Некоторая надежда на спасение

Под подошвами гадко чавкает. Валяющееся у стены шмотье похоже на мокрые тряпки. В детдомовских классах доску вытирали окончательно убитой одеждой. Если взять тряпку да развернуть, можно было увидеть что-нибудь интересное: майку там или юбку. Какой-то пацан утверждал, что обнаружил таким образом безразмерный, советский еще лифчик, но наверняка врал. Олег смотрит на Птицу: тот лежит мордой вниз и хлюпает – не то всхлипывает, не то дышит в лужу. – Не слишком мы круто? – заботливо спрашивает Костик. Олег пожимает плечами. – Оклемается. – Волк, – зовет Шура уже от дверей, – если мы больше не нужны, может, сгоняем в магаз? Бухлишка купим. – Ага, – рассеянно откликается Олег. – Купи еще чего-нибудь такого… сладкого. И мягкого. – На недоуменный взгляд Шуры он с досадой поясняет: – Ну блин, творожного. – Творожного, – глубокомысленно повторяет Шура и исчезает за дверью. За ним тянутся остальные. – Срок годности проверить не забудь! – эти слова прилетают уже в захлопнувшуюся дверь. Ну и ладно. – Эй, кур ощипанный, ты живой? – Олег осторожно пихает Птицу в плечо носком берца. Птица не шевелится. Чертыхнувшись, Олег за цепочку наручников с натугой выволакивает его в середину комнаты и обливает остатками воды. Птица дергается, с шипением втягивает в себя воздух и трясется-трясется-трясется, как желе в мультиках про Тома и Джерри. Олег сбрасывает на него свою куртку и терпеливо ждет: какие сейчас разговоры – того и гляди язык откусит. – Ну? – пробует он через минуту. – Нормально полежали и помолчали? Теперь я могу поговорить с Сергеем? Птица шатко приподнимается на локтях, судорожно хихикает и выдает в три приема: – Тебе вообще… Сереженьку… не жалко? Олег опускается на корточки, берет его за щеки и заставляет запрокинуть голову. У Птицы тонкие медно-рыжие пряди облепливают мокрое лицо. У Птицы красные припухшие глаза и красные искусанные губы. Олег перехватывает его под подбородок и за шею. Под ладонью бешено ходит кадык. – Жалко знаешь где? У пчелки. В том самом месте, куда я тебе запихну эту штуку, – Олег кивает на шокер на продавленном стуле в углу, и Птица щурится, как кот, которому в морду тычут обоссанный тапок, – если ты сейчас же не уступишь место Сергею. Несколько напряженных секунд Птица сверлит его ненавидящим взглядом. Потом выплевывает: «Подавись» – буквально выплевывает, у Олега между пальцев течет слюна – закатывает глаза и обмякает так резко, что Олег не удерживает его голову на весу и едва успевает поймать снова, прежде чем Птица с размаху впишется носом в грязноватую плитку. Держать тяжело – Олег аккуратно опускает его на пол, неуверенно встает на ноги и ждет, что будет дальше. Полдесятка секунд спустя на Олега, приподнявшись и неловко запрокинув голову, смотрит Сережа. Глаза у него почти такие же бешеные, как в больничной палате, но он не орет, а выдыхает: – Олег? Олег не знает, как ответить. Кивнуть? Улыбнуться? Сесть и обнять? Он так теряется, что не делает ничего вообще – просто стоит, как истукан, и таращится сверху вниз. Сережа упирается лбом ему в ботинок и срывается на тоненький, на одной ноте скулеж. *** За окном темнеет. На тумбочке ярко горит лампа. Когда Олег буквально на себе притащил Сережу из душевой в одну из наиболее уцелевших комнат, тот самозабвенно прорыдал минут двадцать и отрубился. Спал беспокойно, ворочался и всхлипывал, но продрых несколько часов и проснулся вполне вменяемым. Теперь он сидит на одном конце кровати в коконе из синих армейских одеял и гипнотизирует взглядом сразу четыре открытых стаканчика на приспособленной под поднос широкой доске. Олег сидит на другом конце кровати, ладонями греет Сережины холодные ступни и пытается вспомнить, нет ли у кого с собой химической грелки или хотя бы пары целых пластиковых бутылок. Сережа то вертит в пальцах ложку, то нервно потирает красные следы на запястьях. Пока он спал, волосы высохли, и теперь на голове такой взрыв на макаронной фабрике, что нарочно не придумаешь. – Извини, – Олег указывает подбородком на его руки. – Твой страус вздумал повые… выступать, пришлось прижать. Сильно болит? *** – …сильно болит? Сложно поверить, что этот почти незнакомый лохматый мужик с диковатыми голубыми глазами и есть Олег. Сергей успел привыкнуть к ненастоящему Олегу, холеному и неизменно спокойному (ну да, когда он не орал тебе в лицо, заткнись, ладно?), застегнутому по самое горло и с бородой волосок к волоску. Этот Олег растрепанный, на лице и шее сохранились остатки загара, одет во что-то темное военное, но под футболку уходит до боли знакомый черный шнурок. Проследив его взгляд, Олег вытаскивает из-под ворота кулон. Волчья голова, переходящая в волчий же клык. Хоть здесь ничего не изменилось. Вопрос Олега догоняет Сергея с порядочным опозданием. Сильно ли болит? Что именно? Потому что болит вообще всё, но ничего особенно сильно. Приходить в себя, понимая, что какой-то пипец не то случился, не то грядет, Сергею не впервой. В прошлый раз он рывком вернулся в сознание от ярких вспышек и неуклюже поворачивался в нужные стороны под прицелом объектива, лихорадочно соображая, почему все тело ломит, а лицо щиплет и горит так, что хоть плачь. То, что Птица открылся и дернул на себя одеяло, он помнил. Что было после этого – нет. И слава богу, наверное. Птица потом вытянул из него всю душу, жалуясь, как Игорь швырял его по-всякому, бил пожарным шлангом и чуть было не выкинул в окно. Птица строил подробные планы мести. Сценарии при этом он выдавал такие изощренные, что осуществить их на практике было бы крайне затруднительно, а вот продать на фильм или комиксы – запросто. Мстить майору Грому Сергею совершенно не за что. Следовало бы напротив – извиниться. – Прошло… почти три года? – медленно спрашивает он. – Почему… Почему так долго? Не прозвучит ли это наездом? В конце концов, Олег сидел, наверное, в каких-то еб… захолустьях по горячим точкам, но как только узнал… – Я услышал, что тебя задержали, в прямом эфире, – говорит Олег. Что-то не складывается. Получается, он знал с самого начала? Но почему же тогда?.. – Я сразу же сорвался в Питер, – говорит Олег. – Но я не собирался тебя вытаскивать. Сергей его прекрасно слышит, однако все равно переспрашивает: – Что? – Я не собирался тебя вытаскивать, – без нужды повторяет Олег. Сергей отрывает взгляд от содержимого стаканчиков и смотрит в совершенно бесстрастное лицо. – Но… – Ты был на своем месте, – безжалостно поясняет Олег. – Именно там, где тебе полагалось находиться в твоем состоянии. Но недавно мой осведомитель, одна из старших медсестер, сообщила, что доктор Рубинштейн отчаялся найти в тебе что-то необычное, а потому собирается объявить тебя здоровым. – И меня… – И тебя отправили бы в тюрьму, Сереж, – подтверждает Олег. – Вот этого я допустить уже не мог. Больница – ладно, но в тюрьме ты точно не жилец. Поэтому ты здесь. – Я здесь, – болванчиком повторяет Сергей. – И что дальше? – Дальше? – Олег растерянно хмурится, но потом дергает плечами, в последний раз сжимает горячими пальцами его ступни и начинает выбираться из кровати. – Дальше видно будет. А пока жуй свой творог, окей? Олег уходит. Сергей сверлит взглядом стаканчики. Это не творог, а пудинг – шоколадный, ванильный, карамельный и вишневый. В больнице кормили совсем неплохо. А уж если вспомнить, какую дрянь иногда давали в детдомовской столовой, то и вовсе шикарно. Пациентам полагались даже фрукты и какие-то булочки-печеньки. Но чуть ли не больше, чем по Интернету, Сергей тосковал по снекам и газировке. Впрочем, приставленный к нему санитар иногда разрешал заглянуть в свой телефон – под строгим присмотром, разумеется. А время от времени Сергей, возвращаясь в палату, обнаруживал на тумбочке перелитый в пластиковые стаканы лимонад и горсть дешевых шоколадных батончиков. Обертки шоколадок почему-то пахли жареным тестом и курицей. – Никто на ваши передачки не покушается, – сочла нужным пояснить медсестра, как-то раз заметив, как он с озадаченным видом обнюхивает шоколад. – Но скоропортящееся – нельзя. Перед майором Громом Сергею следовало бы извиниться. И рассыпаться в благодарностях заодно. За окном совсем темно, но лампа светит тепло и уютно. Сергей начинает по очереди ковырять ложкой пудинги, отъедая от каждого понемножку. Шоколадный, ванильный, карамельный, вишневый. А Олег не собирался его вытаскивать. Шоколадный, ванильный, карамельный, вишневый.