому-то из вожатых или детей — бесполезно, значит, остается действовать жестко и радикально. — Олегу кажется, что он видит эту картину наяву, проживает все мгновения заново. — Выход один — подставить Цветкова. Похищать старших детей, которые не слушаются, чтобы свалить всю вину на человека, от которого так хочется избавиться? Умно. Очень умно. Ведь кто подумает, что в этом замешана вечно покорная и позитивная девушка, когда рядом есть сумасбродный пьяница? — Вот именно, — вдруг подает голос Зайцева. Ее лицо мертвенно-спокойное, когда она переплетает пальцы в замке и подпирает им свою голову, сосредоточено глядя на парня. — Никто бы и не подумал о такой чуши… кроме тебя. Тебя, который видел Цветкова под маской лично. — Видел, — соглашается Олег, чуть радуясь, что вожатая идет на контакт. — И даже думал, что это действительно он. Только вот лишенный сознания Игорь и тени, которые видел Сережа, как-то не клеятся. — Веришь Разумовскому? — Вожатая все еще не подает вида, что встречалась с Игорем и Сережей той ночью, лишь выгибает бровь. — Больше, чем себе самому. — Волков собирается с мыслями. — Актрисе так легко притворяться, наверное, для вас вся жизнь — эта игра на сцене… Маски, другие актеры, кульминация, занавес — построить спектакль в лагере, полном детей, совсем нетрудно. Вы знали, что мы забеспокоимся после того, как пропал Гречкин и Шурик, хорошо нам знакомый. Вы знали, что мы начнем искать ту пещеру — поэтому оставили там маску, прекрасно понимая, что мы не любим Цветкова и заподозрим его. Вы следили за нами — я не знаю, откуда вы знаете столько подробностей, но уверен, что вожатая всегда должна находиться рядом с детьми, знать, что они делают и о чем шепчутся… Идеальный план, ничего не скажешь. Но неужели, — он наклоняется к вожатой, инстинктивно подавшейся назад, — неужели ради осуществления мести какому-то абьюзеру вы действительно готовы были пожертвовать невинными людьми? — Невинными? — Зайцева скептично выгибает и вторую бровь. Она и не думает отрицать слова Олега — вежливо выслушав его теории, она не собирается скрываться. — Гречкин невинен? Шурик-гомофоб? Я всего лишь их припугнула, родной. — В ее голосе слышна едкая ирония. — Мальчики стали послушными, изменились… можно сказать, что я вершила правосудие по пути к своей цели, убивала двух зайцев одновременно. — Явно довольствуясь своей шуткой, она заправляет пряди волос за уши и жмет плечами. — Лера… С ней произошла ошибка. Я просто не знала, что она так… — Девушка почему-то осекается на полуслове, не договорив изначальную фразу. Волков оторопело приоткрывает рот. — После нее не было ни одной жертвы, чтобы не ошибиться снова… Был только ты. Как ты сам сказал? Кульминация. Занавес. А всего лишь-то надо было напоить Цветкова и отдать прямиком в ваши руки. — Вы… вы не планировали остановиться на трех жертвах и были готовы зайти дальше, если бы мы не догадались? — Конечно нет. — Зайцева забавляется ситуацией. Ее лицо выглядит почти так же, как обычно, только появляются слегка жесткие черты. Действительно хорошая актриса. — Я не думала, что вы вообще окажетесь под боком, рассчитывала подкидывать улики полиции… но они оказались тупее шестнадцатилетки. Пришлось импровизировать. — Мне семнадцать, — на автомате выдает Волков. — Тем более, — ничуть не смущается Зайцева, — ты в этом лагере последний год, получается? Даже жаль, что тебе пришлось это испытать. — Ее личико чуть мрачнеет. — Не думай, что я какая-то психопатка, мне не доставляет удовольствия пытать людей. — Значит, после поимки Цветкова все кончилось, потому что ваш план был выполнен? — Олег не верит в то, что это происходит. Девушка кивает. — И Сережу твоего я трогать не собиралась. Видишь? — Она поднимает руки, словно показывая свою безоружность. — Мои помыслы чисты. — Чисты?! — В груди Волкова вскипает праведный гнев. — Значит, ничего страшного, что о них узнают все остальные? Я обо всем расскажу, — цедит он, хлопнув по столу, — все узнают о том, что вы сотворили. — Я просто хотела ЖИТЬ! — неожиданно взрывается Зайцева, вскочив на ноги. — Я хотела быть свободной, жить для себя, наслаждаясь каждым мгновением, а не потакать желаниям этого урода! Что плохого в том, что его посадили, а? Может быть, он для тебя невиновен?! Олег делает шажочек назад, покачнувшись. Ему противно от того, что вожатая так права. Цветков заслуживает того, что получил. Он заслужил сидеть за решеткой. А заслужила ли этого Зайцева? Мир никогда не делится на черное и белое — в нем слишком много серой морали… — И у тебя нет никаких улик, указывающих на меня. — Вожатая, успокоившись, садится на место и вновь становится хладнокровной. — Зато у тех идиотов-полицейских полно деталей, ведущих к Цветкову. Волков стискивает зубы, молча соглашаясь с ее словами. Он думает о выборе, но есть ли этот выбор у него на самом деле? — Значит, больше никаких похищений? Никогда? Вы больше никого не тронете? — дрожащим голосом спрашивает он. Зайцева полушутливо отдает ему честь. — Честное пионерское, дорогой. Я люблю детей и не стану над ними издеваться, как это делал мой бывший жених. Наслаждайся остатком смены! — кричит уже ему вслед, когда Волков вылетает из комнаты и хлопает дверью. Его щеки пылают, пылает и сердце в груди, готовое разорваться на тысячу осколков. Так невыносимо противно от себя, за то, что он действительно готов поверить в слова этой лгуньи, готов закрыть глаза на все, что происходило, готов не бороться за правду до конца и уступить… — Эй! — Сережа возмущенно хватает его за руку, остановив парня, готового убежать далеко-далеко. — Как все прошло? Олег поднимает взгляд на обеспокоенного Разумовского, и почему-то у него создается ощущение, будто тот подслушал весь их разговор, но не подает виду. «Как же мне с ним повезло», неожиданно задумывается он, разглядывая бледное лицо с легкими веснушками на щеках. «А вот Зайцевой нет… она, наверное, тоже хотела найти себе пару в лагере, человека, который будет любить ее всю жизнь…» Становится очень тоскливо, поэтому Волков молча притягивает Сережу к себе и обнимает его, постепенно успокаиваясь. Тот вздрагивает, но охотно отвечает на объятья. — Все нормально? — Олегу кажется, будто Разумовский буквально упрашивает его признаться в произошедшем. «Извини, Сереж», думает он, только покрепче стиснув его своими руками. «Лучше я вновь оставлю что-то в тайне от тебя». — Как думаешь, Исаева вновь будет проверять комнаты, если мы вернемся к тебе в спальню? — шутит он, чтобы разрядить обстановку и перевести тему. Сережа фыркает. — А ты хочешь… м-м-м, вновь остаться наедине? — Его губы как бы невзначай касаются мочки уха Волкова. Тот сглатывает. — Как можно больше и чаще. Когда они вприпрыжку спешат в свой корпус, Олег думает о том, что главное — все сейчас осталось позади. Сереже ничего не угрожает. Никому из детей не угрожает. Значит… с ситуацией как-то можно смириться. На время. Точно не навсегда. Он даже и не догадывается, что Разумовский тоже не рассказывает о своих предположениях.