Судьба в чужих руках

Ощутив присутствие в комнате, Саске вздрогнул и открыл глаза. Под потолком вспыхнула неоновая лампа, белым холодным светом пронизывая тело насквозь. Его не так давно переместили в это неуютное подвальное помещение, соединенное с маленькой ванной комнатой, похожее на тюрьму, с жесткой односпальной койкой, без окон, где из предметов мебели был только шкаф. Мальчик прищурил глаза, отвыкшие от столь яркого света, и скорее почувствовал, чем увидел, как человек подошел к нему вплотную и резким движением усадил привставшего было ребенка обратно на кровать. Его руку до боли сжали тонкие пальцы, и кожи коснулось острие шприца. Саске сморщился, чувствуя, как холодная жидкость проникает в его плечо. Он почти поправился, и, как только отпала необходимость в круглосуточном присмотре за больным, Зецу с каменным выражением лица провел мальчика вниз по лестнице в его новое жилище, больше напоминавшее операционную палату, чем комнату. События последних дней смазались в его голове, и кажется, уже несколько лет он провел в этой бетонной коробке из стен. Но одно воспоминание, туманное и размытое, постоянно всплывало в его мозгу, хотя сейчас Саске уже не был уверен, было ли это реальностью или очередным вымыслом, которым его сознание пыталось компенсировать недостаток впечатлений. Раньше он не был один, как сейчас. В комнате с большой мягкой кроватью, на которой он лежал, постоянно находился брат. Он сидел у изголовья, трогал его лоб и подносил к его губам стакан с водой, когда Саске задыхался. Учиха, даже будучи в бессознательном состоянии, несмотря на температурный жар, запомнил его обеспокоенный, но одновременно такой смертельно-усталый взгляд. И это присутствие, которое он всегда мог незримо чувствовать рядом с собой, каким-то образом поддерживало его, давало силы и надежду, позволяло выкарабкиваться из цепких пут лихорадочного кошмара. Сейчас же, глядя в глаза того самого человека, что все это время неустанно опекал его, Саске не мог поверить в то, что все это ему не привиделось. Колючий взгляд Итачи, только что вколовшего ему лекарство, пронзил его, и Саске сжался под его тяжестью, как котенок. Глаза старшего брата больше не были похожи на те, что знал маленький Учиха. Они будто подернулись белесой пленкой, за которой было не различить прежнего согревающе-обжигающего выражения, с которым Итачи раньше на него смотрел. Эта пелена похоронила под собой былую остроту взгляда брата, лишила его жизни, и Саске больше не мог различить за ней настоящего Итачи, которого все еще помнил. Ребенок открыл было рот, чтобы что-то сказать брату, но не смог выдавить под этим опустошающим его душу взором из себя ни слова. Старший Учиха молча поднялся и, не оборачиваясь, пошел к выходу. Саске мучительно хотел как-то остановить удаляющуюся - такую родную - фигуру, заставить поговорить с собой, выпросить у нее хотя бы одно слово, но ком прочно застрял в горле, сковывая губы и заставляя слезиться глаза. Ребенку оставалось лишь умоляюще сверлить взглядом спину Итачи, пока за ним не захлопнулась дверь и не повернулся в замке ключ. Он снова остался один. И, наконец, оцепенение, захватившее его тело и голос, прошло: из горла вырвался всхлип, из глаз одна за другой закапали слезы. Итачи, почему ты так себя ведешь? Ну почему? Что случилось? На все эти бессмысленные вопросы ему теперь придется вновь и вновь искать и не находить ответы, сидя в темной пустой комнате, медленно сходя с ума от тоски и боли. Это продолжится ровно до следующего прихода Итачи, который, несмотря на все еще трепетно теплящуюся надежду в сердце Саске при виде его силуэта, опять безжалостно в точности повторит предыдущий визит. Каждый раз, видя в проеме двери фигуру старшего брата, ребенок с безрассудным нетерпением ждал, что сейчас Итачи снимет с глаз эту жуткую белесую маску, заговорит с ним, убедит, что все будет хорошо, как раньше. Однако все отчаянные мечты мгновенно разбивались на тысячи осколков о непроницаемый, затянутый белой завесой взгляд, и Саске вновь оказывался в заколдованном адском кругу из отчаяния, горечи и тоски, позже сменяющихся все той же подлой безумной надеждой. Мальчик обхватил колени руками, уткнувшись в них головой. Когда-то брат уже вел себя подобным образом, и эти чувства... Да, он уже испытывал их когда-то, хоть и старался стереть те события из памяти, словно они были страшным сном. Саске вновь охватило то самое разрывающее чувство безысходности, когда воспоминания начали всплывать в его голове.

***

Тогда родители были живы, и они все вместе жили в небольшом доме на окраине города. Итачи, как и все обычные дети его возраста, ходил в школу, а он, как обычный маленький ребенок, сидел с матерью, у которой, как и у любой обычной женщины, вечно находились хозяйственные дела по дому. Весь день он занимался тем, что с нетерпением ждал, когда вернется из школы его обожаемый старший брат. И, когда наконец слышал в прихожей голос Итачи, опрометью кидался к двери, чтобы с восторженным воплем сбить того с ног. Старший Учиха до позднего вечера нянчился и играл с Саске к превеликой радости последнего и Микото, которая, отдав малыша на попечение брата, могла наконец спокойно отвлечься на другие домашние дела. Потом возвращался с работы отец, и они ужинали за большим столом в гостиной, глядя на пылающий в камине огонь. Тогда жизнь, немного скучная и однообразная, была проста и незатейлива, и сейчас, вспоминая события тех дней, Саске ощутил прилив горькой ностальгии, ведь он понял, что раньше не ценил той размеренности и спокойствия тихих счастливых будней. В один из дней мирное течение времени было нарушено приездом родственников Фугаку, отца Итачи и Саске. Эти люди в годах когда-то давно переехали в Австралию, однако в Хидэнлифе у них остался маленький старый одноэтажный домик с участком, заросшим зеленью и деревьями, и раз в несколько лет они решались провести отпуск в родных краях, а заодно навестить семью племянника. Кагами и Наори были улыбчивой и приветливой парой. Доброжелательные, интеллигентные и воспитанные, они были отличными собеседниками, а Кагами славился замечательным чувством юмора и умением рассказывать необыкновенно занимательные случаи и интересные истории о жизни в Австралии. Обеденные трапезы за столом плавно перетекали в ужин и стали больше напоминать семейные посиделки: Кагами, жестикулируя, с увлечением рассказывал о том, как множество раз попадал в неловкие ситуации из-за незнания необычных законов Австралии, его жена Наори, слушавшая эти истории уже в сотый раз, добродушно улыбалась, глядя на мужа, Микото покатывалась со смеху, а Фугаку добавлял масла в огонь, вставляя остроумные комментарии. Шестилетний Саске был в восторге от приезда родственников, который наконец внес разнообразие в его каждодневную рутину. Наори подарила ему маленький радиоуправляемый вертолет, и ребенок целыми днями забавлялся с новой игрушкой, забыв о своих прежних увлечениях. А когда Кагами начинал рассказывать свои истории, Саске, с восторгом ловя каждое слово, был готов слушать его хоть всю ночь, и Микото приходилось силой загонять его в кровать. Саске восхищался смекалкой мужчины, с упоением рассказывающего, как он умело превращал все лимоны, подкидываемые ему жизнью, в самый отменный лимонад. Кагами часто сажал мальчика к себе на колени и весело шутил с ним, а Саске был так безмерно рад такому вниманию, что даже не заметил, как постепенно его прежний образец для подражания, брат, отошел на второй план. Впрочем, если Итачи и был обижен такой быстрой сменой Саске предмета обожания, вида он не подавал. Ему было всего одиннадцать, но уже в этом возрасте он вел себя совсем как взрослый. Вежливым ровным голосом поддерживал беседу с Наори, отвечал на вопросы Кагами о школьной жизни и оценках, но никакой эмоциональности и симпатии к родственникам, как Саске, он не проявлял, скорее наоборот, был всегда отстранен и подчеркнуто равнодушен. Все изменилось в тот день, когда родственникам Фугаку пришла в голову идея, которую Наори в один из вечеров озвучила Микото, сидевшей на диване и наблюдавшей, как женщина играет с ее сыном. — Послушай, отпуск Кагами кончается, и мы скоро уезжаем… Что, если бы мы взяли с собой Саске погостить у нас? — спросила она, глядя на ребенка, возившегося на полу неподалеку. — На несколько недель, не больше, а потом мы привезли бы его обратно в Хидэнлиф. Микото удивленно взглянула на Наори. — Ты имеешь в виду, отвезти его в Австралию? — Ну да, мы уже совсем там обжились. У нас большой дом, почти рядом с пляжем. Саске мог бы купаться в океане и греться на солнышке… Конечно, я буду за ним следить, с ним ничего не случится, я клянусь, — быстро, с мольбой в голосе, заговорила женщина, увидев, что мать Саске нахмурилась. — Микото, ты же знаешь, я умею ладить с детьми и я хорошая мать. Кроме того… Наори опустила глаза. Ее собеседница сразу же поняла, о чем идет речь, и задумалась. Микото понимала, почему родственники ее мужа так быстро привязались к Саске. Наори была давней подругой женщины, и она знала трагичную историю их семьи. Горячо любимый сын Кагами и Наори, мальчик по имени Изуна, который был чуть старше Саске, погиб около десяти лет назад в результате несчастного случая. Его сбила машина прямо около дома родителей, поэтому Кагами с Наори и уехали прочь из Хидэнлифа – слишком живы были воспоминания об этой ужасной утрате, и даже теперь они крайне редко приезжали в свой бывший дом. Микото помнила их сына – открытого, доброго и любознательного мальчика, одним своим присутствием согревающего всех вокруг. Изуна был практически копией Саске, наверное поэтому ее сын так быстро нашел отклик в сердцах так и не оправившейся от пережитого горя пары. Старший сын Кагами и Наори, Шисуи, молодой талантливый ученый, был с детства прикован к инвалидному креслу, и Микото понимала желание ее несчастной подруги беззаботно понянчиться с ребенком, так напоминавшем ей погибшего сына. Разве могла она отказать ей в просьбе провести чуть больше времени с ребенком? Тем более Саске и в самом деле не повредили бы смена обстановки и новые впечатления. — Я поговорю об этом с Фугаку, — тепло улыбнулась Микото. Когда Саске спросили о том, хочет ли он поехать вместе с Наори и Кагами в Австралию, мальчик ни на секунду не колебался: — Конечно!! Я очень-очень хочу! Саске сидел в комнате брата и запускал подаренный вертолет, когда вошла Микото и, наклонившись к ребенку, задала ему этот вопрос. Итачи, занятый домашним заданием, отвлекся от учебников и повернулся на стуле в их сторону. — Очень хорошо, я передам это твоим двоюродным дедушке и бабушке, — улыбнулась Микото. — А когда мы едем? Сегодня? Тогда я должен… — Саске, спохватившись, отбросил пульт управления вертолетом, побежал в свою комнату и вернулся с ворохом одежды в руках. — Мама! Где мой свитер с динозавром? — Саске, тебе придется подождать, сегодня вы точно никуда не едете. Так что у тебя еще будет время собрать вещи, — звонко рассмеялась мама. — И, кстати, свитер тебе в Австралии не понадобится, если не хочешь превратиться в курицу-гриль. Саске разочарованно выпустил вещи из рук, и они кучей упали на пол комнаты. Итачи молча наблюдал за происходящим, и ни мать, весело болтающая с сыном, ни сам ребенок не обращали ни капли внимания на меняющееся выражение его лица. Последующие несколько дней Саске томился в ожидании отъезда. Кагами еще оживленнее рассказывал о жизни в Австралии, Наори строила планы, обсуждая с ребенком места, которые они посетят. Младший Учиха был настолько захвачен мыслями о предстоящей поездке, что совсем забыл про старшего брата и даже не сразу заметил, что в их отношениях что-то изменилось. В последнее время Итачи совсем перестал с ним разговаривать и даже вовсе не замечал его, хотя Саске и сам не нуждался в общении с ним, ведь Кагами и Наори развлекали его целыми днями. Однако в последний вечер перед отъездом, не найдя подаренный родственниками радиоуправляемый вертолет и перевернув всю свою комнату в его поисках, он наконец все же обратился к старшему брату. Родители вместе с Кагами и Наори ушли в ресторан, организовав себе прощальный ужин, и братья остались дома одни. Итачи точно поможет ему отыскать пропажу, Саске в этом не сомневался. Впервые с момента разговора с мамой о поездке в Австралию он был в комнате брата. Итачи внутри не оказалось. Может быть, брат подобрал игрушку и отнес к себе? Саске нерешительно подошел к столу Учихи. Раньше он бы и мысли не допустил о том, чтобы рыться в личных вещах Итачи, но теперь, окрыленный мечтами и осмелевший, он выдвинул верхний ящик стола. Ни следа вертолета. В других ящиках также ничего не оказалось, кроме бумаг, тетрадей и письменных принадлежностей. Саске дернул ручку шкафа и потянулся рукой к полке наверху, когда почувствовал кого-то за своей спиной. Мальчик медленно повернулся и тут же понял, что совершил непоправимое. Перед ним, выпрямившись и будто окаменев, стоял хозяин комнаты. Лицо Итачи было похоже на бледную маску, еле сдерживающую прорывающуюся из ее щелей холодную ярость. — Кто разрешил тебе копаться в моих вещах? — четко чеканя каждое слово, процедил старший брат. — Итачи, я… Прости пожалуйста, я искал вертолет. Подумал, может он у тебя, и… — Убирайся из моей комнаты, — жестко приказал Итачи, сузив глаза. Таким Саске его никогда раньше не видел. Итачи никогда не был с ним так груб и не говорил в таком тоне. Неужели брат так разозлился из-за того, что он всего лишь искал свою любимую игрушку? — Так у тебя его нет? Может ты помог бы найти… — сделал еще одну попытку разжалобить Учиху ребенок. — Ты слышал, что я сказал, — отрезал Итачи металлическим голосом и мотнул головой в сторону двери. Саске вздрогнул и поспешил прочь из комнаты, преследуемый безжалостным взглядом горящих красными искрами глаз. Оказавшись в коридоре, ребенок с трудом перевел дух - этот разговор совсем лишил его радостного настроения в предвкушении поездки. Взгляд Итачи и жесткие слова пронзили его в самое сердце, и он готов был зарыдать прямо под дверью комнаты брата. Чемоданы были собраны, прощальные слова, скрепленные объятиями и улыбками, сказаны. Кагами и Наори вместе с Саске прошли к стойке касс под взглядами проводивших их в аэропорт родителей мальчика. Итачи с ними не было. Саске, все воодушевление которого испарилось после вчерашней стычки с братом, больно кольнуло в сердце. Он подозревал, что за таким поведением брата стоит что-то большее, чем обычное недовольство его самовольным вторжением на его территорию. Впервые за последние дни Саске начал задумываться об Итачи: а ведь за все это время он ни разу не зашел к старшему брату, как раньше, не заговорил с ним. Только после пропажи вертолета Саске вспомнил про его существование. Мальчик почувствовал укор совести. Как он мог так забыть об Итачи? Саске уже и сам был не рад, что уезжает, так и не помирившись с братом. Он чувствовал, что расстроил и обидел его. Из-за этих мыслей Саске не спал всю ночь, надеясь, что на утро, прощаясь с братом, сможет как-то загладить вину перед ним. Однако Учиха так и не вышел из своей комнаты, и ответом на все уговоры родителей сквозь закрытую дверь была тишина. Итачи был упрям и непреклонен. — Да где же он… — прервал размышления Саске голос Кагами. — Я же точно клал его в сумку вместе с нашими билетами! Да как так? Куда же он мог запропаститься? Родственники так и не нашли билет Саске на самолет, хотя их собственные были на месте. До вылета оставалось совсем немного, и все посадочные талоны в кассах были уже распроданы. Кагами ничего не оставалось делать, кроме как звонить родителям Саске, и после долгих объяснений Микото приехала на такси и забрала ребенка домой. То, что поездка сорвалась, вызывало двоякие чувства у младшего Учихи: с одной стороны, он был расстроен, но с другой ему перехотелось ехать, зная, что брат на него сердится, а теперь у него будет шанс с ним помириться. И эта мысль, как ни странно, оказалась сильнее разочарования из-за неудавшихся каникул в Австралии. Он был почти счастлив в тот момент, когда такси подъезжало к входной двери его дома. С момента возвращения Саске домой прошел месяц. Пропавший билет, равно как и радиоуправляемый вертолет, так и не нашлись. Микото сломала голову, обыскивая каждый уголок в доме в поисках, и в итоге махнула на них рукой. Все равно это ничего уже не изменит, просроченный билет никому не нужен, а утрату игрушки Саске переживет. И Саске действительно легко справился с потерей вертолета, ведь он, кажется, потерял что-то во много раз более важное для него. Он потерял Итачи. Брат, несмотря нерешительные смущенные извинения, позже превратившиеся в преследования его ребенком и мольбы о прощении, оставался безразличен ко всему, что делал и говорил Саске. Мальчик будто перестал для него существовать, он смотрел сквозь него, будто не видя, не отзывался на обращения и вопросы, запирался в своей комнате. Итачи больше не выходил из себя, как тогда, когда младший брат рылся в его шкафу, хотя Саске бы предпочел, чтобы лучше уж брат на него наорал, отчитал его, да пусть бы даже побил, чем безжалостно и бесчувственно игнорировал. Ребенок пытался добиться хоть какого-то проявления эмоций от Итачи, но все было тщетно. Родители, тоже заметившие холодную отчужденность старшего сына по отношению к младшему, пытались выяснить причину такого поведения, но Итачи ограничился лишь парой коротких, ничего не значащих фраз в ответ. Микото и Фугаку оставалось лишь терпеливо ждать, когда Учиха смилостивится: они знали, что сына ничем нельзя было пронять, пока он сам того не захочет. Саске тем временем было настолько морально плохо, что он буквально внутренне умирал от того, что не может сломать эту стену между собой и братом. Этот жуткий месяц, тянущийся бесконечно повторяющимися серыми днями, превратил его жизнь в настоящий ад. Итачи был ему нужен, он только теперь окончательно понял, что не может без него. Саске был не в силах больше выносить этот бесконечный кошмар, и именно тогда ему в голову пришла сумасшедшая мысль. Если и это не привлечет внимание Итачи, то что ж, значит, он действительно не заслуживает его прощения, а значит, его жизнь не имеет смысла. Саске, полный решимости, неподвижно стоял перед дверью в комнату Итачи и терпеливо ждал. Когда-то же брат должен оттуда выйти. Он простоит так весь день и всю ночь, если потребуется. Наконец раздался скрип, и на пороге показалась фигура старшего Учихи. Невидящим взглядом окинув противоположную стену, у которой стоял младший брат, он направился по коридору в сторону ванной. Саске собрался с духом, тронулся с места и обогнал его, встав впереди и загораживая проход. Итачи, на лице которого не дрогнул ни один мускул, сделал шаг в сторону, глядя прямо перед собой мимо ребенка. — Итачи, стой, — Саске вновь оббежал фигуру брата. Учиха, не обращая на него внимания, снова сделал попытку обогнуть его, и тогда ребенок вытащил из-за спины руку, сжимающую кухонный нож. — Если ты не остановишься, я… Итачи невозмутимо прошел мимо. Саске собрал последние остатки силы воли и вновь встал перед братом, занося острие над своей рукой. — Я не могу так больше, пожалуйста, хватит это делать со мной! — закричал ребенок. Его тело била крупная дрожь, не в силах больше сдерживать слезы, он продолжал говорить. — Если ты сейчас уйдешь, я проткну свою руку! И буду продолжать, пока ты не остановишься! Ты мне нужен, я не могу без тебя! Итачи, пожалуйста, прости меня! Старший Учиха на мгновение замедлился, а потом продолжил как ни в чем не бывало свой путь, огибая судорожно сжавшегося брата, в отчаянии замершего посередине коридора. Ему действительно нет до него никакого дела… Что он натворил? Своими глупыми поступками он навсегда, навсегда, навсегда потерял Итачи. Если даже это на него не действует, значит, смысла больше нет. Без брата ему незачем жить. Всхлипнув, Саске в последнем порыве неизмеримого горя, разрывающего его сердце на части, нацелился лезвием на синеватые полосы под кожей левой руки и со всей силы полоснул. Хотел полоснуть. Холодный металл едва коснулся его нежной тонкой кожи, но тут же чужие пальцы крепко схватились за лезвие ножа, предотвращая ранение, и мгновенно обагрились кровью. Несмотря на это, хватка не ослабла, и рука резко вырвала нож прямо за острие из ослабевших пальцев мальчика, а потом отбросила в сторону. — Достаточно, — будучи уже на грани обморока, Саске еле разобрал слова, раздающиеся прямо над его ухом. Этот голос… Как давно он его не слышал… Как же он скучал по нему. Руки медленно, будто еще сильнее растягивая бесконечно текущие секунды, обняли трясущегося мальчика и притянули к себе, и пальцы, сомкнувшись на спине ребенка, измазали кровью футболку Саске. Учиха не мог сфокусировать взгляд, от потери сознания его удерживало только желание убедиться в том, тепло чьих рук он сейчас чувствует. Изо всех сил напрягая зрение, ребенок всмотрелся в лицо, которое находилось теперь так близко, хотя еще несколько секунд назад он думал, что никогда больше не увидит его таким, каким оно было сейчас. В глазах брата, присевшего перед ним на корточки и не отпускающего из своих рук, читалась отчаянная боль, перемешанная с жгучей любовью. Но не сожаление.

***

Саске дернулся, будто очнувшись от очередного наваждения. Нужно было думать не о прошлом, а о настоящем. Факт оставался фактом – он не может так больше. Ему нужно знать причину изменений в поведении брата. Мысли Саске вновь понеслись по привычному кругу. Итачи навещал его несколько раз в день, задерживаясь только для того, чтобы оставить еду, дать таблетки или вколоть ему что-то. Он не разговаривал с братом, а Саске не мог набраться смелости, чтобы что-то вымолвить или даже взглянуть на Итачи. Так происходило уже несколько дней, и ребенок чувствовал, что, если ничего не изменится, он просто сойдет с ума от неизвестности. В один из визитов старшего брата Саске наконец решился. Итачи как раз сделал ему укол и, в полном молчании, как и всегда, поднялся на ноги. Если он сейчас не скажет ему хоть что-то, не услышит его голос, он просто лишится рассудка. Собрав всю смелость и силу духа, которые смог найти в себе, Саске прошептал срывающимся голосом: — Итачи… Что происходит? — вымолвив это, Саске сразу в страхе осекся, будто совершил что-то безрассудное. Не в силах взглянуть в лицо брату, сидящий на койке мальчик сосредоточил взгляд на его коричневом свитере. На какое-то время повисло молчание. Замерший на месте Итачи не отвечал, но и не уходил. — А что не так? — наконец разорвал тишину такой до боли знакомый голос, который Саске уже успел позабыть. Ребенок даже не сразу осознал, что именно ему сказали, настолько он был счастлив, что Итачи наконец с ним заговорил. Немного осмелев, Саске, потупив взгляд, сглотнул и продолжил: — Ну… Ты приходишь и уходишь, молчишь… Я чем-то тебя расстроил, да? — Саске, это неважно. Мне нечего тебе ответить. Я делаю то, что нужно. — Кому нужно? Я не понимаю. Я же уже здоров, почему мы не можем уйти отсюда? — Маленький глупый брат… Ты никогда не уйдешь отсюда. Эти слова неожиданно прозвучали так зловеще, что Саске не удержался и поднял взгляд, встретив прищуренные, на всю радужку затянутые белой поволокой, глаза. С ним явно что-то не так… Его зрение… Как будто прочитав мысли младшего Учихи, Итачи неожиданно свирепо усмехнулся. — Ты, никчемный мелкий эгоист, думаешь, главное, что ты здоров? Я жертвовал всем ради тебя, и знаешь, к чему меня это привело? — Итачи наклонился к брату так, что его широко открытые глаза оказались совсем близко. Саске передернуло: радужка действительно была полностью покрыта молочно-серой пленкой, и прежде черные глубокие глаза Итачи теперь стали прозрачно белыми, приобретя неприятный сероватый оттенок. — Настало время и тебе пожертвовать кое-чем для меня. Рука старшего Учихи медленно поднялась, длинные пальцы, вытянутые будто для такого раньше привычного тычка в лоб, приблизились к лицу Саске и остановились в сантиметре от распахнутого в отвращении и ужасе глаза ребенка. Мальчик перестал дышать, чувствуя, как вместе с кроватью, на которой он сидел, проваливается куда-то глубоко-глубоко вниз, прямо в пучины ада, над которым бледнеют эти страшные полуслепые глаза. В ту самую секунду, когда Саске был готов закричать от обволакивающего его липкого страха, Итачи внезапно резко выпрямился и быстрым шагом вышел, захлопнув за собой дверь и оставляя дрожащего брата в одиночестве судорожно хватать ртом воздух. На следующий день Саске с ужасом ждал очередного появления брата на пороге его темницы. Однако Итачи все не приходил. Когда наконец до слуха мальчика донесся скрежет ключа, он даже не мог толком себе объяснить, что испытывает: страх вновь увидеть те же прозрачно-белые глаза или облегчение от того, что брат все же пришел. Однако открывшаяся дверь явила его взору не Итачи, а Зецу в медицинском халате, шапочке, скрывающей черно-белую прическу, и маске. Врач как будто только что вышел из операционной. Терапевт подошел к мальчику, который с удивлением на лице присел на кровати. — Ну, что тут у нас… — произнес Зецу низким хрипловатым голосом. Саске невольно отпрянул, когда рука врача коснулась его лица и потянула за подбородок к себе. Мальчик знал, что именно Зецу, благодаря верно подобранным лекарствам и регулярным обследованиям, вылечил его от смертельно опасной болезни, но этот человек был все равно ему неприятен. — Я же здоров, да? — подал голос Саске. — Почему Вы все еще держите меня здесь? — И… Почему брат так себя ведет? — чуть тише добавил он. — Тц, тц, тц, — покачал пальцем Зецу. — Слишком много вопросов. Скажи «а-а-а». Саске послушно открыл рот, и врач осмотрел его горло. — Что ж, на один твой вопрос я все же отвечу. Все верно, сейчас ты абсолютно здоров, — с какой-то непонятной радостью покивал головой терапевт. — Тогда… Я Вам очень благодарен за все, и за то, что спасли меня… Нас… Но, может, мы теперь можем уйти? — Саске с мольбой посмотрел на нависшего над ним Зецу. — Мы? Боюсь, уйдет сегодня отсюда только кто-то один. И твой брат, кажется, уже решил за вас обоих, кто именно, — маска скрывала нижнюю часть лица человека в хирургическом халате, однако глаза его с неожиданным сочувствием посмотрели на мальчика. — Что ж, его винить не в чем, только лишь обстоятельства… Вот ты спросил меня, что происходит с твоим обожаемым братом. А может, сам сообразишь? Ты же его видел каждый день всю последнюю неделю. Как сам считаешь, что с ним? И, главный вопрос, кто в этом виноват, а? — Ч-что? Откуда я должен это знать? — смутился ребенок. — Ах ну да, ты же еще такой несмышленыш. Конечно, тебе же всего лет десять… А вот твой брат постарше и поумнее будет. Ты знаешь, он ведь тоже еще считай ребенок, а уже почти ослеп. Твой братец потратил свое здоровье. На тебя. И теперь ты, как это ни прискорбно, должен ему за это заплатить. Как и мне за бесплатный приют, — Зецу все с тем же жалостливым выражением лица наклонил голову. — Знаешь, я вот иногда думаю, что может быть для тебя было бы лучше, если бы он никогда меня не встречал… Ты бы помер спокойно в этой вашей затхлой канализации, зато братик был бы с тобой, смотрел бы на тебя влюбленным взглядом, а после твоей смерти может даже поплакал бы на твоей могиле. А так… — Зецу сокрушенно вздохнул. — Придется тебе платить и за него, и за себя. Что ж поделать, так распорядился твой брат, вот до чего ты его довел своими болезнями, бредом и ночными кошмарами. Впрочем, он умный парень, хоть и нагловатый, но что ж… В его положении ему можно такое простить. Так что я согласился на его предложение, с меня не убудет. А так он все верно рассудил: ты ему обязан не меньшим, чем мне. Саске замотал головой, его мозг отказывался переваривать всю эту сложную информацию, которую только что на него обрушили. Платить? Что? Почему он должен кому-то платить? Врач же говорил, что не возьмет с них денег. И при чем здесь Итачи? — Стойте, я ничего не понимаю! — А тебе и не нужно понимать, несмышленыш. Ты быстро поправился за счет меня и своего братца, молодец. А теперь довольно разговоров, долг платежом красен, — Зецу с неожиданной силой мотнул голову Саске вбок и точным движением вонзил в его шею шприц. Рассудок ребенка затуманился, но, прежде чем окончательно потерять сознание, он увидел, как в комнату вкатилась койка на колесах из процедурного кабинета. Чья-то фигура подошла ближе, остановилась рядом с Зецу и невозмутимо перекинулась с ним парой фраз. Итачи?!