Грани

Посмотри в мои глаза — ты поймёшь, Что я просто хочу домой

      Третий день Бомгю делает две вещи: сидит за компьютером и спит. Ему никогда не было так плохо. Стены давят на него со всех сторон, но он не ориентируется на улице. Он не может насытиться потоком бесполезной информации из интернета, но его мучают бредовые, непрекращающиеся сны. Он не в состоянии писать и играть, и удовлетворение базовых потребностей — буквально всё, чем он способен заниматься.       С того момента они не говорили. Тэхён пришел спустя минут пятнадцать, и выглядел так, словно он только вышел покурить и ополоснуть лицо. Он не подавал виду о том, что могло произойти между ними на веранде, за исключением того, что совершенно не смотрел на Бомгю. А сам Чхве понял, что обосрался везде, где мог.       Он знает, как Тэхёну тяжело дома. Судя по тому, как он появляется в сети (разумеется, Бомгю не следит), Кан вернулся к своему привычному забитому расписанию. Чхве искренне хочет, чтобы постоянная работа отвлекала его от произошедшего между ними. Он надеется, что скоро начнется учёба, и они оба уйдут в нее с головой. Затем поступят, скорее всего, в разные институты, и Тэхён найдёт себе приличную девушку из приличной семьи, такую, какую заслуживает. Это будет правильно.       И ещё Бомгю всё также считает, что чисто логически, он прав по всем фронтам. Есть куча доводов, чтобы они не начинали встречаться. Идеальный план описан выше, но единственное, что пугает Чхве, так это то, что он опять подумал обо всех, кроме себя. Сначала ему казалось, что все нормально — разумеется, для Бомгю найдётся место в этой социальной мясорубке, но потом он понимает, что нет. Он не перестанет думать о Тэхёне. Он был его первой любовью, и Чхве чувствует слишком большую ответственность перед своими чувствами. Он совершенно не знает, как с этим справляться.       Родители оповещают его о том, что уезжают на три дня, зайдя в комнату и ставя перед фактом. Отец обещает оставить денег на еду, а мать ненадолго задерживается в дверях. Смотрит на то, как её сын трясущимися пальцами пытается выучить новую комбинацию аккордов.       — Сынок, у тебя все хорошо?       Бомгю мягко улыбается. Он знает, что мать хочет услышать. Даже если он ответит честно, это ничего не изменит. Любовь к парням и собственная тупость — ещё пара причуд ребёнка, которые его родителям будет сложно понять.        — Да, мне просто надо ложиться пораньше.       — Береги себя, — женщина делает то, чем не занималась последние полгода — заходит в комнату, мягко поглаживает его по волосам и целует в макушку. Он на секунду задерживает дыхание. Руки матери мягкие и ласковые, но как будто какие-то отстранённые и не привыкшие к подобным актам нежности. От необходимости поддержки прямо сейчас хочется выть как ребёнок и кинуться кому-нибудь на шею.       Но Бомгю знает: тут себе помощник только он. И как показывает практика, помощник из него херовый.       В тот же вечер за родителями закрывается дверь. Бомгю, провожавший их в коридоре, приваливается к стене и тяжело выдыхает.       — Алло, занят?       — Для тебя я всегда свободен, сладкий, — отвечает на том конце Ёнджун с набитым ртом. — Чего тебе?       — Не хочешь завалиться ко мне с субботы на воскресенье? У меня родители уехали.       — Сбежать из моего дурдома? Хер ли ты меня уже сегодня не зовёшь, я понять не могу.       — Мне нужно побыть одному и прибраться.       — На счет второго фигня, ты знаешь, мне насрать на бардак, а я знаю, что у тебя всегда чисто. А на счёт первого, извини за вопрос, ты чем последние три дня занимался?       — Я объясню, окей? Но завтра, — Чхве устало потирает переносицу. Следом он слышит тяжёлый вздох.       — Так, понятно. Окей, твоя воля, но завтра я заявлюсь к тебе в самую рань и ты меня не выгонишь до утра понедельника.       — Тебя не смущают мои родители? — Бомгю слабо улыбается.       — Да забей, моя рожа их точно уже не смущает. Ладно, персик, на созвоне.       — Сколько у тебя ещё… — Чхве договаривает вдогонку гудкам, — Стрёмных прозвищ.       Бомгю более-менее весело хмыкает. Даже короткие разговоры с перманентно заведённым Ёнджуном всегда оживляют его.       Чхве нужно с кем-нибудь поговорить. Даже пусть это будет Ёнджун, который обязательно скажет: «Я вот тебе говорил, а ты меня, дебил, не слушал. А теперь тебе херово». Но это меньшее из зол. Собственно, он единственный, с кем Бомгю может это обсудить.       Он действительно решает занять себя уборкой, чтобы не быть совсем голословным. Но, так как любая работа начинается с большого перерыва, Чхве задумывает небольшое чаепитие с собой, приметив дорогую шоколадку, оставленную, по всей видимости, матерью. Он мог бы сказать, что давно не ведётся на сладости в качестве откупа, но нет, их ему вполне достаточно. Особенно, если учесть, что ничего ему больше не предлагают.       Бомгю возвращается на кухню после горячего душа, в котором даже дышать было сложно. Пожалуй, это одна из немногих вещей, способных по-настоящему его расслабить. Наряду с новым постельным бельём, которое он обязательно себе постелит, хотя в этом не очень много смысла, учитывая, что на следующий день придёт Ёнджун и испачкает все в еде и пиве, потому что руки у него растут из известного места.       Единственный источник света на кухне — синий огонь газовой плитки под чайником и жёлтый тусклый свет от вытяжки. Бомгю роется в своих запасах фруктового чая. Параллельно он принимает решение — нужно быть добрее к самому себе и переставать калечиться постоянными моральными экзекуциями. Один вечер для себя — прекрасное начало его терапии.       Когда Чхве наливает кипяток в красивый заварочный чайник, которым никогда не пользуется, он громко матерится и едва не обваривает себе ногу: на весь дом раздаётся истеричный вопль дверного звонка. Бомгю уверен в том, что это Ёндужун, на которого он будет сейчас долго и красочно орать, потому что даже ему не позволено без предупреждения заявляться к нему в десять вечера.       Это оказывается Тэхён.       — Эм, десять вечера… — усмехается Бомгю, нервно потирая руки.       — Да, мне стоило позвонить, — Кан неловко улыбается и бегает взглядом, лишь бы не смотреть в глаза Чхве.       — Ну, заходи, раз пришёл, — он двигается, пропуская ночного гостя, который опять явился в домашней одежде. — Я пытался заварить чай, так что садись на кухне.       Они молчат, когда Бомгю заливает заварку чуть остывшей водой, ставит на стол две красивые чашки, которые также никогда не использует, и вскрывает шоколад, ломает его с сочным хрустом, кладёт на середину стола.       — У меня к тебе есть две просьбы, — начинает Тэхён, аккуратно трогая чашку.       — А я думал, ты мимо проходил, — Чхве медленно отпивает. — Давай, раз есть.       — Я могу с тобой поговорить и остаться у тебя на ночь?       — Что-то случилось? — Бомгю наклоняет голову, но вопрос абсолютно бесполезный, потому что весь вид Кана кричит о том, что у него не в порядке совершенно всё.       — Ну, я посрался с матерью, — он закусывает губу, — М, нет, не так. Я хотел сказать, что ты всё неправильно понял, — Тэхён явно с очень большим трудом смотрит ему в глаза и молчит. Чхве выжидающе глядит на него и медленно отпивает чай. Он делает жест рукой, призывающий продолжать, и Кан через силу говорит. — Я имею в виду в тот вечер. Я поступил как мудак, но всё как бы… сложнее.       Бомгю издает согласный звук и, начиная нервничать, отпивает разом полчашки. Он слишком хорошо представляет, куда клонится разговор.       — Я сделал это не потому, что считаю тебя…       — Назовём это легкомысленным, — после очередной затянувшейся паузы вставляет Чхве.       — Да. А потому что я… Блять. это не должно быть так тяжело, — Тэхён нервно оглядывает кухню и начинает барабанить пальцами по столу, ища слова. — Ты очень красивый, — Кан морщится, как будто он сделал опечатку в записях, — Но не только. Ты слушаешь людей, ты понимаешь их, с тобой всегда пиздец как хорошо, и пожалуйста, я не знаю, мне сложно это сказать. Ты знаешь, о чём я.       Бомгю смотрит на его отвёрнутое красное лицо со сжатыми губами. Дело даже не в том, что Кану редко отказывают. Он в принципе не часто говорит о том, что периодически чувствует. Сейчас он не похож на обычного спокойного, уверенного в себе засранца. На его лице написано, что он все эти три дня думал обо всём, что когда-либо говорил и делал по отношению к Чхве, и это, кроме шуток, похвально, но дело в том, что Бомгю разрывается.       С одной стороны, он знает, что сейчас ему надо немного побыть сволочью, чтобы исполнить свой несложный план. Чхве может в пару предложений сейчас закончить эту историю, потому что, разумеется, он понимает, о чём идёт речь. Но с другой стороны у него странная слабость к искренним чувствам Тэхёна, которые тот в последнее время проявляет. Бомгю знает, что он единственный, кто это видел. Чувствует ли он жалость? Естественно. Хочет ли он сделать для него лучшее? Конечно. Поэтому именно сейчас он не понимает, какой выбор будет лучшим, хотя ещё недавно это было якобы очевидно.       Если бы они не виделись, если бы Тэхён продолжал язвить и задираться, если бы он злился на него. Что угодно, что может стать ещё одним, даже самым крошечным аргументом в пользу его «правильной» позиции.       — Ну, так, а почему ты поссорился с матерью? — Кан дёргается от его голоса и снова смотрит ему в глаза. В них медленно тает лихорадочный блеск и появляется тоска с тем, как до него доходит смысл слов.       — Эм, — он нервно выдыхает в смешке, — Я решил поговорить с ней об отмене факультативов, и закрутилось, — под внимательным взглядом Бомгю Кан продолжает. — Я думал, что мне понадобится больше времени, но, видимо, нет, — он опускает глаза и растерянно улыбается, разминая пальцы.       — Что ты имеешь в виду? — Чхве спрашивает без напускного любопытства. Он действительно потерял мысль.       — Ну, знаешь, на отношения нужно время, и мать начала выяснять, зачем мне свободные часы, и слово за слово…       Спокойное, едва участливое, но непроницаемое лицо Бомгю приобретает выражение шока.       — То есть, подожди, — он перебивает, — Ты был уверен в том, что мы начнём встречаться (не идти же тебе с нихера к матери, учитывая ваши отношения), пошёл к родителям и сказал, что хочешь завести отношения?       — С парнем.       — С парнем? Блять, ты серьёзно? — Чхве видит, что Тэхён сейчас провалится под землю, но не может остановиться. — Просто охуительно. Ты опять всё за всех решил и пошёл ва-банк, а мое мнение в вопросе наших гипотетических отношений тебя вообще не ебёт? Тебя ничего не смущает?       — Ну как раз за твоим мнением я и пришёл, — тихим, но твердеющим голосом возражает Кан.       — Ах, ну блять, когда ты уже всё просрал — самое время, — язвит Бомгю.— Потрясающе: вусмерть посраться с родителями, выдать им случайный каминг-аут и съебать. Они тебя с говном сожрут за это, понимаешь?       — Нет, я тупой, — в ответ повышает голос Тэхён. — Каким боком тебя тогда должны ебать мои проблемы? Сожрут, и хер с ним, тебе какое дело? Ты не можешь обойтись без этой сраной воспитательной работы? Я тебя прекрасно понял, я тебе не нужен, окей. Скажи мне ясно и чётко: нахуя ты тогда лезешь в мои отношения с родителями и пытаешься учить меня жизни?       — Да потому что ты мне нравишься, — Чхве ударяет ладонью по столу от эмоций и переходит на крик.       И тут же затихает, не продолжая, потому что видит лицо Тэхёна. Ни капли радости или хоть какой-то теплоты, но тонна непонимания и смесь разочарования с режущей болью. Он сидит с приоткрытым ртом и смотрит так, словно на лбу Бомгю написано что-то мелким, нечитаемым шрифтом.       — А в чём тогда проблема? — тихо спрашивает Кан. Очередь Чхве жевать губы изнутри.       — Эм, — он опускает глаза, резко забыв обо всём, что, казалось, выучил наизусть, — У нас обоих нет времени. Мы поступаем, а отношения требуют много сил. У тебя и без того сложные связи с семьёй, а представляешь, если они ещё и будут давить на тебя из-за того, что ты вместо учёбы встречаешься? Тем более с парнем. Да и где гарантия, что мы оба поступим в один город? И поступим ли вообще, понимаешь… — Бомгю выдыхает и опускает взгляд на стол. — Я не хочу, чтобы все мои усилия за пять лет были напрасными. Музыка требует постоянной работы, и я не могу просрать всё, чем я занимался из-за этого. Я слишком много работал, пойми. Сейчас не время.       Тэхён молча смотрит на него и медленно, впервые за вечер отпивает чай. Он тяжело вздыхает и поднимается со стула.       — Хороший чай, — в безразличии его голоса сквозит тоска и разочарование. — Ну, раз такое дело, я пойду к Ёнджуну.       — Стой, — Кан дёргается от нервного быстрого оклика, пока Чхве взглядом ищет едва освещённые часы, — Нет, одиннадцать часов, куда ты пойдёшь?       — Это наш поселок, господи, — Тэхён лениво отмахивается. — Доброй ночи.       — Нет, — Бомгю подрывается с места и встаёт перед Каном. Тот кажется меньше, чем обычно, — Останься, пожалуйста. У меня свободна гостиная, и вообще я буду за тебя переживать.       — С чего бы? — он невесело усмехается.       — Ну, как минимум, ты все ещё мой друг, — как только слова срываются с его языка, Чхве хочет его прикусить. Кан хмыкает.       — А, ну, разумеется, — он оглядывается, как будто ищет быстрый выход. — Ладно, если ты настаиваешь. Не против, если я схожу в душ?       — Да, конечно, — торопливо кивает Бомгю. — Тебе выделить одежду?       На лице Тэхёна едва ли не написано: «Да ты, блять, издеваешься?».       А ведь это действительно звучит как издёвка.       Бомгю ненавидит себя сейчас в разы больше, чем обычно.       Тэхён с напускным весельем кидает, что он обойдётся, и идёт в сторону ванной. Чхве закрывает рукой лицо, потому что ему стыдно и неловко. Это было худшее признание, с какой стороны ни посмотри. А его оправдания после звучали не как весомые доводы, а как незначительный лепет. И он заставил Кана остаться у него дома после этого.       Не то чтобы Бомгю на самом деле чувствует себя редкой тварью, но осадок отвращения к своей персоне определённо остался.       Он застилает диван с мыслью о том, что делать дальше. Ничего? В принципе, логично. Точки над «и», по большому счёту, расставлены, даже если Тэхён не поверил в его слова, он сам сможет надумать тысячу и одну причину, почему они не встречаются, учитывая взаимную симпатию. Но проблема в том, что они перешли дружескую черту: они никогда не будут в тех отношениях, что прежде, только если через несколько лет, и то вряд ли. За ними будет тянуться этот шлейф дурацкого подросткового «ты мне нравишься», потому что про любовь слова не было. Им обоим было страшно об этом говорить.       Может, действительно пустить все на самотёк? Рано или поздно они придут в норму, а сейчас Кан просто остался на ночь, потому что, серьёзно, куда ему идти? Одиннадцать вечера, фонари не горят, из друзей, и то с вероятностью пятьдесят на пятьдесят, можно напроситься только к Ёнджуну, до которого ещё нужно добраться.       — Я дегенерат.       — Это конечный диагноз?       Бомгю выдыхает в трубку, глядя на греющийся чайник.       — Нет, просто мы поговорили.       — Кто «мы», — только Чхве хочет ответить, как Ёнджун его перебивает, — Стой, то есть «вы»?       — Да.       — И как оно?       — Ну, Тэхён остался у меня, — бурчит Бомгю.       — О, то есть ты перестал кобениться, и вы будете жить долго и счастливо?       — Нет, — дверь скрипит и в неё аккуратно входит Кан. Он вскидывает брови, замечая, как Чхве прикусывает щёку. Парень останавливается в двери и внимательно смотрит на хозяина дома с осадком тоски на лице. Он хмурится, словно думает о чём-то, и, усмехнувшись, садится за стол на прежнее место.       — В смысле блять «нет»? — на его слова Бомгю громко шипит, так, что даже Тэхён слышит и невольно хихикает. — Так, где он? Дай ему трубку.       — Нахера, он… — глаза Чхве мечутся по кухне, как будто это может помочь ему быстрее думать.       — Я здесь, — громко объявляет Кан.       — Опа, — тянет Ёнджун, — Ты держишь ребёнка в заложниках? После вот этого твоего морального насилия?       — Над кем? — сквозь зубы спрашивает Бомгю.       — Над всеми. Включи громкую связь, — требует он и ожидаемо слышит отказ. — Так, ну я тебя понял.       Он вешает трубку и, стоит Чхве спокойно выдохнуть, как Кан достает из кармана звенящий телефон. Бомгю прикрывает рот рукой и шёпотом матерится. Хуже ему (по противоречивым причинам) только от улыбки Тэхёна на пол лица. Они обмениваются парой фраз, и Ёнджун уже вещает на всю кухню.       — Золотко, это он тебя обидел?       — Да, — без зазрения совести заявляет Кан и отпивает остывший чай.       — Я не понимаю, чего ты мнёшься, да, он немного с приветом, а так симпатичный.       — Какой же ты придурок, — говорит Бомгю куда-то в ладонь.       — Я не слышу, что он говорит? Пусть подойдёт ближе.       — Он говорит, что ты придурок, хён, — Тэхён злорадно смеётся под возмущённым взглядом Чхве.       — А, я извиняюсь, с кем поведёшься, — возмущенно бурчит Ёнджун. Бомгю, явно нехотя, садится за стол.       — Ты что-нибудь в своей жизни не превращаешь в клоунаду?       — Нет, — просто отвечает старший. — Ты типа звонил, чтобы я тебе помог?       — Это было ошибкой.       — Ну твое мнение тут только тебя интересует. Да чем вам помогать? Если вы сами всё решили, то я вам нахер не нужен, но вас же никто не заставляет делать маленькую нелегальную однополую семью? Правильно?       — Правильно, — эхом соглашается Тэхён, прямо глядя на отвернувшегося Бомгю.       — Вроде того.       — Ну, так и сходите там на пару свиданий. Зайдёт — вперёд, не зайдёт — хрен с ним.       — Какой ты простой, — фыркает Чхве.       — А ты дохера сложный. Я же примерно это тебе и объяснял, но ты не хотел слушать, и мы в итоге имеем то, что вы советуетесь со мной.       — О, ну ты-то эксперт, — Бомгю закатывает глаза. Ему неловко от всезнающей интонации лучшего друга и ехидного взгляда Кана, который, видимо, отошёл достаточно, чтобы самоутверждаться издёвками.       — Ты мне сам позвонил, умник, — Тэхён не выдерживает и начинает смеяться в кулак. — Вот, ты послушай: парню нагадили в самое сердце, а он сидит хохочет. Я тебе говорю, это золото.       — А не пойти бы тебе…       — Поебётесь — позвони, — коротко кидает Ёнджун перед тем как отключиться после такого же лаконичного обещания Кана.       Они смотрят друг на друга: Тэхён с куражом, а Бомгю с адским стыдом.       — Хер ли ты на меня так пялишься?       — У тебя чайник кипит, — с улыбкой отвечает Кан. Чхве разливает порцию заварки и разбавляет её горячей водой. — Ну я же тебе нравлюсь.       — Мы об этом уже поговорили, — хмуро говорит он и делает глоток.       — Ой, ты же не хочешь, чтобы я уходил, — гость многозначительно отпивает свежий чай под внимательным взглядом. Чхве вздыхает — в этом есть зерно правды.       — Это не будет свиданием.       — Естественно.       — Я не хочу проблем или чтобы это мешало учёбе, понятно?       — А, ты уже загадываешь на месяц.       — Иди нахуй, — недовольно кидает Бомгю и уходит, пожелав спокойной ночи. Больше это похоже на надежду, что Тэхён задохнётся во сне.       Кану всё ещё больно и обидно, но он старается делать вид, что с ним всё в порядке. Напускной улыбкой и шутками он пытается убедить Чхве, что не произошло ничего ужасного, что отношения между ними — хорошая идея. Он будет медитативно завоёвывать его расположение. Не будет давить и покажет, что может быть самым внимательным и понимающим человеком на земле. Он убедит Бомгю в том, что от него нет и не может быть никаких проблем.       Ни Тэхён, который проведёт на кухне без сна пару часов в размышлениях, ни Бомгю, который будет ворочаться до утра от сомнений, пока не знают, что через год будут искать совместную квартиру.