Только не говори

— Вы читали «Кафку на пляже»? Сережа сидел в смирительной рубашке напротив доктора Рубинштейна. Монолитно-неподвижный, безэмоциональный, пустой — как вещь. Где нервный тик? Где опущенная голова и дрожь страха, пробегающая по телу? Ничего не осталось. — Нет. — Я вам перескажу начало, доктор. Десяти минут будет достаточно. — Десяти минут? — переспросил Рубинштейн, дергано подаваясь вперед. Но Сергей будто не слышал — не отводя взгляда от собеседника, он начал свой рассказ: — Пятнадцатилетний юноша сбегает из дома отца. Не один. С собой он берет Ворона, который дает ему полезные советы. Бедный, потерянный мальчик. Как там было? «Твоя душа — как разбухшая от долгих дождей большая река. Поток поглотил все, что было на земле, не оставив ни знака, ни указателя, и несется куда-то в темноту. А дождь все льет и льет». Вам нравятся птицы, доктор? — Огонь решил бы эту проблему, — смеется Птица. — Осталось семь минут, мой бедный потерянный мальчик. Говори дальше — «Судьба… — «…иногда похожа на песчаную бурю, которая все время меняет направление. Хочешь спастись от нее — она за тобой. Ты в другую сторону — она туда же. И так раз за разом, словно ты на рассвете втянулся в зловещую пляску с богом смерти. А все потому, что эта буря — не то чужое, что прилетело издалека. А ты сам». У меня тоже есть мудрая Птица, доктор. И это — ее любимая книга. Осталось пять минут. — У всякой бури есть око, господин Разумовский. Вы не думали отыскать его в себе? — спросил Рубинштейн, чтобы спросить хоть что-то. Впервые пациент не цеплялся за него, не смотрел глазами раненой лани, не кричал, что не мог, что не стал бы, не звал Олега Волкова, не рассказывал про него истории так, будто он все еще жив. Не... — Я нашел. — И вы поэтому перестали кашлять? — Если бы, — проворчала Птица, чья рука плотно стискивала горло, — единственная болезнь, от которой тебя следовало бы избавить. — Возможно. Четыре. Над столом горела лампа: доктор иногда со смутным удовольствием наблюдал, как болезненно Сергей морщится от излишне яркого света. Как под лампой ярче проступают на бледной, изнеженной коже синяки и подтеки, как Разумовский ерзает, пытаясь отыскать менее болезненное положение — доктор знал, что творят другие санитары и больные в душевых и комнатах отдыха. Знал и ничего не делал — ему было любопытно наблюдать, как пущенные в глубину чужой души зонды, слепнущие от света, достигнут темного дна, как в безопасных условиях зреет и наливается мощью термоядерная бомба. Но ничего не пронимало Разумовского — он пытался задохнуться с помощью столовых приборов, глядел на него глазами, полными муки, и воюще кричал: «я же человек, так нельзя!». Гнев его мешался с жалостью, ярость — с искренним недоумением. Добрый. Искренний. Честный. Если бы Рубинштейн не видел, что Разумовский натворил в Петербурге, никогда бы не поверил на слово. Но сейчас Сергей глядел на него широко раскрытыми глазами. Зрачок сузился до острия иглы — и Рубинштейн почувствовал себя бабочкой. Прежде Разумовский вел себя куда растеряннее, глупее, и, кажется, доктор заигрался в ученого, позабыв об осторожности. Полувыжженный Питер был тому прямым доказательством — Разумовский не знал людей в частной, обычной жизни, не учитывал, так сказать, погрешности, но как схемы с предсказуемым поведением, о, он знал их отлично. Манипулировать целым городом — доктор не смог бы повторить этот фокус. — Две. Не успел Сергей произнести это слово, как взорвалась сирена и белая приемная вспыхнула красным — темным, змеящимся по стыкам кафельных плит, похожим на венозную кровь, и растекшимся по белому, легким, как огонь. Разумовский спокойно поднялся, из-под полы рубашки выпал какой-то предмет. Потерянный Рубинштейном телефон. — Я советую Вам не покидать этой комнаты, доктор, снаружи небезопасно, — сказал он, носком подтолкнув к нему мобильный. — Это вам моя благодарность в обмен на одолженное без спросу. Я прошу прощения. — Кто...?! Как вы...?! — Связался с усопшими. Как там у Бродского? «Покуда призрак не ответит эхом…». С некоторых пор я снова увлекся литературой, вы заметили? Дверь отлетела к противоположной стене. Санитаров, что стояли в приемной, охраняя Рубинштейна, не нашлось — доктор обнаружит их после. Они почти успели сбежать — пули нагнали их спины прежде, чем они успели спрятаться за поворотом. Перед лицом Рубинштейна оказался пистолет, он схватил его за дуло, ожегшись, — глупо, глупо — но не смог отвести дуло от себя. — Здравствуй, Олег, рад тебя видеть, — Сергей боком отстранил от Рубинштейна руку с пистолетом. — Ты пришел раньше времени, не стоило так торопиться. И, пожалуйста, не пугай доктора. — С тобой все хорошо? — спросил незнакомец — потеки крови и пота на лице, захмелевший вид. Но рука с оружием при приближении Разумовского немедленно опускается — в страхе перед малейшей случайностью, перед немыслимой ошибкой… Рубинштейн не верит, но вот оно — доказательство, что мертвые воскресают. — Да, Олег, — блеклая улыбка. Он все еще не закашлял, и в мыслях доктора мелькает шальная мысль: сколько человек в этой комнате верит нелепой, почти повседневной лжи? — Идем, — говорит Олег, кладя руку на плечо Разумовского в покровительственном, защитном жесте. Замечает ли он, захмелевший от убийств и адреналина, как Разумовский чуть прогибается, уходя от прикосновения? — Дом, милый дом, — пропел Птица. *** — Дом, милый дом, — прогундел пьяный Волков, вваливаясь в комнату. Сережа обещал себе оставаться спокойным, но вот он — встрепенувшийся, бешеный — отталкивает ногами постель, будто пытается зарыться в угол и пережить кошмар. Но бежать некуда. А если и убежит, то лепестки останутся — ярко-красные, палевные на белой простынке. Он не знал, куда их прятать — из окна не выбросишь, не унесешь в мусор, пока по коридору носятся туда-сюда одуревшие выпускники детдома. Обычно ему удавалось ночью по-тихому выносить их в мусорку, так что потом по корпусу гуляли романтичные легенды, а учителя настоятельно просили «подойти и признаться, мы никому не скажем». Никто не верит учителям, даже он. А сегодня лепестков было больше, чем обычно. Губы Олега красные, как его цветы, жесткие и улыбающиеся. Черные волосы взлохмачены — не Волк, а встрепанная птица-ворон. Сережа знал, с кем справляет выпускной его друг и куда уйдет после. Он кашлял надрывно, резко, беспрерывно — проще выхаркать легкие, чем эти проклятые цветы. — К-к-как вечер про-ошел? — спросил он. Волков смотрел на него неотрывно и бессмысленно — будь Олег трезв, Разумовский счел бы его взгляд удивленным. — Детям о таком знать не положено, — фыркнул он, выдавая привычную шутку голосом, полным грозного обещания. — А ты? Че шуганный такой? Опять кто доебывался? Сережа сглотнул — страх мешался в нем с облегчением. Он скажет «нет» и скажет правду, но Олег никогда не доверял ему в таких вопросах. Опять он завтра будет ходить по корпусу, спрашивая самых отчаянных и бесстрашных тихим, задушевным голосом, ласково придерживая за шкирку, а беда снова минует Разумовского. Лента выпускника, кое-как накинутая на плечо Олега, соскользнула, и Разумовский вспомнил — точно. Такое их «завтра» больше не повторится. В горле щекотно засвербело. И если «завтра» неизбежно, то стоит, пожалуй, выдлить, надышаться «сегодня» — даже если в легкие Сережи будто набили песку. — Олег, есть чего выпить? — жалобно спросил он. Волков усмехнулся, извлекая из-под кровати бутылку вина и коньяк. — Самые дорогие взял, — гордо похвастался он, поглаживая бутылки. Смуглыми, сильными руками; Сережа знал, как крепко, до боли, те могут обнимать после кошмара, но еще ни разу не ощущал на себе их удара. — Для тебя приберег. Сережа блекло улыбнулся, сделав вид, что прочищает горло, и проглотил лепестки. *** Олег знал, как готовить борщ и как выстрелить в водителя, который петляет на скорости 90 километров в час. Знал, как отстирывать пятна от чернил и крови, и знал радиус сплошного поражения гранат отечественного и зарубежного производства. Знал, что делать, если друга накрыла паническая атака, и знал, как зачищать объект, в котором полно прямых, длинных коридоров. Он умел складывать вещи в аккуратную стопочку, как в магазине, и умел зашивать на себе раны. Умел убивать и примиряться со смертью. Но теперь — теперь он оказался беспомощен. Олег будто превратился в героя мифа, одного из тех, о которых ему рассказывал Серый. Вот он — Тесей, сразивший чудовище, идет по нити путем бесконечно длинным, темным и смутным. Идет, свято веря в свою судьбу, и ожидает встретить на том конце улыбку Ариадны — но находит оскал Минотавра. Сережа улыбается ему днем. Предельно вежливый, как всегда. Сережа рассказывает ему о палаццо, обводя широким жестом их временное пристанище. Сережа кричит по ночам. И шугается, если Олег пытается его утешить. По ночам он откровенней, искренней — и злее. Он орет «не трожь!», «отвали от меня!», «прочь!». Постель завалена объедками, некоторые из них подгнили и покрылись плесенью, но Олегу запрещено ступать на личную территорию. За горой еды он различает пачки распакованных таблеток и гадает — от чего они? Или, может быть, для чего? Сережа не посвящает Олега в свои планы, и тот почти рад этому. Не увидев полной картины, он мог самозабвенно мстить за них обоих и обманываться — с Сережей все в порядке, он просто наконец-то отрастил зубы и когти. Олег не знал страха — только азарт и возбуждение охоты. Олег задыхается. На заднем дворе палаццо он отхаркивает цветы — в кроваво-черных острых лепестках уже сложно отгадать одуванчики. Олег не знает, куда ведет его нить Разумовского, нить его судьбы, но идет он по ней как всегда. Без страха.