Судьба в чужих руках

Яркие вспышки мелькали перед его глазами, кружили голову, его будто засасывало в безумный круговорот из звуков, голосов, пятен перед глазами. Корпус завис словно в невесомости, и откуда-то издалека он видел чье-то тело на койке, застеленной светло-зеленой простыней, и каких-то людей, склонившихся над ним, но все это не имело ни малейшего смысла, ведь, стоило ему перестать сопротивляться круговерти вокруг, как ему стало так хорошо, как не было никогда. Цветные образы привлекали его внимание, он останавливал некоторые из них и подолгу рассматривал с обезличенным интересом. Он не испытывал ни страха, ни ужаса перед тем, что красочно рисовали ему кисти неведомого художника: летающие кухонные ножи и вертолеты, изображения крадущегося красного человека с перечеркнутым лицом и огромных белых глаз без зрачков не вызывали в нем ничего, кроме отчужденного изумления. Он просто наблюдал со стороны, и его поглощало чувство долгожданного блаженного покоя от того, что больше не было необходимости как-то реагировать на происходящее. В этот момент он был по-настоящему счастлив. И именно из этого необыкновенного состояния катарсиса его вывели самым бесцеремонным образом. Рука дала ему несколько пощечин, и осоловелый взгляд Саске чуть прояснился, вереница образов перед глазами поблекла. Он вяло попытался пошевелить конечностями, но не смог. Они будто задеревенели, и он почти их не чувствовал. Мальчик с трудом приподнял налитую свинцом голову и увидел свое тело, лежащее на зеленой пленке процедурной койки, и нависшие над собой лица черно-белого врача в хирургической маске и его помощника с темно-серыми волосами, завязанными в низкий хвост. Оба человека были ему знакомы: сбоку от него у койки, служившей, по-видимому, операционным столом, стояли Зецу в роли хирурга и его брат Итачи в роли ассистента, а рядом с ними расположился небольшой столик с медицинскими инструментами. Саске все еще не пришел в себя окончательно, поэтому не придал происходящему особого значения, полагая, что и это тоже один из его миражей. Окончательно из оцепенения его вывел противно режущий слух, словно наждачная бумага по металлическому листу, певучий визгливый голос, который, по всей видимости, принадлежал главному врачу: — Неужели наконец очухался? А мы-то уж думали, так и не доведется тебе узнать, какое благое дело ты скоро совершишь. И опять же, заметь, с моей помощью, — начал свою тираду Зецу, оборачиваясь к столику с инструментами и, видимо, раздумывая, какой из них выбрать для начала. Когда на свет выходила его насмешливо-саркастическая сторона, он становился невероятно многословен. — Сегодня ты, бесцельно влачивший жалкое существование на улице, наконец обретешь смысл. Добровольно-принудительно пожертвуешь собой на пользу общества и брата. Ты, бесполезный бродячий мальчик, станешь нужным другим! Разве это не заслуживает восхищения? Скоро ты совершишь настоящий подвиг! Зецу радостно рассмеялся. Итачи молчал, глядя в сторону, а Саске, не в силах пошевелиться, слушал, как Зецу продолжает разглагольствовать. — Наверняка тебе должно быть страшно интересно, как именно ты, такое маленькое эгоистичное существо, можешь послужить тем, кто действительно нуждается в твоей помощи. Твой молодой организм, еще не тронутый хроническими заболеваниями и пагубным воздействием вредных привычек, будет использован для спасения умирающих. Ты отдашь свою жизнь, чтобы спасти множество других, зная, что кто-то будет всю жизнь с благоговением вспоминать твою жертву. Смертельно больные преклонятся перед тобой, когда в их груди забьется твое сердце, когда вдохнут полной грудью твоими легкими. Вот что значит истинная добродетель! Зецу так разошелся, что начал размахивать руками, как полоумный вращая глазами в разные стороны, а Итачи продолжал стоять, будто происходящее не имело к нему никакого отношения. Саске наконец начал понимать, что с ним хотят сделать эти двое сумасшедших, и резко дернулся в безуспешной попытке высвободиться. Только теперь он заметил, что его руки и ноги были крепко связаны и прикручены к ножкам койки. Саске хотел закричать что есть мочи, но не мог издать ни звука: во рту у него находился кляп. В слепом ужасе он перевел обезумевший взгляд на брата, ища поддержки, защиты от этой страшной участи, но Итачи даже не взглянул на него. Его побелевшие глаза смотрели в противоположную стену мимо брата. Неужели он вообще ничего не видит?! Зецу, проследивший за направлением взгляда Саске, спохватился. — Ах да, как я мог забыть твоего старшего брата! Ведь ему ты обязан, быть может, даже большим, чем мне. Благодаря твоим глазам он вернет утраченное зрение, которое потерял в попытках сохранить твое бессмысленное существование. Ты подаришь ему новый свет!.. — Зецу на мгновение прервал свою высокопарную речь. — Мальчик, может, скажешь ему что-то напоследок? — неожиданно обратился он к Итачи, и тот перевел мутно-серый взор на пациента, которого собирались на его глазах прооперировать во имя сохранения чужих жизней. Значит, старший Учиха все еще что-то видел этими полуслепыми глазами. — Прости, Саске. Такова реальность: я не могу вечно тебя оберегать. Из-за тебя теряется из виду то, что действительно важно. Он должен понести наказание за то, что сделал. Благодаря тебе я обрету новый свет, который поможет мне отомстить ему за родителей и за тебя, — серьезно заговорил Итачи, с расстановкой проговаривая каждое слово. Он будто логически объяснял свое принятое решение, и от этого Саске становилось еще более не по себе. — Твоя жертва не будет напрасной, маленький глупый брат, — сделал вывод Итачи бесцветным, лишенным эмоций голосом. — Зецу, я готов. Что нужно делать? Младший Учиха смотрел на брата раскрытыми в смертельном страхе глазами, мотая головой из стороны в сторону. Он отказывался верить. Итачи хочет забрать его глаза…себе? Чтобы в будущем отомстить убийце? Но ведь раньше он никогда не говорил о желании мести, и Саске даже не задумывался, что Итачи желает это сделать. Только сейчас он будто очнулся: и правда, все эти годы Итачи только и делал, что следил за ним, опекал его и скрывался с ним от убийцы. И ведь того так и не смогли удержать за решеткой, он не понес заслуженное наказание, а значит, это бремя ложилось на них с братом. Не может же Обито вечно разгуливать на свободе. Как он мог быть так слеп все это время? Теперь Саске отчетливо понял, что и правда был обузой для Итачи. Его постоянное нытье, неблагодарность, глупые приставания, непослушание, а теперь еще эта болезнь – брату приходилось все время тащить его на себе, а теперь он лишился зрения… Саске стало невыносимо жаль Итачи, и, глядя в серые очертания его изможденного лица, он ощутил резкий приступ вины. Старший брат всегда заботился о нем и защищал его, а что он сделал для него? В какое-то мгновение в помутненном рассудке Саске мелькнула мысль, что он действительно должен быть принесен в жертву, чтобы отплатить старшему брату за всю его добродетельность. Он должен стать ресурсом, благодаря которому Итачи в будущем сможет отомстить за них обоих. — Это все? — буднично осведомился хирург. — Что ж, очень трогательно. Как бы там ни было, а я верю, что твой брат действительно исполнит то, что сейчас пообещал. А сейчас, мой дорогой, ты уснешь и проснешься в самом центре райских садов, я не сомневаюсь. Главное не забывай, благодаря кому ты ступил на путь добродетели и открыл в себе смысл. Тебе же понравилось летать в мире грез? Сейчас я тебя снова туда отправлю, так что не бойся, ты не почувствуешь боли. Мальчик, а ты пока подай-ка мне скальпель. Итачи послушно обернулся к медицинскому столику в поисках нужного инструмента. Зецу в это время набирал жидкость из маленькой скляночки с надписью «морфин». Саске как будто из-под толщи воды наблюдал за действиями этих сговорившихся людей. Беспомощный, бессильный, он был совершенно безоружен перед этой вывернутой наизнанку философией врача. Он, неблагодарный, будет принесен в жертву во благо других. И во имя цели, которую поставил перед собой его брат, навсегда лишится света. Саске мычал и извивался, когда Зецу низко склонился над ним, готовясь вколоть обезболивающее и затем навсегда погрузить ребенка в кромешную тьму. — Такое живое, даже отсюда я слышу, как оно бьется… Да, ты воистину спаситель, — воодушевленно произнес Зецу, нагибаясь еще ниже к груди Саске и прислушиваясь. — Мальчик, я, кажется, сказал тебе найти скаль… Он поперхнулся и схватился за шею, пытаясь нашарить что-то, а потом отшатнулся. Наконец его рука нашла то, что искала, и он с болезненным всхлипом вытащил воткнутый в боковую сторону шеи скальпель и отшвырнул в сторону. Из отверстия тут же струей брызнула кровь. — Я нашел, — голос Итачи не дрогнул, когда он отступил на шаг от врача. Зецу, все еще зажимая рану рукой, сдавленно захрипел в порыве неконтролируемого хохота. — Мальчик… И куда ты метил своими слепыми глазами? Сонная артерия находится дальше, ты промазал. Жаль, что твое зрение теперь тебе никто не вернет. А сам ты пойдешь теперь на корм бродячим псам, людям твое дрянное сердце не нужно! Где этот чертов жгут… Зецу начал подниматься, пытаясь одной рукой опереться на медицинский столик, а второй крепко перекрыл рану от скальпеля, сдерживая поток крови. Итачи, не обращая внимания на обращенные к нему угрозы, зря времени не терял: схватив один из ножиков с медицинского столика, он перерезал путы на конечностях Саске и встряхнул его за плечи. — Саске, приходи в себя. Беги наверх, быстрее. Халат врача уже изменил цвет с нежно-голубого на пятнисто-красный, а сам он наконец смог удержать равновесие и с проклятьями потащился к шкафчику, стоявшему в комнате. Саске, все еще не владея телом, попытался сползти с койки, но ослабевшие ноги не слушались хозяина, и он грохнулся на пол. Руки брата поддержали его и вытащили изо рта кляп. Белесые глаза смотрели с твердостью. Саске отрывисто задышал, он весь дрожал, пот катился с него градом. Итачи его освободил? Но ведь он только что был заодно с Зецу! Он хотел пересадить его глаза, чтобы отомстить убийце! Он был абсолютно серьезен, когда говорил это, Саске был уверен. И тогда, когда он приходил к нему, чтобы колоть лекарства… Зачем он так себя вел и говорил ему те страшные вещи? Саске не мог забыть этот жуткий безжалостный взгляд, с которым он закладывал ему эти слова в самую душу. Ведь Зецу там не было, их никто не видел, они были одни, не было смысла играть злодея. Тогда зачем? Может, у Итачи свои планы на него? Зецу сказал, что не только с глазами, но и с организмом брата что-то не то… Может, он хочет сам забрать себе не только его глаза, но и все органы? Зецу, брат, убийца родителей – они все тянули к нему руки, чтобы долго и неустанно мучить его, а потом лишить жизни. Ребенок почувствовал, как теряет рассудок, перед глазами все поплыло. Саске вырвался из рук Итачи, в ужасе замотал головой, выставив перед собой руки, и прижался к ножке койки, как загнанная в угол мышь перед зубастыми хищниками, переводя обезумевший взгляд с Учихи на Зецу. Они все сошли с ума, и его брат, и этот черно-белый доктор, и убийца, они все хотят его смерти, хотят разделать его на органы. Уже ничего не соображая, Саске из последних сил на четвереньках пополз в сторону спасительной двери, дотянулся до ручки, открыл ее и вывалился на лестницу, ведущую наверх в процедурный кабинет, в котором доктор принимал пациентов. — Ты отрекся от спасения себя, от пути добродетели. Ты навеки останешься слепым. Никто не пожертвует тебе пару здоровых глаз. Выбирая брата, ты сам подписываешь смертный приговор вам обоим, — тем временем с презрением скороговоркой говорил Зецу. Он уже открыл шкаф, сгреб рукой на пол кучу марлевых бинтов, жгутов, склянок и наклонился. — Вы все равно не выйдете, ключ-то у меня! Врач выпрямился, усмехаясь и прижимая один из бинтов к ране, жгутом заматывая его на шее. Кровь тем временем уже начала останавливаться. Итачи медлил, перед его глазами был туман - он уже почти ничего не видел. Красно-голубое пятно, бывшее Зецу, приближалось к нему. Он сощурил глаза, оглядывая комнату в поисках ключей, но все слилось в цветовые пятна, он не мог различить детали. — Эта ерундовая рана никак не помешает мне закончить операцию. Только уже без твоей помощи, — сладко улыбнулся Зецу и взмахнул рукой с зажатым в ней подобранным скальпелем. Старший Учиха увернулся, но недостаточно проворно: его скулу пронзила обжигающая боль. Врач победоносно рассмеялся, и Итачи, отринув надежду добыть ключи, кинулся к двери вслед за младшим братом.

***

Саске, еле дыша, наконец дополз на коленях до процедурного кабинета на первом этаже и кое-как встал на ноги, держась за стену. Хватаясь за предметы и приборы для медицинского осмотра, он доковылял до ручки двери и дернул. Закрыто. Может быть, где-то в этой комнате он найдет ключ? Снизу донесся шум, звон и дребезжащий смех. Бежать, бежать, бежать… «Беги-и-и…» — эхом протянул в его голове тот самый голос, слишком знакомый, преследовавший его и днем и ночью. Саске в спешке озирался, пытаясь выхватить взглядом в этом многообразии из шкафчиков, тумбочек, столиков со стеклянными пузырьками и плакатов на медицинскую тематику хоть что-то, напоминающее ключи. Высокий шкаф рядом с медицинским столом был приоткрыт, и ребенок поспешил к нему. Деревянные стенки предмета мебели скрывали под собой белую гладкую холодную поверхность. «Это что, холодильник?» — мелькнуло в голове мальчика. Гадкое предчувствие охватило Саске, но он не мог противиться самому себе, когда его рука безотчетно потянулась к защелке морозильной камеры и, вцепившись в ручку, открыла ее. Мальчик зажал рот руками, сдерживая рвотный позыв, и быстро захлопнул створку дверцы. Банки с плавающими в густой жидкости человеческими внутренностями подтверждали все то, что ему только что поведал Зецу. Еще немного, и он сам станет частью этой омерзительной холодильной камеры хранения, превратится в готовый медицинский материал для поддержания чужих жизней, которые врач определил как более ценные, чем его собственная. А его глаза достанутся ослепшему Итачи. Брат и терапевт поделят его между собой, как кусок мяса. Саске еле сдержал крик и отбежал от шкафа, прижимаясь к противоположной стене и хватаясь руками за голову. Он кинул взгляд на прикрытое жалюзи окно, за которым стояла чья-то тень. Саске знал, что и убийца тоже здесь, он тоже пришел, чтобы откусить лакомый кусочек от его организма. Его психика больше не выдерживала: сознание покидало его, тело больше не слушалось, ноги подкосились, в глазах потемнело, и он осел на пол, словно выпотрошенная кукла. Страшный грохот и звон разбивающихся осколков привели Саске в чувство, и он, все еще ничего не понимая, тупо сидел на полу, наблюдая, как стул в руках Итачи пробивает оконное стекло и вместе с ним разлетается и тень, стоящая за ним. Как в замедленной съемке брат подошел к нему и до Саске донесся его голос, но он не мог разобрать ни слова. Когда Итачи схватил его в охапку, у ребенка уже не было сил сопротивляться, и он безвольно обвис в его руках, покоряясь судьбе. Брат перевесил его через подоконник окна первого этажа и сам спрыгнул следом. События после окончательно утратили смысл в угасающем разуме Саске. Его куда-то несли, потом он сам бежал на несгибающихся ногах, подгоняемый рукой брата, он падал на землю, обессиленный, но его вновь поднимали, заставляя, принуждая идти дальше. Потом он снова оказался на лестнице, которая вела в подвал, и завыл от ужаса, когда Итачи потянул его за собой вниз по крошащимся каменным ступеням, ведь там, в конце, была та комната с ужасной операционной койкой и безумный окровавленный врач со скальпелем в шее и шприцем в руках, который вместе с братом и убийцей родителей готовился разорвать его на куски. Саске изо всех сил упирался, брыкался и что-то кричал, объятый смертельной паникой, но Итачи оказался сильнее и поволок его за собой по страшной лестнице вниз, вниз, в самые пучины ада.