Только не говори

      На полутемной тихой улице крики ментов звучали особенно громко. Они с Серегой еле оторвались от них, пробежав прямо по оживленной автомагистрали, но здесь – здесь им негде было спрятаться. Серега ноюще бубнил чуть позади, сипло, надрывно, задыхаясь: наверное, он опять раздавал нужные и полезные советы, как лучше всего спрятаться, или сетовал о том, что он, как обычно, предупреждал; Олег, честно признаться, плохо его слышал. Он вбежал в этот переулок, толком не думая – и теперь загнал их обоих на узкую, прямую улицу, где помои мешались с лужами и лужи скрывали глубокие впадины и щели; у Сереги была удивительная способность отыскивать ногами их все. Менты приближались. Олег дернулся и свернул направо, но Серега вдруг встал, как столб – не сдвинуть. — Там тупик, — пробормотал он. — Да все норм будет, не ссы, — откликнулся Олег. На самом деле тупик — это даже хорошо, про себя решил он. Так хотя бы Серега успеет убежать. Короткая передышка позволила Разуму отдышаться, но приблизила появление ментов. Олег бежал: улица без фонарей освещалась только окнами жителей, но и в таком скудном свете Волк отчетливо разглядел высокую, бетонную стену, изрисованную стараниями местных Пикассо. И снова, как всегда в тех случаях, когда Разумовский приходил к безошибочному заключению, которое другим представлялась лишь удачной догадкой — и снова Олега наполнило до краев то бессильное, злое восхищение, которое не каждому, ой, далеко не каждому дано было изведать. Олег без вопросов схватил тощего Серегу за ребра и подтянул наверх. Тот схватился за край стены и принялся тяжело карабкаться, Олег поддерживал его руками за задницу: повезло все-таки, что Серега — не девчонка. Из-за поворота показались менты; Олег криво улыбнулся перепуганному Разуму. Он заранее предвкушал, что с босяком из сиротского приюта сделают заебавшиеся носиться по грязным улицам мусора, и одновременно радовался, что достанется ему одному. Для такого Серега был… нет, не нежным. Просто непредназначенным. Но вместо того, чтобы сбежать, как нормальный человек, Серега протягивает тощие, костлявые руки вниз и цепляется носками ботинок за край стены. — Хватайся, — тихим, низким голосом велит Разумовский, сверкая глазами. — Хватайся, или клянусь — спрыгну обратно. Кому-то эта угроза могла бы показаться смешной — прыгай и прыгай, мне-то какое дело, в компании повеселей — но оба они знают, что, да, угроза страшная. Олег вцепляется в Серегину руку, глядя глаза в глаза, и вот оно снова — бессильное, безнадежное и злое. Неназываемое. *** Олег лежит, неподвижный, бледный — и Разумовскому страшно. Страшно смотреть на него, страшно смотреть на медсестру, которая бестрепетно и профессионально нагло приближается к постели больного (умирающего?), проверяет капельницу, датчики, что-то подкручивает, что-то подтягивает, что-то поправляет. Нет-нет-нет, он не умирает, не умирает, хотя врачи долго сражались за его жизнь. Но он какое-то время был мертв — напоминает себе Разумовский, потому что должен был помнить — он ушел в асистолию. И мог не вернуться. Одна из пуль задела нижнюю полую вену. И это была не случайность. Расчет. Ему было так важно — важно показать, что он справедлив и благороден. Мой волк едва не загрыз твою собачонку до смерти, Дубин стоял на краю жизни и смерти. Наказать своего волка в ответ — разве не честно? Разве не разумно? Его рассудок и впрямь прояснился, обострился до состояния утраты с реальностью, до разрыва с собственным сердцем. Месть, месть, месть — пульсировало в голове у Разумовского безостановочным набатом: так голод пульсирует в жилах охотничьей птицы, которая видит перед собой лишь добычу — и не способна осознать, что терновые ветви ранят ее крылья. Он опускается на стульчик для посетителей в углу комнаты, обходя по стеночке постель Волкова. Медсестра что-то говорит, но Сережа не слышит: в его голове вата и непрекращающийся, монотонный гул die Hochzeit Вагнера. Женщина подходит, треплет его за плечо. Разумовский обращает к ней безучастное лицо. — Вам нужна помощь? — спрашивает она. На носу у медсестры уродливая бородавка, в левом карем глазу есть 1\12 доля голубого — видимо, родилась прежде срока, кожу иссекли крупные поры. Разумовскому невыносимо на нее смотреть, и он отводит взгляд, что-то отрицательно промычав. — Ваш брат отходит от наркоза. Утром он уже полностью очнется. Разумовский кивает, и женщина уходит, закрывая двери. И тогда Сережа утыкается лицом в ладони и мычит то, что так отчаянно и стыдно рвется из него наружу — те слова, которые Волков никогда не должен услышать. — Я не хотел! Я просто… просто… *** Просто оказался не готов к последствиям. До колонии он добрался точно таким, каким был, и первое время его поражала повседневность обстановки. Телевизор, нарды, ковры, сальные кресла, маленькая библиотека с истертым до дыр «Преступлением и наказанием» — в подернутом плесенью сиротском приюте было значительно хуже. В свободные часы Сережа только и делал, что читал да писал письма, которые некому было бы отправить; иногда записывал идеи и складывал их под койку, по привычке не замечая людей, которые хоть и окружали его, но не представляли какого-либо интереса. Примитивные, глупые, серые. Сильные. — Слухай загадку, Серый: есть два стула… Он не разгадал. Но стал лучше понимать Птицу. *** — Не, ну мазня какая-то, — Волк уставился на пятна оранжево-красно-желтого цвета, недоумевая, где тут Разум откопал шедевр. Серега хлопнул себя по лбу, надрывно стеная. — Ты ничего не понимаешь! — взвыл он, обвинительно ткнув в него пальцем и едва не опрокинув кружку с кофе. Они дружили далеко не первый год, а Серега все также ходил в синяках да с содранной кожей — уже совсем по другим причинам. Стоило кому-то даже слегка повысить голос на Разума, как расслабленный, вечно полуспящий Олег тут же выразительно приоткрывал глаза: ну-ка, ну-ка, попробуй повторить? — Так объясни, — пожал плечами Олег. И Серега, щедро глотнув воздуха, взялся за лекцию. Об отказе от принципов эстетики, отказе наполнять свое творчество смыслом, отказе от того, чтобы рассказывать картиной историю. О том, как в 19-20 веке первых художников современного искусства подвергали гонениям и осмеянию; как массово сжигались полотна и запрещались книги. Как полно теперь искусство пустоты и злой насмешки — будто подросток, который бунтует против взрослых. Будто художники разучились мечтать и превратились в тонких исследователей-психологов, которые докапываются, дорываются до самых темных проявлений человеческого и тыкают в них пальцем. Будто перестали искать разговора — размеренного, равного — и принялись провоцировать. Оранжево-красно-желтое пятно на глянцевой иллюстрации так и осталось оранжево-красно-желтым пятном, зато Олег понял, за что так сильно Ротко понравился Сереже. Картина в каком-то извращенном понимании могла напоминать огонь — живой и теплый, рассеивающий тьму. — Победить невозможно, но нельзя не бороться, — глубокомысленно выдал Волк, чувствуя себя дураком до крайности. Но Сережа умолк — умолк, сияя глазами — непереносимо красивый, нелепый, нездешний; и если бы в то мгновение Волк тут же не перевел глаза на мазню, которую мазней никогда больше не назовет, он бы заплакал. Сережа перелистнул книгу и, встретив «Падение Икара» Брейгеля, вновь восхищенно вздохнул. *** Опускался вечер — синий, как на полотнах «Голубого периода» Пикассо. Сережа сидел, сгорбившись, на своем стуле в уголке и раз в полчаса позволял себе глядеть на дрожание пальцев Олега. Заходил врач — сообщить, что время посещений прошло и Сергею Дмитриевичу пора покинуть палату. Разумовский вывел его прочь, отвел в пустующую комнату; доктор ожидал, что взволнованный родственник, как обычно, начнет опрашивать его насчет состояния пациента, и ему придется долго и нудно в самых заковыристых терминах все разъяснять, покуда несчастный не взмолится о пощаде и просто не спросит «а когда?». Но вместо этого говорил Сережа — опустив глаза на носки врачебных ботинок, он, покачиваясь, на протяжении минуты безостановочно что-то говорил, после чего врач разрешил бы ему не только остаться, но и отдал бы ему собственную несовершеннолетнюю дочь, притом не зная, что именно с ней собираются сделать. И Сережа вернулся в палату. Ночью Олег заговорил. Сперва обрывочно, неясно — так, что было бы достаточно не прислушиваться, чтобы оставить Олега наедине с его мыслями и воспоминаниями. Достаточно было бы для кого угодно, кроме Сергея Разумовского — гения с безупречной памятью. Из одного слога Сережа угадывал слово, из слова — фразу, из фразы — воспоминание. И самое ужасное — он не мог заставить себя не слушать Олега Волкова. — Да как… посмел… Не мог не задыхаться. *** — Да как он посмел! — взревел Олег, пиная стеклянный стол. Он оглушительно врезался в стену, но обычно восприимчивый ко всему Разумовский даже не вздрогнул. Он сидел в привычно напряженной позе, сцепив руки в замок, и наблюдал за Олегом с каким-то пугающим спокойствием. — «Не нужен этому городу»! Приюты, больницы, школы кто содержал? Он? Кто он такой, этот Гром, а?! Сука! Втроем на одного, так это он герой, а как сына чинуши, мудака, накрыть, так на этом наши полномочия все, так что ли? Олег не понимал. Все так нахваливают войну и военных, покуда она не оказывается прямо у них под окнами. Он убивал солдат — таких же ребят по ту сторону силы. Убивая, каждый военный знает, что может быть убит и сам — такова справедливость всякой битвы. Так почему же здесь расправа над виновными воспринималась иначе? — Он действовал в рамках своих полномочий, Волков, — тихо откликнулся Разумовский. — Вот и все. — Ты его будешь оправдывать? Ты? Олег не знал — не знал, да и откуда бы ему знать, если Сергей никогда — н и к о г д а — ему не расскажет? Разумовский поднялся с кресла, став вровень с Волковым. Тот надсадно дышал и смотрел на него больными глазами — точно собака у ног истекающего кровью хозяина, пришла в голову злая и пугающая мысль. Наверное, он все-таки догадывался — нюхом, нервами, инстинктами, всей кожей — но эта догадка так и не достигала его сознания. Сознание его оберегало самое себя. — Нет. Его не нужно оправдывать. Как я уже сказал, он действовал в рамках своих полномочий, которые позволяют ему распоряжаться чужой жизнью. Другое дело, — тон Разумовского переменился, обрел театральную плавность, свойственную не совсем ему, — что он — узколобый кретин, не способный просчитать свои шаги более, чем на пару ходов. И его считают лучшим среди себе подобных, — он приблизился к Волкову почти вплотную, позволяя ему разглядеть себя по-настоящему, и дотронулся до щеки Олега. Волков застыл под прикосновением. — Я ненавижу его. Так сильно. Он спросил, читал ли я Достоевского, представляешь? Будто Достоевский первый и последний мыслитель на земле, честное слово, — он добавил в голос веселья, которое пузырилось, пенилось на самой поверхности его отчаяния. — Я убью его, — пообещал Олег уже спокойнее. Решительней. — Олег, Олег, среди нас двоих ты, как всегда, глас здравомыслия. Разве ты не знаешь, что есть участь, которая много хуже смерти? — Олег сглотнул, бросая на него короткий взгляд. — Чего ты хочешь? Разумовский улыбнулся. *** Когда за окном начал подниматься рассвет, Волков говорил уже без остановки. Его голос заглушал участившиеся шаги за дверью, сторонние слова, дыхание Разумовского, заглушал проезжающие мимо больницы машины и гудение аппаратов. Чаще всего он вспоминал одну историю, как лет в тринадцать-четырнадцать они попались на магазинной краже. Им не повезло — в очереди на кассу стояла кучка ментов, которые пришли перекусить перед ночной сменой. Ребят едва не задавили, пока они перебегали шоссе на красный, но потом они уткнулись в тупик. И, хотя он предупреждал Волкова, что там им не сбежать, он все равно рванул в ту сторону. Его намерения были до смешного очевидны — спасти его, а самому попасться. Сложно сказать, когда Волков стал до смешного очевидным. Когда отдалился от своей, неплохой компании ради одного зарывшегося в учебники парня? Когда стал прятать от него сбитые костяшки и — боже мой! — украл из косметического тоналку, чтобы неровными мазками замазывать синяки? Когда вместо порнухи — нормального развлечения «нормального пацана» — стал по ночам включать лекции по искусствоведению? А Разумовский? Когда он стал очевидным? Когда отрастил волосы, чтобы прятать неизбежный румянец? Когда стал успокаиваться перед выступлениями от одного взгляда и голоса Волкова? Когда ощутил его как часть себя — монолитный камень в самом центре груди, который одновременно и тянет вниз, и дает опору? Когда? — … и Сережа протянул мне руку, представляешь? Такой красивый… Я, кажется, кажется я… я люблю его. Только тс-с-с, не говори ему, хорошо? Не хочу, чтобы он узнал… Изнутри что-то взорвалось и вырвалось громким воем. И Олег очнулся.