Некоторая надежда на спасение

Оправившись от небольшого шока, Сергей помогает по мере сил. Объединенными усилиями они оттаскивают Игоря в гостиную. В бессознательном состоянии тот, кажется, весит втрое больше, чем должен бы, и Сергей уже не в первый раз задается вопросом, как Птица в свое время умудрился в одиночку транспортировать его из офиса на крышу казино. Этот секрет Птица хранит ревностно, как дворцовая стража Тауэра – королевские драгоценности Великобритании. Сергей только чувствует отголоски его эмоций – самодовольство и досаду: эх, какой план провалился, какой план! Олег приносит раритетный кованый стул с мягким сиденьем. Спинка и ножки выглядят изящными, почти хрупкими, но Олег, повертев стул так и эдак, с удовлетворением замечает, что к нему хоть слона привязывай. – Лады, Сереж, дальше я сам. – Он, нахмурившись, сверлит Игоря взглядом и теребит бороду: наверное, вспоминает, где лежит веревка. А она точно где-то лежит, можно не сомневаться. – Ты иди пока зубы почисти и все такое. Сергей выходит из комнаты с некоторым облегчением. Смотреть на безжизненно валяющегося на полу Игоря тревожно: вспоминаются наполненные отчаянием и алым безумием мгновения, когда он баюкал на коленях тяжелую разбитую голову и верил, что собственноручно убил одного из немногих людей, к которым испытывал искреннюю симпатию. Эти воспоминания едва потускнели со временем и не раз возвращались в кошмарах в больнице. Просыпаясь, Сергей думал о пахнущих выпечкой обертках от шоколадок и радовался, что Игорь жив. Пусть именно из-за Игоря он там и оказался. А Игоря мы убьем, – мстительно клекотал Птица. – Но не сразу, пусть помучается хорошенько. Вот, слушай, что мы сделаем… Кстати, о птичках. Птица снова беспокоится, когда Сергей забирается под душ. Он молчит, но по эху эмоций и картинкам в голове, нечетким, как полузабытые воспоминания, Сергей догадывается, что первая встреча с Олегом произвела на него неизгладимое впечатление. Сергею тоже досталось: вспомнить хотя бы ту жуткую псину, оскалившуюся ему в лицо, или резкий до тошноты кувырок в действительность, встретившую его ледяным мокрым полом, наручниками на саднящих запястьях и тяжелой слабостью в ноющих мышцах. Но хотя бы самое худшее – что бы там ни было – пришлось на долю Птицы. Так ему и надо. Это и твое тело тоже, – угрюмо напоминает Птица. Сергею плевать. Он оправился быстро, а вот Птица до сих пор гоняет эмоции по кругу: беспомощная злость сменяется животной паникой, потом – истерическим раздражением от того, что даже в такой ситуации его не воспринимают всерьез, считают чересчур надоедливым котенком, которого нужно заиграть, пока не выбьется из сил и не уснет в позе «недопереполз», а в завершение наваливается тупое безразличие. Букет, несомненно, любопытный, но Сергей не собирается там копаться. Эти эмоции не особенно беспокоят: они в нем, но не его. Олежку мы тоже убьем, – мстительно добавляет Птица. – Пока он нам не мешает, но потом… Сергей решительно выбирается из душевой кабинки. Может, теперь Птица угомонится. Птица, однако, на этот раз не успокаивается. Наоборот. *** Олег хлопочет на кухне – ставит чайник, выкладывает на ломтики хлеба измельченные куски консервированного тунца и листья салата. В ванной перестает бежать вода, хлопает дверь. В гостиной все еще тихо. Он отправит Сережу завтракать, а сам пока побеседует с майором Громом. Нежно. Чтобы не портить Сереже настроение и аппетит. Олег отстраненно размышляет, куда бы сегодня спрятать банку «Нутеллы». Он уже усвоил, что в противном случае Сережа будет норовить лезть в нее ложкой вместо всех приемов пищи. То, что он за минувшие годы не заработал гастрит или что похуже, это просто чудо какое-то. Пока в кастрюльке греется молоко, Олег вытряхивает из коробочек утреннюю дозу таблеток (давно бы таблетницу купить, да все руки никак не доходят), выкладывает шприц, ампулу и спиртовые салфетки. Помешивая размокшие овсяные хлопья, он снова прислушивается. В гостиной начинается какая-то движуха. Вяленькая такая движуха, едва слышная. Должно быть, майор Гром наконец-то очухался и не оценил гостеприимство. Олег мешает кашу. За стул и узлы он спокоен. Через минуту из гостиной слышится разговор шепотом. Слов не разобрать, но по интонациям – насколько могут быть интонации у шепота – на светскую беседу не очень похоже. Что, если Сережа решил в знак благодарности за шоколадки (как трогательно, блин!) устроить Грому побег? Впрочем, до входной двери без того, чтобы пройти мимо кухни, не доберешься, так что это вряд ли. Олег поглядывает на часы и прислушивается. Овсянка будет готова через три минуты. Шепот тем временем становится все напряженнее и громче, пока не делается каким-то истеричным. – Волков! Олег подскакивает от неожиданности, звякнув ложкой по краю кастрюльки. – Ну? – громко отзывается он. – Иди сюда, мать твою! – Минутку, – мстительно отзывается Олег. – У меня каша на плите. На пару секунд воцаряется озадаченная тишина. Очевидно, Гром переваривает его заявление. Сережа смеется. Хихикает даже, приглушенно и злорадно. – Волков! – снова орет Гром. – К чертям кашу! Иди сюда и убери от меня этого бешеного! Олег выключает газ, хватает из холодильника пол-литровую бутылку воды, сгребает лекарства и спешит в гостиную. Не из-за Грома, просто хихиканье это – оно на смех Сережи совсем не походит. Вывод напрашивается только один. В гостиной его встречает картина маслом: расхристанный Гром с плохо скрываемой паникой в глазах, а у него между колен – Сережа в давешнем черном халате, спущенном с плеч. Сережа оборачивается на звук шагов и фальшиво приветливо скалится. То есть, не Сережа, конечно. У Птицы мокрые яркие губы, у Грома между полами расстегнутой рубашки поджарый живот влажно блестит. В том, что тут творилось пару секунд назад, сомневаться не приходится. Олег шагает от двери вбок, сгружает все принесенное на тумбу и опускается в кресло. В конце концов, пока ничего ужасного не случилось. Ситуация даже забавная. Ну, не для Грома, естественно. Интересно, Птица реально такой озабоченный или у него своеобразные представления о том, как должен вести себя злодей? Гром неверяще таращится на него. – Ты что сел? Может, отцепишь от меня этого… этого… – Не могу, – Олег улыбается уголком рта. – Я маленький и слабый, ты же сам сказал. Секунду Гром хлопает глазами, потом морщится. – Я этого не говорил. Я просто сказал, что… – Что тебе надо? – спрашивает Олег. Без нужды, вообще-то, спрашивает. Он и сам знает. Чумного Доктора умыкнули из Чумного форта, что есть нехорошо и не по правилам. Майор Гром рыл и копал, рыл и копал, а как докопался – примчался наводить порядок и справедливость. В одиночку и без оружия, конечно. Да как он вообще с такими рабочими методами до лет своих дожил? Дуракам везет, не иначе. Птица, уложив подбородок на бедро Грому, внимает их разговору с преувеличенным интересом. Гром нервно косится на него. – Перетереть кое-что. Но сначала убери нафиг Разумовского. Птица поворачивается к нему с оскорбленным видом. – Как же так, Игорек? Я думал, вы с Сережей друзья, а ты – «убери Разумовского». – Завтрак готов, – сообщает Олег. Птица смотрит на него, склонив голову совсем по-птичьи, и поджимает губы. – Ты сейчас серьезно пытаешься меня отвлечь, как трехлетнего ребенка, Олежа? Ну да. Но попробовать-то стоило. Впрочем, можно применить и более тяжелую артиллерию. – У меня есть и другие методы убеждения, если помнишь. Птица мрачнеет, поднимается на ноги – халат немедленно сползает до самого пояса – и дефилирует, иначе не скажешь, за дверь, даже не взглянув в сторону Олега. – Каша на плите, – напоминает Олег вслед. Черт, он так и не успел спрятать «Нутеллу». Вздохнув, он снова обращает внимание на Грома. Тот смотрит, скептически хмурясь, но с некоторым уважением замечает: – Ловко. Не успевает Олег открыть рот, как Птица возвращается. В каждой руке у него по бутерброду. Он усаживается у ног Грома и с завидной скоростью заглатывает принесенное. – А каша? – безнадежно спрашивает Олег. – Потом в микроволновке разогрею, – отмахивается Птица. – Не хочу пропускать веселье. Ага, счас. Разогревать овсянку в микроволновке – это отдельный вид извращения, почище приставаний к привязанным к стульям майорам полиции. – У вас тут, вижу, совет да любовь, – ворчит Гром. Вид у него ошарашенный. Не то все еще от Птицыного горячего – и мокрого – приветствия, не то от факта, что Сереже кто-то готовит кашу. – О да, любовь, – ершится Птица. – Отпиздили Сереженьку вчетвером. Вот это я понимаю любовь! – Во-первых, не Сережу, а тебя, – поправляет Олег. – Во-вторых, если бы мы тебя всерьез, как ты изящно выразился, отпиздили вчетвером, ты бы сейчас в реанимации лежал, а то и в могилке. А что у тебя болит? Ушибленное самолюбие? Птица смотрит на него так злобно, что становится ясно: этот ушибленному самолюбию предпочел бы ушибленную селезенку. Впрочем, Птица предпочитает не развивать тему и меняет тон – нежно обнимает Грома за ногу и мечтательно говорит: – Олеж, а давай его убьем. – Ради разнообразия дельное предложение. На самом деле Олег предпочел бы обойтись без крайностей, но не отказывает себе в удовольствии подразнить майора Грома. Тот, однако, сидит с мордой кирпичом и едва заметно дергает коленом. Не то нервничает, не то примеривается отпихнуть Птицу. – В Саду Грешников, – с придыханием добавляет Птица. – В чем? – хором спрашивают Олег и Гром. Птица с воодушевлением принимается разъяснять подробности плана. План красочный, как радужная бензиновая пленка на луже, и шизофренией уже не попахивает, а прямо-таки шмонит. Состоит он в том, чтобы спрятать куда-нибудь Грома до поры до времени – «Или вообще отпустить, а потом снова поймать, раз он сам на ловца бежит, да, Игорек?» – и выстроить эдакую полосу препятствий в духе лабиринта с ловушками: растяжки, стрелы, колья, ямы со змеями, крысы, дрессированные вороны и вот это все. А потом выпустить туда Грома, голого и обколотого смертельной дозой галлюциногенного анальгетика, чтобы тот попытался символически побороть три греха современного общества, получить три ключа и раздобыть противоядие. Что у него, разумеется, на каком-то этапе да не выйдет. Когда Птица заканчивает, несколько мгновений в комнате царит тишина. Потом Гром откашливается. – Ты совсем кукухой поехал или прикидываешься? А, ну да… Птица бросает на него негодующий взгляд, но философски пожимает плечами. – Мне не нравится твоя реакция, но, учитывая твою предстоящую роль во всем этом, она не удивляет. Олеж, ты что думаешь? Олег думает: «Пиздец-пиздец-пиздец, в какую черную дыру все эти лекарства проваливаются?», но вслух деловито отвечает: – Ты счета свои разблокировал? Участок купить надо. Марсово поле подойдет? Хотя оно слишком открытое. Что насчет Летнего сада? Там и лабиринты есть почти готовые. А ловушки можно в скульптурах и фонтанах установить. Целых три секунды Птица, судя по всему, всерьез размышляет, во сколько обойдется покупка Летнего сада и окрестностей. Потом до него доходит. Он отлипает от Игоря, набирает в грудь воздуху и… – Сергею пора пить таблетки, – ледяным тоном сообщает Олег. Птица шумно выдыхает. – Так что уступай ему место, а сам пока можешь обдумать свой сценарий в деталях. Загонишь потом издательству комиксов или кинокомпании – озолотишься. Птица складывает руки на груди и нахохливается. При других обстоятельствах это могло бы выглядеть даже мило. – А если нет? Слова звучат без огонька. Птица прекрасно понимает, кто тут диктует условия, но окончательно забросить дурную упертость не желает. Олег невольно видит в нем детдомовского Сережу. Но Сережа хотя бы собачек и кошечек защищал, а Птица дрыгает лапками просто потому, что, в принципе, только это ему и остается. – А если нет, то я развяжу майора Грома, и мы вдвоем проверим, на сколько тебя хватит без огнеметов, – резко отвечает Олег и чувствует удивленный взгляд Грома. Никого развязывать он, естественно, не собирается. Справится и сам. Он когда-то учил Сережу драться, но едва ли тот оттачивал бойцовские навыки в психушке. Впрочем, Олег на девяносто девять с половиной процентов уверен, что нарываться на драку Птица не станет. Он и не нарывается – вздрагивает, жмурится, заваливается было назад, но тут же упирается ладонями в ковер и садится прямо. Озадаченно моргает на Грома и лихорадочно натягивает халат на плечи. – Игорь! Здравствуй. Давно не виделись. С-спасибо, что навещал… в смысле, приносил… за газировку и шоколад. И за шаверму тоже, там ведь еще и шаверма была, да? Но ее, кажется, выкидывали или сами ели, потому что скоропортящееся запрещено… – тут Сережа, видно, понимает, что частит, откашливается и неловко, но отчетливо добавляет: – Прости за бутылку. Я испугался. Гром фыркает и подбородком указывает на расстегнутую рубашку. – А вот за это не хочешь извиниться? Сережа снова моргает, делает какие-то выводы и начинает неуклонно заливаться краской. – А за это пусть перед тобой долбодятел извиняется, – приходит на помощь Олег. – Сереж, ты съел два бутерброда. Будешь еще? Или овсяную кашу? Сережа мотает головой и поднимается с пола. Его взгляд бегает по всей комнате – лишь бы не смотреть на Грома – и, естественно, натыкается на лекарства. Без лишнего напоминания он глотает таблетки и осушает бутылку воды. Движения поспешные и неловкие – вода из уголков рта тонкими струйками бежит по щекам. – Не подавись, – ворчит Олег, глядя, как ходит кадык. Уронив пустую бутылку на тумбочку, – бутылка скатывается с края, но никто ее не подбирает – Сережа быстро открывает рот и поднимает язык, вслед за чем хватает шприц и ампулу и стремительно выходит в коридор. Олег выскакивает следом, прихватив забытые салфетки. Сережа резко вошел в модус белки-истерички, так что ампуле и лекарству в ней светит вполне реальная угроза достаться полу. Когда Сережа нервничает или психует, мелкая и крупная моторика страдают у него примерно одинаково. – Успокойся, – шепчет Олег, заставляя его выгрузить все на тумбочку. – Ты совершенно ничего ему не сделал. Он же теперь в курсе о Птице, так? И с понятием, вроде, мужик. Съедите по шавухе и помиритесь. Он врет. Врет, врет и еще раз врет. Нельзя подпускать Грома к Сереже: этот идейный мент Сережу на раз-два упечет в колонию строгого режима. Психушка, тюрьма – какая ему разница, куда передачки носить. Нельзя подпускать Птицу к Грому: пусть Птица явно не сумеет осуществить свои болезненные фантазии, зато может попытаться, и при любом исходе будут неприятности. Сережа в ответ только с силой шмыгает носом, отчего покачиваются прядки у лица, и угрюмо вылезает из халата. Олег моет руки, приносит чистую тарелку вместо подноса, включает свет, снова моет руки и делает укол тут же, за дверью. – Ай, – мрачно и без особых эмоций говорит Сережа. Олег не видит его лицо, но знает, что он стоически таращится в стену напротив, и сочувственным тоном предлагает: – Хочешь, йодную сетку нарисую? – Как-нибудь в следующий раз. – Сережа набрасывает халат на плечи, как плед, и бредет в спальню. – Я пойду посплю еще. – Олег уже собирается вернуться в гостиную, когда он окликает снова: – Олег, не убивай его. Пожалуйста. – Я и не собирался, – снова врет Олег. Врет не потому, что на самом деле собирается убить Грома. Им по-прежнему предстоит разговор, и всё станет ясно по итогам, так сказать, собеседования. – Йодную сетку? – с приподнятыми бровями интересуется Гром, когда Олег снова опускается в кресло. – Тебя эта часть правда больше волнует, чем та, где мы решали, оставлять тебя в живых или нет? Гром мрачнеет. Неизвестно, поверил ли словам Олега Сережа, но Гром явно не поверил. – Вы что, серьезно избили Сер… Птицу вчетвером? – неожиданно спрашивает он. – Нет, – на автомате выпаливает Олег. – Да. Бля… Да не избивали мы его. Припугнули немного, сыграли в «Горячую картошку», водичкой полили пыл охладить и все такое. Я с Серегой хотел поговорить, а этот баклан с места в карьер начал наезжать и «факами» разбрасываться, ну и… Зато теперь как шелковый. Ну, не то чтобы шелковый, но общаться можно, – Олег понимает, что оправдывается, и переходит в наступление. – А сам-то? Что-то я такое слышал про пожарный шланг и пробитые стены. – Ну так на тебя он лез с «факами», а на меня в костюме Бэтмена с огнеметами, есть разница, да? – немедленно ощетинивается Гром, но потом сдувается. – Ладно, сам хорош, знаю. Просто жалко Сергея. Неплохой, вроде, парень. Не виноват, что у него кукушечка улетела. Опять куда-то не туда разговор зашел. Они, вроде, собирались обсуждать возможности мирного сосуществования, а не Сережу жалеть хором. – Жалко у пчелки в попке, – грубовато отвечает Олег: Гром аж вскидывает голову на резкую перемену тона. – Мы, как бы, не на Сережиных поминках. Я разберусь. Давай ближе к делу. *** – Сереж, ты спишь? На улице уже светло, но шторы задернуты и в спальне царит полумрак. Сережа, конечно, не спит, а сидит с ноутом, укутавшись в плед. Олег приземляется в давешнее кресло и старательно выскребает из кастрюльки остывшую кашу. Овсянка даже холодная неплоха. Свои бы таблетки принять не забыть. – Ушел? – спрашивает Сережа, дождавшись, пока он закончит есть. – Ушел, – соглашается Олег. – Пообещал, что, если не запылают Великие петербургские пожары, цепляться к нам не будет. Это хорошая новость. – А плохая? – ровно спрашивает Сережа под дробный перестук клавиш. – Я ему не верю. Думаю, нам лучше уехать из страны. После недолгого молчания Сережа вздыхает. – Разумная идея. Я вывел деньги с пары счетов, так что можно ни в чем себе не отказывать. – И купить замок в Италии? – Олег ляпает первое, что пришло в голову. Главным образом потому, что внезапно представляет, как Птица все-таки приобретает Летний сад, чтобы превратить его в Сад Грешников. Место, правда, не самое подходящее. – Если хочешь? – слегка озадаченно отзывается Сережа. Он даже перестает печатать от неожиданности. – Нет, это я так, – отмахивается Олег. – Замок – это лишнее, что ты. Но в Италии я бы пожил. В Венеции, там, или Флоренции. Если честно, дело просто-напросто в том, что эти города – все, что ему сходу припоминается, кроме Рима. Перестук клавиш возобновляется. – Венеция, – говорит Сережа. – Отличный выбор.