Судьба в чужих руках

Итачи обернул вокруг тела кусок ткани от полога кимоно, разорвал кончик на две части и затянул их тугим узлом. Покончив с тягостной процедурой, отнявшей у него последние силы, он натянул серую футболку и в изнеможении опустился на койку. Дело было плохо, но могло быть и хуже. Неглубокая рана не представляла большой опасности и постепенно затянется, если обеспечить ей покой. Сильнее пострадал сам его организм: Итачи отчетливо ощущал последствия нарушения работы своего сердца. Оно никогда не отличалось выносливостью, но сейчас окончательно ослабло и с замиранием еле слышно отстукивало удары. «Ты должен понимать, что это сильно ослабит твой организм в дальнейшем. Я не могу гарантировать, что последствия не окажутся для тебя фатальными в будущем» Много лет назад он с полной серьезностью отнесся к этому неутешительному прогнозу, данному ему врачом. Итачи осознавал, что сделанный им выбор рано или поздно повлияет на его здоровье, как и то, что долго и счастливо жить он не будет. Но умирать на жесткой скрипучей койке в полуподвальном помещении с одним-единственным свидетелем, вперившем в него внимательные рыбьи глаза, в планы старшего Учихи не входило. — Ну что же, Итачи, теперь мы квиты, как считаете? — скривил рот в елейной усмешке Кисаме. — Вам крупно повезло, что я наблюдал Ваше выступление и электрошокер, на Ваше счастье, оказался именно в моих руках. Увидев, в каком Вы состоянии, я, как Ваш единственный союзник, не мог смотреть, как Вы истекаете кровью. Вам сегодня хорошенько досталось, и если бы я Вас не спас… — Не стоит выпрашивать у людей слова благодарности за то, о чем они не просили, Кисаме, — устало опустил его с небес на землю Учиха, уловив в тоне соседа замаскированное напрашивание на комплименты. Он не любил быть кому-то обязанным, тем более соседу, который, похоже, сегодняшним вечером выплатил ему висевшую на нем задолженность. — Не было необходимости мне помогать. Кисаме скрипнул зубами: Итачи как будто не знал, как выговаривается такое простое слово, как «спасибо», на их языке. И все же, наблюдая, как натужно дышит его обмотанный черной тканью товарищ, он испытывал удивительно странное для него чувство сострадания. Только вот Итачи не нуждался в его жалости, равно как и в его участии. — Но ты прав, Кисаме, сегодня ты действительно отсрочил для меня неизбежное, за что я тебе признателен, — вдруг продолжил решившийся на неожиданную откровенность сосед. Его подернутые пеленой глаза были прикованы к противоположной стене. — И больше ты ничем мне не обязан. Кисаме вскинул брови вверх: должно быть, рухнули небеса – хоть и в своей своеобразной манере, но напарник только что его поблагодарил. Кроме того, он явно уловил посыл своего соседа: с этого дня Кисаме вправе с чистой совестью разорвать их договоренность, скрепленную печатью спасения своей жизни три месяца тому назад. — Не могу не заметить, что выглядите Вы сейчас неважно, — проигнорировав подоплеку слов Итачи, блаженным голосом отметил он, переводя тем самым разговор в другое русло. — Как Вы завтра собираетесь выходить на ринг? Вы не успеете поправиться. — Не успею, — глухо согласился собеседник и неожиданно серьезно посмотрел на соседа чуть затуманенным черным взглядом. — Но ничего другого мне не остается. — Зачем Вам это все? — вдруг решился задать Кисаме вопрос, уже давно вертевшийся у него на языке. — Ради чего Вы здесь, Итачи? Я достаточно изучил Вас за эти три месяца, чтобы быть уверенным в том, что Вы вступили в клуб не ради пустой наживы, не ради тщеславия, не ради скуки. Так скажите, что же Вами движет, когда Вы с легкостью ломаете чужие жизни? — Ответ на все твои вопросы можно с легкостью уместить в одно-единственное слово, — размеренно произнес Итачи, рассматривая трещины на потолке их маленькой камеры. — Необходимость. — Но почему Вам это необходимо? — быстро спросил молодой человек, подаваясь вперед. Еще немного, и перед ним приоткроется тайна загадочного маяка на берегу его напарника: Кисаме был уверен в том, что у Итачи должна быть веская причина для тех зверств, что он еще недавно учинял на ринге. — Потому что в конечном счете все, что я делаю, я делаю ради себя, — пожал плечами Учиха, продолжая задумчиво глядеть на штукатурку наверху. — А ты думал, существует благородное оправдание подобным поступкам? Благая цель? — вдруг резко скосил он на собеседника тлеющие угольки глаз, замечая замешательство на лице того. — Если бы я хотел отправлять на тот свет людей во имя высшей добродетели, я бы устроился в хоспис, а не в подпольный бойцовский клуб. Кисаме, не ожидавший подобного прямого ответа, оторопело воззрился на соседа, закашлявшегося после своей неожиданно длинной речи. Неужели все же он ошибся, пытаясь разглядеть в мотивах Итачи некий глубинный смысл? — Каждый человек должен быть на своем месте, Кисаме, — отдышавшись, глухо продолжил через некоторое время тот. — У каждого должен быть стимул проживать каждый день и, пока ты не отыщешь свой собственный, не примешь его, каким бы он ни был, так и будешь вечно бегать от себя по темным углам. Нужно быть честным с собой. — Но Вы не опасаетесь, что Ваши желания приведут Вас не туда, где Вы бы хотели оказаться? — живо поинтересовался Кисаме. Произнесенные Итачи слова, столкнувшись с его собственными мыслями, неожиданно вошли в резонанс с его запрятанными в дальние ящики души переживаниями. — В таком случае я приму ответственность за свои действия и, если я должен впоследствии понести за них наказание, я его понесу, — прохрипел тот и неожиданно зашелся новым приступом кашля, наклонившись вниз с койки и отхаркивая на пол тесной комнатки с единственным зарешеченным окном под потолком кровяные сгустки. — Итачи-Итачи, что бы Вы ни говорили о небесной каре, все же глоток воды сейчас Вам бы пригодился. Нужно наполнить бутылку, — оскалился Кисаме, неторопливо поднимаясь со своей койки и беря в руки пустую пластиковую тару. Кажется, расплата за совершенное, о которой только что рассуждал Итачи, уже бумерангом настигла его напарника. — Да и умыться бы Вам не помешало. Так что пойдемте вместе, я Вас провожу, — предложил он и, втайне обрадованный долгожданной откровенностью своего союзника, уверенно шагнул к нему с намерением помочь встать на ноги и довести до душевой. — Не вздумай, — один жесткий красноречивый взгляд из-под свесившихся на глаза темных волос, и рука Кисаме, занесенная было над сгорбившимся на койке напарником, замерла и затем медленно опустилась. Несмотря на явную слабость, Итачи сохранил свой неприступный угрожающий облик, который заставлял остальных его остерегаться, в том числе и Кисаме, хоть он и не решился бы себе в этом признаться. — Как скажете, — равнодушно усмехнулся он, ничем не выдавая своего задетого самолюбия, и, повернувшись спиной к упрямому соседу, вышел за порог, ненароком оставляя открытой тонкую деревянную дверь. Учиха же, нащупав опору, с трудом поднялся со скрипнувшей пружинами койки и, пошатнувшись, схватился рукой за стрельнувший тупой болью бок. Итачи болезненно зажмурился: наконец Кисаме ушел, и он мог позволить себе на время сбросить надетую на бледное лицо каменную маску. Голова нещадно кружилась, но все же ему стоило добраться до душевой, чтобы прокашляться и проверить состояние перевязки без лишних свидетелей. Приоткрыв один глаз, Учиха различил смутное очертание человека, привалившегося к косяку и как будто поджидающего его снаружи. Итачи протер пальцами налитые свинцом веки, но, когда он вновь оглядел дверной проем, в нем уже никого не было.

***

Ночью его тело вновь сотряс очередной приступ сухого кашля: Учиха, задыхаясь и ловя открытым ртом воздух, пытался загнать в легкие побольше кислорода, которого ему отчаянно не хватало. Сон Кисаме, дремавшего на койке через проход, тут же улетучился, и он целых десять минут обдумывал различные варианты избавления Итачи от мучений и дарования себе многих часов спокойных сновидений. Однако мораль в нем была слишком сильна, и Кисаме не хотел брать грех на душу, тайком забирая жизнь своего союзника: все равно он мог поклясться, что тот не переживет завтрашний бой. А сегодняшней ночью ему очень хотелось поспать, не слыша над ухом сдавленные хрипы с соседнего матраса. — Итачи, — наконец не выдержал молодой человек, — ложитесь на мое место ближе к окну, Вам будет легче. Со стороны соседа донеслось шевеление, и Кисаме разглядел в сумерках фигуру привставшего с койки Учихи. Со свистом выдыхая воздух, тот двинулся к выходу из комнаты и застыл на пороге, освещенный слабым светом с улицы через маленькое окошко в стене. Обернувшись к Кисаме, Итачи молча кивнул в ответ головой и расплывчатой тенью поплелся в темный коридор в направлении душевой, чтобы прокашляться и ополоснуть водой лицо. Кисаме глубоко вздохнул, встал со своей койки и поднял голову к решетке окна под потолком, сквозь которое слабый ветерок доносил теплоту августовской ночи. Как давно он не был на улице? Кисаме толком не знал, сколько времени уже пробыл в клубе, прячась в его темных черно-красных закоулках от самого себя. Быть может, пора уже выйти на свет из этого мрака, пора перестать наблюдать за смертью своих соседей, пора закончить с этим пустым никому не нужным методичным отбиванием собственных и чужих мозгов. «Каждый человек должен быть на своем месте, Кисаме» А где его место? Неужели здесь, в этом темном подвальном помещении? «У каждого должен быть стимул проживать каждый день и, пока ты не отыщешь свой собственный, не примешь его, каким бы он ни был, так и будешь вечно бегать от себя по темным углам» Припоминая слова Итачи, неожиданно для самого себя Кисаме вдруг с поразительной легкостью принял решение – завтра же, когда его напарника не станет, он подаст Пейну заявление об увольнении и займется чем-то значимым, чем-то, что будет нужно другим, пусть даже и платить будут совсем немного. Может быть, устроится санитаром, или пожарным, или полицейским. Он перестанет прятаться от жизни и отыщет в ней и в самом себе смысл, он принесет кому-то пользу, он прекратит влачить бесцельное существование. Улыбнувшись своим мечтам, молодой человек улегся на матрас больного соседа и впал в приятную полудрему: впервые за долгое время его сны были светлыми и яркими как день. Вынырнув посреди ночи из объятий сновидений, он, не поднимая головы, лениво глянул на пустующую койку под решеткой окна – Итачи все еще не вернулся. Кисаме неспешно потянулся рукой к неизменно стоявшей рядом на полу бутылке воды. Один глубокий глоток из положения лежа, как вдруг взявшаяся словно из ниоткуда чужая рука с силой сдавила пластиковые края и дернула дно вверх: Кисаме от неожиданности резко поперхнулся и судорожно попытался сделать вдох, но мгновенно захлебнулся – его горло тут же заполнилось водой. Перед глазами поплыли ярко-красные круги, а крепко держащий бутылку гость, воспользовавшись его дезориентацией, быстро нанес ему несколько коротких ножевых ранений в живот. Кисаме даже не успел разглядеть его лица, да и в такой кромешной темноте все равно бы не смог.

***

Добредя наконец из душевой до своей камеры, Итачи увидел перед собой отнюдь не радостную картину: раскинувший в стороны могучие руки сосед распластался на его койке у стены, вперив пустой взгляд маленьких круглых глаз в потолок. У металлической ржавой ножки в темной луже валялись измятый пластик пустой бутылки и брошенная погнутая заточка, а сквозь промокший насквозь матрас на бетонный пол с ритмичным монотонным отзвуком капала кровь. Кап. Кап. Кап. Итачи подошел ближе и уставился в ничего не выражающее неподвижное лицо лежащего в собственной крови напарника. Не поворачивая головы, белый как полотно Кисаме вдруг дернул желваком, как выброшенная на берег рыба, и его синюшные губы приоткрылись, предвещая пару предсмертных слов. — Ячейка… Код… Итачи нагнулся над умирающим, пытаясь расслышать его затухающий шепот. — 9…2…5… Учиха молча продолжал слушать судорожно выдыхаемые цифры, прислонив ухо к еле двигающемуся рту. — Забери…те…, — наконец коротко выдохнул Кисаме, и его остекленевшие рыбьи глаза затянулись серой мутной пленкой, теряя остаток осмысленности, а губы так и остались открыты, словно он собирался произнести что-то еще, но не мог придумать, что именно. Итачи, на лице которого не дрогнул ни один мускул, отстранился, потом медленно опустился за тонущей в кровяной лужице на полу заточкой, выпрямился, подошел ко второй койке и пошарил под ней рукой. В пробивающемся сквозь оконную решетку бледном рассветном отсвете он извлек из-под пружин большой черный пакет – такой был под каждой кроватью на случай произошедшего с Кисаме – и, сжимая плотный материал в руке, побрел к выходу. Неожиданно дернувшись от вспыхнувшей в боку боли, Итачи задержался на пороге камеры, восстанавливая дыхание, затем в последний раз мельком оглядел камеру с раскинувшимся на окровавленном матрасе бездыханным телом и вышел прочь.

***

Замочная скважина поддалась копошениям тонкого лезвия с третьего раза, и запертая дверь с тихим скрежетом открылась перед присевшем на одно колено парнем. Итачи, отбросив заточку в сторону, насколько мог бесшумно проник внутрь и протащился вдоль стены с утопленными в нее металлическими прямоугольными ячейками, на каждой из которых красовался кодовый замок. Замерев у одного из ящиков, Учиха уверенно ввел комбинацию цифр и, со скрипом выдвинув металлическую коробку наружу, погрузил ее содержимое в прихваченный с собой черный пакет. Пройдя немного дальше и остановившись, он проделал ту же операцию с другой ячейкой: это заняло у него чуть больше времени, так как количество бумажных стопок в ней во много раз превышало таковое в первой. Закинув потяжелевший пакет через плечо и более не задерживаясь, Итачи аккуратно прикрыл за собой дверь и, прихрамывая, покинул помещение. Заявление об увольнении пусть напишут за него сами, подпись у него незатейливая.

***

Раннее августовское солнце следовало по пятам за одиноким пешеходом, тяжело ступающем по уличному бордюру. Время от времени Итачи делал передышки на еще пока пустующих автобусных остановках или лавочках в небольших скверах, а потом, покрепче ухватив герметичный черный пакет, продолжал свой путь. Скрутивший его ночью приступ кашля наконец отступил, но рана в боку все так же беспрерывно ныла. Каждое соприкосновение ступни с асфальтом отдавалось колющей болью в нервных окончаниях, заставляя морщиться лицо. С каждым пройденным метром он приближал долгожданную встречу. Саске. Шаг. Саске. Шаг. Саске. Наконец тот самый дом. Саске. Вверх по лестнице. Саске. Железная дверь, окрашенная красноватой краской, местами порыжевшей от времени и выцветшей в желтоватую белизну. Итачи отдышался, замедляя сердцебиение, и постарался морально приготовиться. Ко всему. Стук. Только бы он был дома. Только бы за эти девяносто три дня с ним ничего не случилось. Только бы он открыл ему эту тонкую облезлую дверь. Спустя несколько минут, показавшихся Итачи вечностью, с той стороны наконец заворочали задвижкой, и створка легковерно распахнулась настежь, являя его взору подростка, который даже не удосужился узнать, кто стучится к нему в квартиру, перед тем как открывать незнакомцу. Учиха замер как вкопанный и не мигая глядел на одурело пошатывающегося перед ним парня, в то время как тот, развязно выплюнув какую-то фразу в пол, внезапно поднял глаза и застыл, сверля его воспаленным взглядом в ответ. Продолжая тупо смотреть в лицо подростка, Итачи поневоле находил в его облике знакомые ему до боли черты, и сердце внутри него отчаянно било тревогу – «нет, это не он, это не может быть мой брат». Он от всей души желал бы сейчас попасть впросак, произнести «Извините, ошибся квартирой» и двинуться дальше вверх по лестнице, волоком таща за собой свою наполненную купюрами ношу. Он силился не узнать в этом заторможенном неряшливом парне с взлохмаченными волосами и осоловелыми глазами своего младшего брата, но не мог игнорировать очевидное. Да, это был Саске. Его Саске. Подросток тем временем, пребывая в каких-то своих далеких мирах, завороженно протянул к нему руку и дотронулся до его лица, и Итачи, не находя в себе сил на какие бы то ни было слова или движения, просто неподвижно стоял на пороге. В его голове было абсолютно пусто, будто из него разом выкачали все чувства, в ушах противно звенело, и он лишь неотрывно смотрел в помятое лицо перед собой. Проведя пальцем до его подбородка, парень напротив неожиданно сосредоточенно нахмурился, в его затуманенных глазах вдруг шевельнулось осознание, и сразу вслед за ним загорелся внезапный гнев. Мгновенно сбросив с себя всю вялость, брат неожиданно с силой толкнул его руками, так что застигнутый врасплох Итачи, скрипнув зубами от мгновенно загоревшейся боли в боку, едва сохранил равновесие и поневоле отступил на несколько шагов назад. — Ты хоть знаешь, сколько тебя не было?! — в тоне остервенело закричавшего во весь голос Саске слышалось такое безумное отчаяние, что старшего Учиху словно окатило с ног до головы этой безграничной тоской. Его сердце больно резануло, и уголки губ на секунду предательски дрогнули, выдавая внутреннее потрясение, но усилием воли Итачи быстро вернул себе самообладание. — Девяносто три дня, — ровно произнес он, нацепляя на место расколовшуюся было маску хладнокровия. В повисшем на лестничной клетке безмолвии Саске, исступленно дыша, все глядел на него исподлобья пронзительным взглядом, готовясь испепелить на месте, его тело сотрясала сильная дрожь, а прояснившиеся глаза отражали бессчетное число самых противоречивых эмоций. — Почему? — наконец уместил в одно слово разрывающие его чувства младший Учиха, не сводя со старшего брата полыхающих грозным пожаром глаз. — Так было нужно, — последовал емкий бесстрастный ответ на все его невысказанные вопросы. Саске, услышавшего эти пустые слова, в который раз брошенные ему сверху с привычным высокомерным спокойствием, снова перекосила бесконтрольная злоба, и он, сжав кулаки, угрожающе двинулся на Итачи, прожигая его ничего не выражающее лицо яростным взглядом. — Я тебя ненавижу, — глухо процедил срывающимся голосом Саске, останавливаясь в полуметре от брата и качая головой. — Я знаю, — невозмутимо отозвался Итачи, спокойно выдерживая тяжелый взгляд черных глаз младшего брата. — Где ты был? — после краткой паузы бросил тот, сверкая зрачками. Старший Учиха не пошевелился и продолжал с – казалось Саске – неуловимым превосходством смотреть на него сверху вниз так, как делал всегда. — Я тебя спрашиваю, где ты был?! — уже громче повторил подросток, вытянув вперед шею и чувствуя, как приливает к щекам краска. — Отвечай! Бледное лицо Итачи, напоминавшего сейчас каменное изваяние, не выразило ни одной эмоции: он обрубил все на корню. Он все понимал, но не собирался отвечать на провокационные вопросы брата, когда тот был в таком невменяемом состоянии, – это было бессмысленно и глупо. Сейчас Саске было все равно, каким будет ответ, он даже его не услышит: ему просто важно было выпустить пар, дать волю накопившимся чувствам, и Итачи молча ждал, когда эта буря эмоций стихнет. — Ты что, оглох?! — окончательно вышел из себя младший Учиха и, ничего более не видя сквозь застлавшую глаза алую пелену, неожиданно для самого себя замахнулся на брата рукой. Разъяренный, он не отдавал себе отчет в совершаемом, только знал, что должен любой ценой вытрясти из Итачи если не извинение, то хотя бы ответ, объяснение, хоть что-то. Почему он опять молчит, словно Саске – пустое место?! Какое он имеет право просто стоять и молчать, словно ничего не случилось, словно он его не бросал, словно ему все равно, словно… Как же он его ненавидел в этот момент! Через мгновение осознав, что делает, Саске внутри себя пришел в ужас от безрассудности своего безумного поступка, но трусливо опускать поднятую руку было уже слишком поздно и тем более позорно. Он внутренне сжался, понимая, что окончательно потерял контроль над собой, и уже не может остановиться. На его счастье, резко взметнувшаяся рука старшего брата вовремя перехватила занесенную кисть, и брови Итачи, не ожидавшего такой неслыханной дерзости, изумленно поднялись вверх. Хоть он и был уверен, что Саске в конечном счете не посмеет его ударить, но не мог не отметить, что брат явно изменился и стал в разы нахальнее – раньше он бы точно себе такого не позволил. — Отпусти!! Не трогай! — пытаясь освободиться из мягкого, но крепкого захвата, исступленно заголосил Саске, отчаянно дергая рукой. — Какое право ты имеешь…! Почему ты…?! — задыхался он словами, выплевывая неоконченные фразы в такое бесяще-спокойное лицо напротив. — Саске, прекрати истерику, — утомленно попросил старший Учиха, не ослабляя своей хватки. — Ты…!! Ты бросил…! — продолжал биться в яростных воплях младший. — Как ты мог?! — Саске, успокойся, — еще раз прохладно оборвал его выкрики Итачи, пропуская обвинения мимо ушей. — Пожалуйста, — после паузы устало добавил он, тяжело вздохнув и прикрыв глаза. Шумно дыша и продолжая сверлить брата полным свирепой ненависти взором, Саске открыл было рот для новой порции оборванных на полуслове восклицаний, но немая просьба в красноречивом взгляде Итачи заставила его послушаться, и подросток осекся, чувствуя, как наливается свинцом его голова. Внутри него внезапно что-то оборвалось, его кулак медленно разжался, и вместе с ним ослабла и хватка брата, отпуская его вздернутую кверху кисть. В Саске словно перегорела лампочка, он ссутулился и подавленно отступил назад. Парень до последнего силился сохранить устрашающее выражение лица, глядя в темные укоризненные глаза напротив, но тщетно: ураган, подпитывавший его злобу, уже миновал, оставляя после себя лишь выжженную в сердце горечь. Младший Учиха вдруг шумно сглотнул, его губы задрожали, и он, больше не глядя брату в лицо, сделал шаг вперед и неожиданно рывком вцепился руками в Итачи. Пальцы разом сомкнулись на спине старшего Учихи, изо всех сил впиваясь в ткань его футболки, и Саске уткнулся носом в чужое плечо, судорожно давясь всхлипами. Старший Учиха, еле удержавшись на ногах от такого неожиданно сильного порыва, сдавленно охнул – чужая рука больно надавила ему на рану, – но стерпел. Сжимая в одной руке пакет с деньгами, второй он крепко обнял Саске за худые сотрясающиеся от приглушенных рыданий плечи, привлекая ближе к себе, и, закрыв глаза, прижался щекой к его растрепанным черным прядям волос. Итачи не знал, сколько они простояли так на пустой лестничной клетке рядом с открытой нараспашку квартирой: он – уткнувшись в макушку Саске, а Саске – мертвой хваткой сцепив вокруг него руки, – пока наконец его брат совсем не успокоился. Вытерев нос рукавом растянутой майки, Саске нехотя отстранился и вновь недоверчиво поднял на Учиху глаза, в которых теперь вместо ненависти плескался нескрываемый страх: вдруг это все было очередным видением, вдруг Итачи сейчас просто исчезнет… Но он был здесь и даже пытался улыбнуться сквозь терзавшую тело боль – короткая стычка с младшим братом окончательно его вымотала, от чего вымученная улыбка получилась перекошенной. Саске, вдруг почувствовав что-то влажное на своем локте, обмер и перевел остановившийся взгляд на измятую футболку Итачи. То, что младший заметил только сейчас, старший Учиха понял уже давно, еще когда резко дернулся, чтобы успеть схватить брата за руку: у него вновь открылось кровотечение, и теперь все было перемазано в его крови – и рука Саске, и его одежда, и он сам. — Ты ранен? — испуганно пролепетал побледневший Саске и тут же, одернув себя, продолжил уже спокойнее, пытаясь вернуть самообладание. — Серьезно? — Царапина, — криво усмехнулся Итачи. — Но перевязать бы не мешало. Может, впустишь наконец? Вслед за младшим братом он прошел в квартиру, из которой ушел больше трех месяцев назад. Хоть тогда он и не успел ее толком рассмотреть, сейчас Итачи не мог не отметить, что в ней царил страшный беспорядок, которого не было, когда он ее покидал: на полу валялись банки из-под пива, там и сям высились кучи какого-то хлама вперемешку с одеждой, на ковре кое-где проросли коричневые бычки сигарет и цвели пятна разнообразных оттенков. Саске усадил Итачи на уже знакомый ему диван в гостиной, предварительно сбросив громоздившуюся на нем кипу тряпья, и торопливо ушел на кухню. Пораженный бардаком в квартире, старший Учиха осторожно откинулся на спинку и медленно осмотрелся, отмечая детали: пустая мутно-зеленая бутылка на столе перед ним и россыпь окурков в пепельнице, дверь в соседнюю комнату открыта – незастеленная кровать с грязно-розовым одеялом и раскиданные по ковру вещи. В его голове быстро сложилась воедино картинка того, что происходило здесь за время его отсутствия, и где-то глубоко внутри Итачи заклокотала неясная злость, когда его взгляд вновь зацепился за кричащий плед на кровати в другой комнате: было понятно, в чьей комнате обретался теперь его младший брат. Карин… Старший Учиха еще раз глубоко вздохнул, закрыл глаза и, собравшись с духом, мысленно выстроил для себя полную цепочку событий, приведших к такому положению дел. Вне всяких сомнений, Карин оказала на характер и поведение Саске самое негативное влияние. По всей видимости, пока его не было, девушка не теряла времени даром: дождалась его ухода, быстро приучила Саске к дурным привычкам, а потом, воспользовавшись ситуацией, и к себе. В открывшихся глазах Итачи полыхнула слепая ярость, и, услышав шаги, он перевел мрачный взгляд с распахнутой двери на возвращающегося с кухни Саске. Нужно было как можно скорее вытаскивать брата из этого всего. Но сначала он должен немного отдохнуть. Старший Учиха в который раз глубоко выдохнул сквозь зубы, придавая лицу прежнюю сдержанность. — Итачи, вот бинты, — пытаясь сдержать бившее его внутреннее волнение, быстро проговорил ничего не заметивший Саске. Он все еще не мог поверить, что брат в самом деле вернулся: все это было похоже на какой-то сон. Недавняя вспышка злобы в нем улеглась так же быстро, как загорелась, и теперь ее сменило ужасное беспокойство за Итачи, разом вытеснив из его головы все накопившиеся к нему вопросы и претензии. — Тебе наверное нужны лекарства. Обезболивающие, антибиотики или что там… Я сбегаю в аптеку, — решительно докончил он и уже направился было к двери, но, пронзенный внезапным опасением, обернулся, демонстративно хлопнув себя по лбу. — Какой я дурак… Тебе нужна помощь? С раной? Я могу помочь тебе… перевязать, — Саске сглотнул, мозоля глазами темное пятно на футболке облокотившегося на спинку дивана брата. У него был шок, ему было страшно, очень страшно, и Саске отчаянно пытался скрыть свое смятение за непринужденной суетливой деятельностью. Сейчас бы сигарету, чтобы унять внутреннюю трясучку… Саске знал, что скрытный Итачи ни за что не признается, даже если его рана на самом деле тяжелая, и теперь, внезапно осознав это, он резко перехотел идти и в аптеку. Потому что боялся, что, вернувшись, обнаружит Итачи мертвым на этом самом диване. Мысли Саске метались от одного к другому, прыгая и спотыкаясь друг об друга, и все они сейчас крутились вокруг состояния его брата. — Пустяки, сам справлюсь, — слабо улыбнулся Итачи в ответ. Еще сейчас над ним будет трястись младший брат, ну уж нет. — Принеси мне только какой-нибудь тазик с водой. — Да, конечно, сейчас, — обрадовавшись отсрочке похода в аптеку, Саске поспешил в ванную и загремел дверцами ящичков, отчаянно пытаясь найти в них какую-нибудь емкость. Итачи вдруг заметил валяющуюся у его ног пустую пачку сигарет, нахмурился и потянулся было к ней рукой, но, охнув, в изнеможении опустился обратно и схватился рукой за бок, судорожно пытаясь отдышаться до прихода Саске. В глазах резко потемнело, а на ладони тут же обозначилось кровавое пятно. Каждое неловкое движение теребило его открывшуюся рану и причиняло жуткую боль. — Вот, — победно выговорил младший Учиха, ставя на ковер перед диваном до краев наполненный водой небольшой медный таз. — Я… можно я в аптеку попозже схожу? Ты какой-то бледный… У тебя точно ничего серьезного? — с сомнением в голосе снова уточнил он, желая убедиться в том, что Итачи ему не соврал. Прежде, чем оставлять его одного в квартире, Саске должен был своими глазами увидеть, что с ним все более-менее в порядке. — Давай я все-таки тебе помогу? — еще раз со смутной надеждой в голосе попросил он. — Спасибо, — устало поблагодарил за таз с водой Итачи, с трудом приподнялся и, внимательно посмотрев на торчащего перед ним столбом младшего брата, вздохнул про себя: ладно уж, сейчас он действительно слишком вымотан и может отключиться, пока будет делать сам себе перевязку. Это будет еще хуже. — Помоги мне снять футболку. Саске был до глубины души потрясен увиденным: округлив глаза и с содроганием морщась, он пытался сосчитать количество синяков и темно-фиолетовых пятен гематом на теле брата и каждый раз сбивался со счета. Их было много, слишком много, они не успевали заживать, уродливо синея на светлой коже. — Что… это… — пробормотал Саске, ошарашенно водя пальцами по спине перед собой. Внутренне содрогаясь, он приходил к ужасающему выводу, что его брата где-то избивали, причем, по всей видимости, каждый день. — Откуда… Кто… — Бинт, — процедил сквозь сжатые зубы сгорбившийся Итачи, понимая, что его сознание опять начинает уплывать куда-то вдаль. Он уже вытер водой спекшуюся кровь и промыл рану, теперь оставалось только сменить повязку, пока он все еще может что-то соображать. — Быстрее. Саске, продолжая ошалело смотреть на его ранение, сглотнул и молча подал ему кусок марли. Кровавый порез на боку брата, хоть и был небольшим, выглядел довольно жутко. Наверное, Итачи было очень больно, и Саске старался не думать о том, как старший брат добрел до квартиры в подобном состоянии. — Держи конец, — коротко приказал Итачи, тяжело и часто дыша. — Крепко. — Как это случилось? Кто это сделал? Где… — вновь подал ломающийся голос младший Учиха, помогая брату обернуть бинт вокруг тела. — Где ты был, Итачи? Ты можешь наконец сказать? — поднял он встревоженные глаза на раненого. Итачи, затянув повязку непослушными пальцами, обессиленно посмотрел на него затуманенным взором из-под опущенных ресниц и болезненно сощурился: облик младшего брата двоился в его зрачках, расплываясь в мутное пятно вперемешку с прыгающими цветными точками. — Давай потом, — только и смог вымолвить он затухающим голосом. На него вдруг накатила такая опустошающая слабость, что он, не находя в себе более сил поддерживать сидячее положение, тихо опустился здоровым боком на сиденье дивана и закрыл глаза, погружаясь в забытье. — Я… полежу тут немного, ладно? Саске молча кивнул, чувствуя, как по телу бегут холодные колкие мурашки и немеют руки. Хмуря брови, он постоял над моментально отключившимся братом еще с десяток минут, прислушиваясь к его мерному дыханию и глядя в его разгладившееся серое лицо. В Саске, задумчиво уставившемся сейчас на старшего Учиху, боролось много противоречивых чувств: потрясение от внезапного появления брата прошло, и теперь, наблюдая, как Итачи лежит в вымученной позе, обмотанный бинтами, Саске не мог точно определить, что именно ощущает. Он так усердно пытался заглушить свою тоску, так долго ждал этого дня, так часто ему мерещился заветный стук в дверь, что в какой-то момент он просто перестал надеяться, что это когда-нибудь случится, отчаялся верить в возвращение брата. И теперь, когда наконец Итачи пришел, весь израненный, такой же далекий, как и всегда, Саске неожиданно почувствовал не облегчение или радость, а внезапную усталость и пустоту, словно его душу вывернули, достали из нее все и вышвырнули оставшуюся оболочку на помойку. Сбросив с себя оцепенение, Саске на негнущихся ногах дошел до комнаты Карин, вытащил из лежащей на кровати пачки сигарету и, прихватив с тумбочки зажигалку, вернулся в гостиную. Трясущимися пальцами он поджег кончик и, судорожно сделав несколько коротких затяжек, облокотился о стену напротив дивана с мирно дремлющем на нем братом. Саске облегченно вздохнул: сигарета помогла, и его взвинченные до предела нервы наконец постепенно расслаблялись, а разум медленно прочищался, освобождая пространство для здравых размышлений. Итачи спал. Наверное, Саске впервые видел, как он спит, да и вообще впервые в жизни видел брата настолько обессиленным. Теперь он мог как следует разглядеть его: бровь Итачи была рассечена, на скуле алела ссадина, на подбородке коротким штрихом обозначился едва заметный шрам. Сейчас, во сне, тот выглядел таким беспомощным, что Саске наряду с болезненной жалостью невольно испытывал некое подлое удовлетворение от того, что в данный момент именно он владел ситуацией, а не старший брат, как это обычно бывало. Итачи, в котором он, будучи ребенком, видел подобие сверхчеловека, чей авторитет всегда был нерушим, растянулся сейчас перед ним в беспамятстве на диване, безвольно свесив руку вниз, истощенный и измученный. Ослабевший. Неожиданно сморщившись, младший Учиха глубоко затянулся и со свистом выдохнул еще одно густое облако дыма. И кто о ком теперь будет заботиться, а, Итачи? Вздохнув, парень не спеша докурил сигарету, подошел к столу и бросил дымящийся окурок к остальным в пепельницу. Итачи рядом, глухо застонав, вдруг заворочался на жестком сидении, и Саске еще раз взглянул на него: все же за лекарствами сходить было необходимо, брату понадобится какое-никакое лечение. Да и новая одежда тоже… Немного подумав, он еще раз зашел в комнату Карин, стащил едко-розовый плед с кровати и накрыл им больного. Отвернувшись, Учиха сделал шаг в сторону прихожей и неожиданно споткнулся о лежащий на ковре черный пакет, принесенный старшим братом, о котором он в пылу тревоги за Итачи совсем позабыл. Саске, смутно догадываясь о его содержании, приоткрыл края, и его брови поползли вверх: как Итачи смог добыть столько денег? А главное, каким образом и зачем? Парень через плечо скосил взгляд на спящего брата – чем он занимался, где взял такие деньжищи и откуда у него эти побои? Как всегда, количество его вопросов катастрофически не совпадало с ответами, и Саске, твердо решив для себя, что на этот раз Итачи не отвертится – он не позволит ему снова обвести себя вокруг пальца – взял с полки ключи и впервые за несколько месяцев отправился на улицу.

***

Первым, что увидел Саске, ступив в гостиную через несколько часов – аптеку и ближайший торговый центр он нашел далеко не сразу – была прямо сидящая на диване фигура брата. Итачи, сцепив руки в замок перед собой, явно ждал его прихода. Его облик вновь приобрел прежний суровый и несколько надменный вид, в нем не было ни капли былой мягкой усталости и слабости, и Саске, не ожидавший, что старший брат так быстро придет в себя, замер на пороге комнаты. Глядя в его жесткие глаза, младший Учиха сомневался, действительно ли еще утром он в изнеможении лежал перед ним на этом самом диване, или ему это померещилось. — Я сбегал за шмотками и в аптеку, — быстро прогнав с лица невольное удивление, объяснил Саске, опуская на тумбочку сбоку от себя пакет. — Не знал, что тебе понадобится, поэтому взял всего понемногу: пара болеутоляющих, антисептик, антибиотики, побольше бинтов. Наверное, нужно еще раз перевязать твою… — Что это? — перебил его Итачи, игнорируя обращенные к нему слова и указывая пальцем на середину стола перед собой. Сбитый с толку, Саске подошел ближе и всмотрелся в лежащий на поверхности мутноватый полиэтиленовый пакетик с голубоватыми гранулами внутри. — Я не знаю, — напрягся младший Учиха, поднимая чуть встревоженные зрачки на брата. — Не ври, — заморозил его на месте ледяной взгляд прищуренных глаз. — Я обнаружил это рядом с собой на диване, на самом видном месте. — Это… Карин, — выдерживая мучительный зрительный контакт и стараясь не бегать глазами, твердо произнес Саске. — Вечно разбрасывает свои вещи где попало, так что лучше спроси у нее, когда она вернется. Сказанное им было правдой. Этот пакетик действительно ему не принадлежал, Саске был аккуратнее девушки и не позволял себе раскидывать всякое барахло по квартире, держа свои собственные успокоительные в одном укромном месте. Тем более, если уж на то пошло, он предпочитал траву, а не таблетки. — Допустим, — холодно согласился Итачи. — А что насчет этого? Было прилеплено скотчем к низу тумбочки в той комнате, — кивнув в сторону спальни, достал он из-за спины еще один кусочек полиэтилена с остатками зеленоватой смеси внутри. — Раз Карин такая небрежная, как ты говоришь, она бы не стала это так запрятывать, не думаешь? — Почем я знаю, откуда это там взялось?! — вдруг взорвался Саске, взбешенный тем, что брат отыскал его собственную заначку. — Ты что, тут все облазал, пока никого не было? — В этом не было нужды: все, что меня интересовало, находилось в одной-единственной спальне, — парировал Итачи и вдруг резко привстал с дивана, угрожающе нависнув над братом, словно и не было у него никакой раны. — Лучше бы тебе сказать правду, Саске. — Правду?! — вскинулся Саске, зацепившись за больное для себя слово. — Итачи, а ты сам мне ее хоть раз говорил? Например, где ты пропадал и откуда у тебя это? — прямо глядя на брата, он с силой пнул лежащий у ножки стола черный пакет, распаляясь все сильнее. — Или как насчет того, чтобы перед своим уходом просветить меня о том, когда ты вернешься? Ты хоть знаешь, что со мной было?! Да я чуть не рехнулся здесь один! Нет, тебе всегда было наплевать, и даже сейчас, я бегал по всему району в поисках лекарств, а ты даже не сказал мне простое человеческое «спасибо», устроив вместо этого допрос! — Я не просил тебя об этом. И не разговаривай со мной в таком тоне, — Итачи в ответ на его обвинения даже не повел бровью, сохраняя полнейшую невозмутимость. — Кроме того, ты забыл, что я запретил тебе выходить на улицу, пока я не вернусь? Это может быть опасно. — Ну вот ты и вернулся, — сплюнул Саске на пол и под острым взглядом угольных глаз демонстративно вытащил из заднего кармана сигарету и щелкнул зажигалкой. — Ты сам выбрал оставить меня именно здесь, в этой квартире, так что теперь мирись с последствиями. — Нет, Саске, это решил ты, — неожиданно с сожалением покачал головой Итачи и, опустив веки, приложил пальцы к переносице. — И это было моей ошибкой – позволить тебе самостоятельно принять решение жить в квартире Карин. Ей хватило всего трех месяцев, чтобы оказать на тебя столь пагубное влияние. — При чем тут Карин? — возвел Саске глаза кверху, с силой сжимая в пальцах так и не подожженную бумажную оплетку. — Итачи, ты меня совсем не слышишь! И, к слову, Карин делала все, чтобы помочь мне не слететь с катушек, и, в отличие от тебя, она... — Все, Саске, довольно, — распахнув глаза, резко оборвал его брат и, отстранившись от младшего Учихи, шагнул мимо него по направлению к прихожей, прихватив с пола черный пакет. — Мы уходим прямо сейчас. На все твои вопросы я отвечу по дороге, — остановившись, Итачи вдруг повернул голову и через плечо бросил на Саске чуть насмешливый взгляд. — И прошу тебя, брось уже свою сигарету – она не делает тебя ни капли взрослее. Старший Учиха успел сделать несколько уверенных шагов к выходу, как за его спиной вдруг тихо прозвучало: — Я никуда не пойду. Итачи круто обернулся всем корпусом, думая, что ослышался. — Что ты сказал? — переспросил он, пристально глядя младшему брату в глаза. — Я больше никуда не пойду, — твердо заявил Саске уже громче, так и не сдвинувшись с места. — Мне надоело бегать за тобой хвостом из подвала в подвал, из квартиры в квартиру. При том, что ты даже не говоришь мне, зачем мы это делаем. Еще утром он бы беспрекословно послушался Итачи, потому что ждал его все это время, потому что привык следовать за ним, но после услышанных им колких равнодушных слов, которыми брат с легкостью отделался от него, Саске почувствовал такую невыразимую горечь, что не мог не нагрубить ему в ответ, пытаясь защититься от этого холодного безразличия. Саске устал пытаться достучаться до будто окаменевшего сердца Итачи, который словно уже и не чувствовал боли, словно не просил его еще утром помочь с перевязкой, словно не пролежал несколько часов на диване, обессиленный. И в который раз он убеждался в том, что тот, несмотря на свою временную слабость, остается для него все таким же недоступным, как и всегда. Ему никогда не стать ему равным, Итачи попросту не допустит, чтобы это произошло. — Саске, ты просто еще маленький и многого не понимаешь, я всего лишь хочу уберечь тебя… — примирительно смягчая голос, начал было Итачи, но его слова прервал скрежет ключа, которым кто-то безуспешно пытался попасть в дверную скважину. Младший Учиха перевел угрюмый взгляд с брата на дверь и, поджав губы, молча прошел мимо него в прихожую. Открыв задвижку, он впустил в квартиру нетрезво пошатывающуюся Карин. Девушка, радостно улыбнувшись, громко поздоровалась с Саске и, обессиленно упав в вовремя подставленные им руки, с нежностью обняла его и чмокнула в щеку. Вдруг ее взгляд зацепился за темную фигуру в дверном проеме гостиной, и она резко отпрянула от парня, едва удержавшись на подкашивающихся ногах. — Итачи? — заплетающимся языком удивленно промямлила Карин и пораженно взглянула в лицо Саске, стоявшему рядом. Младший Учиха бросил хмурый взгляд в сторону старшего брата и коротко кивнул, поддерживая девушку, пока та пыталась стянуть с ног сандалии. Карин вновь перевела изумленные глаза на Итачи и, опираясь на Саске, проковыляла до дивана в гостиной. — Карин, ты в порядке? — помогая девушке сесть, немного отрешенно спросил парень. — А, не бери в голову, на работе тяжелый денек выдался, — Карин опустилась с громким вздохом на обивку, нетерпеливо шаря по карманам шортов. — Повздорила там с одним, настроение теперь ни к черту, а тут еще, смотрю, нежданные гости пожаловали, — криво усмехнулась она, разговаривая будто сама с собой. Повисла неловкая пауза, нарушаемая лишь шорохом руки Карин по своей одежде. — Ну привет… Итачи, — достав сигарету, вдруг с вызовом в голосе обратилась девушка к молча наблюдавшему за всей этой сценой Учихе и, зажмурив один глаз, прикурила от зажигалки. — Как поживаешь? Ты куда-то запропастился, так что мы, честно сказать, тебя уже и не ждали, — едко продолжила Карин и, вдохнув в легкие дым, в изнеможении закинула голову на спинку. — Как вы тут, Саске? Давно ли? — Он вернулся утром, — кратко ответил Учиха, продолжая стоять в пространстве между ней и старшим братом. — Саске, принеси Карин стакан воды с кухни, пожалуйста, — вдруг подал голос Итачи, опуская сжатый в пальцах пакет на пол и не сводя черного как ночь взгляда с прищурившейся малинововолосой девушки. В наэлектризованном воздухе воцарилось такое безмолвное напряжение, что было слышно лишь, как отсчитывают секунды настольные часы на комоде и тихо барабанит по стеклу начавшийся на улице дождь. Младший Учиха нахмурившись, переводил взгляд с одной фигуры на другую, пока Карин и Итачи сверлили друг друга глазами: в светлых читалось нескрываемое превосходство, в темных же пылал самый настоящий гнев. — Если хочешь что-то сказать, делай это при Саске, — наконец усмехнулась Карин и потянулась к пепельнице, отряхивая дымящуюся сигарету. — Как я тебе когда-то говорила – он уже не ребенок. Твой малыш вырос, Итачи, он уже взрослый и теперь может сам отвечать за себя. Ему больше не нужна нянька, ему не нужен ты. Прими это, наконец. — Не тебе решать, кому и что нужно, Карин, — хладнокровно отрезал Итачи. — Твой довод о том, что мой четырнадцатилетний брат является взрослым человеком, – абсурд. Вы оба – еще дети, только ты своим вызывающим поведением упорно стремишься доказать всем вокруг, в особенности мне, обратное, что является признаком незрелости личности, — сухо заметил Учиха, прямо глядя на Карин. — И мне бы не было до этого никакого дела, если бы ты не впутывала в свои игры моего младшего брата, используя для этого самые гнусные способы. — Какая чушь! — нарочито громко расхохоталась в ответ Карин. — Никого я ни во что не впутывала, но так уж получилось, что когда ты, Итачи, кинул своего брата на произвол судьбы, ему не от кого было больше ждать поддержки, кроме как от меня, нравится тебе это или нет. Ты для него больше никто. Так что либо мирись с нынешним положением дел, либо проваливай из моей… нашей квартиры, — ядовитым голосом докончила она, развязно закидывая ногу на ногу. — Прекратите этот цирк, — угрюмо вмешался в разговор Саске, до сих пор молча следивший за словесной перепалкой девушки и брата. — Или вы забыли, что я тоже вообще-то еще здесь? — Раз ты тоже еще здесь, Саске, то я говорю тебе в последний раз: мы уходим отсюда, — вперив темный взор в развалившуюся на диване девушку, с нажимом произнес старший Учиха, чеканя каждое слово, и неожиданно перевел глубокий взгляд на подростка. — Саске, пойдем со мной, — тише добавил он, встречаясь глазами с младшим братом и наклоняя голову вбок. — А я повторяю: я никуда не уйду из этой квартиры, — объявил Саске с максимальной наглостью, на которую был способен, в повисшем гробовом безмолвии. Не выдержав выразительного разочарованного взгляда брата, он сглотнул и все же скосил глаза вбок. Одна его часть, несмотря ни на что, отчаянно стремилась сейчас к Итачи, а вторая, обиженная и оскорбленная отношением брата к себе, бунтовала, требуя хоть раз пойти ему наперекор. Осмелевший Саске, вдохновленный словами Карин, отчаянно желал принудить Итачи поступить вразрез с его желаниями, ставя сейчас того перед фактом: хочет старший брат того или нет, но они никуда отсюда не уйдут. А значит, если он упрется, Итачи ничего не останется сделать, кроме как остаться вместе с ним. Не пойдет же он никуда без него, в самом деле, и уж тем более не потащит его силком за собой, да еще и с ножевым ранением в боку. — Что ж, ладно. В таком случае я ухожу из этой квартиры один, — неожиданно разорвал давящие тиски тишины ровный голос старшего Учихи, и Саске устремил на него полный замешательства взгляд, но Итачи смотрел поверх него в залитое дождем окно позади дивана. — Деньги для тебя, Карин, на кухонном столе, а те, что в пакете, передай Орочимару – это плата за то, чтобы он не трогал Саске. С этими словами Итачи невозмутимо повернулся и, не оборачиваясь, направился к выходу, оставляя обоих жильцов в недоумении. Негромко хлопнула входная дверь, и вновь повисла гнетущая тишина, лишь за стеклом шелестел усиливающийся ливень, предвещая скорое наступление осени.