Арк-Кайлест "Небо над Массилией"

      В день прибытия Ареса в Арк-Кайлест изобретатель летающей крепости, а ныне член экипажа Отто фон Граушвиц вышел из дома в приподнятом и отчаянно радостном настроении.       Обычно в те дни, когда ему предстояло подняться в воздух в чреве собственного детища, он подолгу не мог уснуть, и только под утро удавалось забыться коротким сном. И стоило ему проснуться, как в душе снова появлялась тревога, сменяющаяся тяжёлой тоской, от осознания того, что именно сегодня, буквально через несколько часов, земля, по которой он пока ещё ходит, уйдёт из-под ног, окажется далеко внизу, и единственное, что будет отделять от смерти — это работа механизмов, которая не вызывала сомнений на стадии чертежей и бесчисленных расчётов. Но давала сбои на практике.       Всё началось в Лодинии, где Отто фон Граушвиц работал над усовершенствованием морских кораблей, предназначенных для покорения мятежного континента. Но после его увлекла идея создания летающей крепости. Тогда авторитет изобретателя ещё не ставили под сомнение, и ему с лёгкостью удалось получить средства для воплощения своей идеи. Все ждали чуда от гениального конструктора, когда первый образец был наконец собран и готов к испытаниям.       Присутствующие при запуске ахнули, когда железная крепость поднялась в воздух. Однако первый корабль с трудом смог оторваться от земли едва ли на триста футов, после чего не выдержал механизм, вращающий один из четырёх пропеллеров. Ось, на которой он был установлен, потеряла управление, и лопасти начали задевать корпус, высекая искры из бронированных пластин обшивки. Пропеллер разбросал куски обшивки и лопасти смертоносными обломками, один из них едва не попал в группу наблюдающих, в числе которых были высокие военные чины, включая генерал-губернатора Лодинии.       Прожект закрыли, едва не арестовав его неудачливого основателя. Будучи человеком робким, Граушвиц почти смирился. Но пытливый ум и неувядающая слава, пусть даже на закате жизни, которую он успел ощутить, не позволили спокойно спать или работать над чем-то другим.       Он тщательно взялся за перепроверку расчётов. Передаточные отношения, усилия в механизмах в рабочем режиме, противодействия, удельная прочность материалов. Как наивно было браться за всё это в одиночку! Граушвиц смирил гордыню и обратился за помощью к другим специалистам. На его счастье, нашлись люди, готовые помочь не только в разработке, но и в реабилитации его честного имени.       Новое детище предстало перед восхищённой комиссией из генералов и адмиралов, которую снова возглавлял губернатор. Благородные, безжалостные и властные господа, задрав головы, смотрели, как железный корабль, вдвое больший, чем его предшественник, величественно покачиваясь, поднимается в небо. Когда он начал манёвры и стрельбу, их глаза загорелись, словно у мальчишек, удачно запустивших летучего змея. Каждый видел вооружение и понимал, что эта громада может устроить на земле, будь снаряды боевыми. А с какой лёгкостью он может подняться на любую высоту и стать неприступной крепостью!       Корабль, словно чувствуя на себе восхищённые взгляды, красовался в небе, выполняя заключительный манёвр по быстрому набору высоты…       Носовой котёл взорвался, когда корабль с земли уже напоминал точку. Он громыхнул в небе и с воем обрушился вниз. Удар в мгновение искорёжил корпус, превратив прекрасный корабль в груду железа. На борту не выжил никто.       Отто фон Граушвиц стал фигурантом дела о саботаже, растратах и халатности. Проживая в уединении, он был готов свести счёты с жизнью, но только малодушно откладывал последний шаг. Понимая, что не сможет этого сделать, он мерил шагами своё жилище. Со стыдом он ловил себя на том, что совершенно не думает о погибшем экипаже, некоторых офицеров которого знал лично. Только теперь Граушвиц осознал, что работа над проектом стала для него даже не страстью, но болезненной привязанностью. Теперь раскаиваясь, учёный только ждал, когда постучатся в дверь люди в полицейских мундирах и увезут в тюремную камеру, затем проведут недолгое заседание. И тогда щёлкнет засов, его выведут к эшафоту, огласят приговор, и равнодушный человек без лица, с крепкими руками, сделает то, на что у старого Отто не хватает духа.       Он то просил, чтобы это скорее случилось, то считал секунды, стараясь растянуть их в бесконечность, когда в дверь и правда постучали, но вовсе не представители власти. То был один из его ближайших помощников в сопровождении хорошо одетого человека с неприметной, однако, внешностью и цепким взглядом. Этот человек вручил учёному пакет с круглой суммой, билетом на поезд и, страшно представить, охранной грамотой от Её Величества! В конце красовался её личный вензель!       Так и началась работа изобретателя в Арк-Кайлест. Ему были предоставлены средства и самое главное — время! Не говоря уже о возможности использования самых редких материалов, доступных только в столице, не добываемых больше нигде.       Казалось, наступили наконец благостные дни спокойного созидания. Если бы не одна деталь. Вопрос надёжности изобретения Её Величество решила с поразительной изобретательностью. Отныне Отто фон Граушвиц был включён в экипаж своего летающего корабля, с необычным наименованием должности «бортинженер». Отто и без того не питал иллюзий о своей судьбе в случае провала и готов был принять её, повторись вдруг катастрофа. Единственное, о чём он молил Её Величество — не поднимать его на высоту, не мучить его этим ужасом. Однако светлейшая Катриона Вальде была неприступна.       Оттого в день, когда тяжёлый бронированный воздушный корабль, имеющий на борту, закованном в бронированную обшивку, полсотни человек экипажа, шесть артиллерийских орудий и крупнокалиберную картечницу, впервые оторвался от земли, Отто фон Граушвиц также находился на капитанском мостике с целью контролировать состояние механизмов во время полёта. Однако вместо этого бортовому лекарю пришлось на протяжении всего полёта контролировать состояние самого Отто фон Граушвица. Старик дважды падал в обморок, а приходя в себя, обливаясь холодным потом, хватался за сердце. Финальный манёвр пришлось отложить, чтобы совсем не убить учёного. Благо комиссии, наблюдавшей за ходом испытаний, вся программа полётов была неизвестна.       Во время повторного испытания, программа которого не имела целью выполнение сложных виражей, Граушвиц держался лучше, хоть и имел бледный вид.       Оттого, когда железная крепость снова поднялась, чтобы приземлиться на площадь, капитан проявил милосердие и позволил господину бортинженеру тайно покинуть полигон и дождаться своё детище в столице.       И снова под вечер в дверь постучали… Граушвиц, уже собравшийся было ко сну, осознал в этот миг, что не может быть ничего тайного в пределах империи. Вот и его с капитаном ложь разоблачена, и за дверью стоит возмездие. Он вздрогнул, когда в дверь вошёл человек, неуловимо похожий повадками на того, что так же ночью в Лодинии принёс охранную грамоту.       Однако гость оказался весьма любезен и даже улыбчив. Он всего лишь побеседовал с конструктором, даже поинтересовался самочувствием, а после сообщил странную, но даже приятную новость. Гость поведал, что завтра на корабль Граушвиц отправится в компании одной юной и очень любопытной дамы, которой непременно вздумалось подняться в воздух на борту летающей крепости. О происхождении данной особы вопросов задавать, разумеется, не рекомендовалось. Более того, было приказано представить её капитану как свою дочь. И впредь перед кем бы то ни было утверждать подобное. В случае ошибки… рекомендовалось не делать ошибок. Но более ничего.       Вежливый и улыбчивый гость любезно распрощался и покинул дом. А Отто фон Граушвиц хоть и снова спал совсем недолго, вышел на улицу в необычно бодром настроении, он даже, сощурившись, улыбнулся солнцу. Старый конструктор не мог понять, что на него нашло в это утро. Более всего он полагал, что просто устал бояться. Он боялся в Лодинии, боялся во время испытаний, когда собственное детище поднимало его в воздух, наконец боялся этой ночью. Мыслимо ли такое долгое напряжение?! А возможно, он просто так долго проработал с военными? С этими благородными и не очень, но одинаково отчаянными людьми, и научился их отношению к жизни? Было не разобрать.       Старый учёный вдруг придирчиво осмотрел свой потёртый невзрачный плащ, решительно вернулся в дом и сменил его на длинный кожаный, поскрипывающий на сгибах форменный сюртук, который не надевал с тех пор, как его выдали. Приосанившись, он осмотрел себя в зеркало, поправил на груди блестящий золочёный значок в виде шестерёнки с двумя прямыми крылышками. Только тут он вспомнил о нежелательной примете, залихватски махнул рукой и снова бодро вышел на улицу.       — Господин инженер!       От проезжей части дом отделяла искусно выполненная чугунная ограда, увитая цветущей ипомеей. И сейчас она, словно художественное обрамление, окружила девочку, скорей всего, ещё гимназистку, стоящую в воротах. Да и сама девочка, одетая в небесно-синее платье, украшенное белыми кружевами, в забавно сдвинутой набок шляпке, с небольшим бантом, две ленты которого опускались на спину, походила на фарфоровую куклу. Голубые глаза и белоснежные локоны только усиливали сходство.       Граушвиц остановился, сбив ровную походку, а девочка продолжила:       — Здравствуйте, меня зовут… — она осеклась, приложив руку к груди, словно переводя дыхание, и снова заговорила быстро, но сбивчиво: — Простите. Папенька мне строго-настрого запретил…       — Продолжайте, — подбодрил её Граушвиц. — Я предупреждён о вашем визите, — он поймал себя на том, что принял вид агента тайной канцелярии. Девочка снова заговорила:       — Простите, мне, право, неудобно, я очень интересуюсь вашими работами, вы знаете, папенька не одобряет моего увлечения, верно, это странно для девушки, но… Простите, я вас не задерживаю?       Когда по-детски задорный, звенящий, но уже обретающий некоторую крепость голос собеседницы прервался, Граушвиц едва заметно вскинулся, словно вспомнив о чём-то, вытянул часы из брючного кармана, щёлкнул крышкой и, сдвинув брови, взглянул на циферблат.       — Нет-нет, нисколько, у нас достаточно времени, — проговорил он, добавив уверенности в голос, и снова встретился глазами с собеседницей, убрав часы уже в карман форменной куртки.       — Замечательно, — обещанная незнакомцем спутница ослепительно улыбнулась, пытаясь скрыть смущение. — Я, верно, доставлю вам некоторое неудобство, но всё же необходимо, чтобы вы представили меня господину капитану как вашу… как вашу дочь. Зовите меня Мария, Мария фон Граушвиц.       Девушка несмело, с некоторой просьбой в глазах, взглянула на учёного снизу вверх. Граушвиц улыбнулся, словно добрый волшебник.       — С радостью, скажу вам больше, я могу только мечтать о такой очаровательной и просвещённой дочери. Можете быть спокойны, я вас не выдам. — Граушвиц проговорил это неожиданно для себя бархатным баритоном. И, предложив девочке руку, широким жестом пригласил её двинуться к выходу.       — Нас ждёт коляска, господин инженер.       — Зовите меня… — начал было Граушвиц, но осёкся и молча открыл дверь, пропуская юную спутницу вперёд.       За воротами изгороди стояла двуколка, увидев её, Граушвиц отметил про себя, что не видел даже карет, более искусно выполненных, чем эта повозка, на которой не хватало только фамильных гербов. Оставалось только гадать, насколько же знатному и влиятельному роду принадлежит его спутница.       Он открыл необычно изогнутую дверцу коляски, покрытую золочёными узорами, и пропустил девочку.       — Благодарю, — она, стоя возле заднего сидения, протянула руку господину инженеру, чтобы помочь подняться.       Коляска тронулась, и девочка снова нетерпеливо нарушила молчание.       — Так вот, вы знаете, мне необыкновенно понравилась ваша работа.       — Какая именно?       — Ммм… знаете, даже две… это Положения о термодинамике.       — Ооо, молодость, молодость, — учёный сделал неопределённый жест рукой, но снова заметно выпрямил спину. — То было давно! С тех пор многое изменилось.       — И вторая, про действие напряжений в деталях… Эмпирические зависимости распространения нагрузок в деталях подвижных механизмов! Вот! — радостно, с детской горячностью выпалила необычная спутница, забыв на мгновение о манерах, привитых в гимназии. И запоздало смутившись, продолжила: — Признаться, вторую работу изучила очень поверхностно, в основном, прилагающийся атлас с чертежами. Всё же это потрясающе! Вы продумали всё, от чего могут случиться поломки. Я так рада встрече с вами! Понимаете, слишком много осталось вопросов, которые я…       — Пустяки, вам нечего стыдиться. Это было написано для тех, кто не покидает стен академии и видит эти детали только на чертежах! В натуральном виде всё смотрится куда проще и естественней. Я помогу разобраться, там решительно ничего сложного!       Граушвиц покровительственно махнул рукой. И принялся за объяснения. Он говорил всё громче, лишь иногда опуская глаза на собеседницу, и, вдохновлённый заинтересованным взглядом юной незнакомки, снова продолжал, разгорячённо и широко жестикулируя.       Желика, с трудом заставившая себя штудировать работы, неожиданно поймала себя на том, что и вправду слушает, настолько заразительным был энтузиазм старика, вещающего о любимом деле. Да и необязательно уже было смотреть на него так, как она смотрела. Граушвиц настолько увлёкся, словно был уже не здесь, а где-то в огромном механизме своего детища. Разгорячённый взгляд становился всё более отрешённым. А старик говорил, уже порываясь иногда вставать. Встречный ветер растрепал седые волосы, разделённые залысинами на три части, которые забавно торчали вверх, влево и вправо. Он с небрежным усилием поправлял их, но от этого они торчали ещё смешнее.       Речь инженера прервал извозчик. Выяснилось, что народу на улице по мере приближения к площади становится всё больше. Мария привстала с сиденья и вытянулась во весь рост, придерживая рукой шляпку, пока извозчик медленно полз вперёд, почти не переставая сигналить прохожим.       — Похоже, нам придётся выходить, — с тревогой проговорила Мария и растерянно посмотрела на людей, бредущих на площадь. Учёный, напротив, ликуя, смотрел вперёд, поверх голов, словно капитан корабля, зло радующийся бушующему шторму.       — Ничего не поделать. Людям не каждый день случается видеть подобное!       Он всё же чувствовал нарастающую тревогу перед полётом. Но в этот раз иначе, как-то отстранённо.       — Мне тоже не терпится увидеть ваше творение! — Мария, заверяя, коснулась плеча господина инженера, который тоже порывисто встал с кресла. — Но всё же как мы…?       Её перебил мощный голос, раздавшийся из толпы:       — Не извольте беспокоиться!       К карете, пробираясь через людской поток, уже спешил тучный, но проворный крепкий полицейский с начищенной бляхой городового на мундире. Люди сами расступались перед ним.       — Не переживайте! Посодействуем! — он подбежал к карете со стороны Марии и расплылся в угодливой улыбке, коротким наклоном головы поприветствовал пассажиров. — Юная барышня, господин инженер. Вам не о чем беспокоиться! Следуйте за мной.       Городовой встал перед лошадьми, запряжёнными в карету, и принялся за дело.       — А ну! В сторону! В Сторону! Освобождаем! — Ревел он, казалось, на всю улицу. Люди стали нехотя расходиться, и карета двинулась с места.       — Освобождаем! Плотнее! — Он разгонял прохожих к бордюрам, где они стояли, уже не представляя, как уместиться. — Кому сказано! — Городовой сортировал зазевавшихся, безошибочно угадывая, казалось, с врождённой точностью, кому положить руку на плечо или, вовсе не касаясь, указать путь к отходу, а кого бесцеремонно дёрнуть за рукав и швырнуть к прижавшимся по краям широкого проспекта. Сидящие в карете только виновато и тревожно озирались, пока медленно продвигающаяся карета не упёрлась в стройный ряд гвардейцев, удерживающих коридор для подвод. Городовой снова подбежал к пассажирам.       — Здесь придётся всё же выйти, но не переживайте, следуйте за мной. Вам ничто не угрожает.       Городовой поразительно перевоплощался при обращении к Отто и Марии из властного центуриона, ведущего войска сквозь строй неприятеля, в добродушного, услужливого и забавного толстяка. Он протиснулся через строй гвардейцев, оставив проём, через который легко прошли учёный и его спутница, двигаясь даже не друг за другом, а под руку. И остановил подводу, грубо дёрнув лошадь за уздечку.       — А ну, стой! Куда прёшь, кобылий сын, овсяная морда?! — крикнул он возничему, попытавшемуся было возразить. — Ты не видишь, благородные господа идут?! — он тут же развернулся, приложив руку к груди. — Прошу простить.       Мария сделала вид, что не услышала ругательства, и только прикрыла лицо платком от пыли и окруживших запахов.       Подводы начали останавливаться одна за другой, и все трое следовали между рядами подвозящих и уже разгруженных. Теперь летнее тепло ощущалось не только солнцем на коже, но и духотой из-за людей, заполонивших площадь, и близости разгорячённых лошадиных тел. Солнце успело нагреть всё вокруг, обострив запахи оружейной смазки из ящиков, помёта из мешков под хвостами коней и лошадиного пота. Шум толпы теперь разбавлял скрежет колес.       Когда этот гвалт всё громче стали разбавлять громкие команды матросам, занятым погрузкой, Мария остановилась, подняла глаза и увидела железную крепость в три человеческих роста, попыталась смерить её взглядом и даже не обратила внимания, как Граушвиц, с которым она шла под руку, не ожидав остановки, невольно увлёк её за собой, едва не повалив. Только тут он заметил, что Мария остановилась, разглядывая корабль.       — Какой… огромный! Но как же он?       — Летает?       — Да.       — Вам дурно?! — Ушедший было вперёд городовой вернулся и участливо заглянул в лицо Марии. Но та продолжала стоять, не замечая никого.       — Разумеется, он летает! — не унимался Граушвиц.       — Высоко?       — О да! Под самые облака.       И Мария посмотрела на небо, под самые облака… Господину инженеру показалось, что её пальцы чуть сильнее сжали локоть. Но только на мгновенье. Девочка вернулась из забытья и живо оглядела своих спутников.       — Нет-нет, всё хорошо, пойдёмте. — Она улыбнулась городовому, и тот продолжил прокладывать путь, покрикивая на возничих.       Официальная часть «представления» подходила к концу. Стоять вот так, на потеху публике, было омерзительно, а продолжать изображать оловянных солдатиков в то время, как полным ходом идёт погрузка — и вовсе глупо. Виттарион чувствовал, как массивная фигура старшего помощника, стоящего рядом, излучает раздражение. Да и сам капитан был не в лучшем состоянии. Более всего сейчас мечталось дать залп из всех орудий, чтобы разбежалась толпа и попрятались те, кто смотрит с балконов.       Он уже собрался было отдать приказ старшему помощнику возглавить погрузку, освободив тем самым хотя бы его, когда к трапу, переваливаясь, подошёл городовой. Вслед за ним вышел бортинженер фон Граушвиц, который имел необычный для себя вид. Вечно сутулившийся при ходьбе и одетый во что попало, в этот раз он соизволил надеть форменный плащ, полы которого картинно покачивались при движениях и разворотах, с блестящим знаком на груди. Видимо, вдохновлённый компанией юной спутницы, он ровно держал спину и вышагивал чинно, будто павлин.       Девица, которую под руку вёл инженер, испуганно отшатнулась, когда в двух шагах от неё двое бродяг попытались прорвать оцепление и спросить что-то у матроса, спешившего к поводе. Городовой выхватил дубинку и коротко ударил одного из них. Бродяги скрылись, а городовой предложил бортинженеру и девице проследовать к трапу. И развеселившийся от преображения старика Виттарион разглядел её как следует.       Это было очаровательное недоразумение, увидев которое, захотелось разрыдаться в умилении. Юная гимназистка, она смотрела на корабль и суетящихся матросов широко распахнутыми голубыми глазами, так, будто всё происходящее воспринимала как игру или ожившее видение из приключенческих романов. Дурацкой маленькой шляпкой с ленточками и чертами лица, всё ещё по-детски округлыми, она напоминала фарфоровую куклу. А платье, которое сделало бы честь, пожалуй, её матушке, да и то в пору юности, только усиливало сходство.       Граушвиц коротко кивнул и представил девушку.       — Господин капитан, моя дочь, Мария фон Граушвиц.       — Виттарион Рикс, — сдержанно отсалютовал капитан и деликатно приподнял руку, которую, смущаясь, подала дочь инженера. Он лишь поддел ребром ладони её тонкие пальчики, затянутые в полупрозрачную узорчатую ткань.       — Как это мило! Легче иной благородной особе задрать юбку, чем такое вот создание убедить снять перчатку, — только и успел отметить Виттарион, обозначив поцелуй.       — Городовой третьей статьи…       — Благодарю. Можете быть свободны.       Полицейский собирался сказать ещё что-то, возможно, полную должность, фамилию, а затем по форме, но словно о великом свершении доложить, как он доставил сюда благородную чету и уберёг от всех опасностей, однако теперь лишь надулся, молча отсалютовал и убыл восвояси.       Даже этот городовой показался теперь Виттариону довольно забавным. Он повернулся к старшему помощнику, продолжавшему стоять по стойке смирно, наконец отправил его возглавить погрузку и снова повернулся к подошедшей чете.       Пока капитан отвлёкся, учёный продолжил прерванный ранее разговор со своей дочерью. И одной фразой, сам того не поняв, разрушил внезапное благодушие, нашедшее на Виттариона.       — Уверяю, это надёжная машина, это самый совершенный корабль! — Он повернулся вполоборота, позволяя спутнице разглядеть капитана. — А Виттарион Рикс — лучший капитан! Не зря я именно ему доверил управлять моим творением!       Виттарион подобрался и выдержал паузу, медленно выдохнув.       — Такой человек, господин Отто, называется капитан. И как капитан корабля, я объявляю вам выговор за неявку на борт сразу по прибытии судна, в экипаже которого вы состоите! Более того! Официально запрещаю вам говорить об Аресе, как о лучшем. Вам не раз было сказано, что это является как минимум дурным тоном! Арес, — капитан повернулся на мгновение к борту, обшитому бронёй, — способный корабль. Лучших забирает море, а в нашем случае — земля.       — Но… — Граушвиц возразил было, но как-то осунулся и всё же снова выпрямил спину, хотя и заговорил уже не так порывисто. — Но позвольте, к чему же все эти суеверия? Вы цивилизованный просвещённый человек. И я не думаю, что вы…       — Я думаю, — перебил Виттарион с нажимом, — что имею некоторый опыт в управлении морскими кораблями и в воздухоплавании.       — Несомненно, просто…       — И что полученный опыт… — капитан снова сделал паузу и продолжил, убедившись, что Граушвиц замолчал и внемлет, — позволяет мне делать выводы относительно того, что до́лжно говорить на борту, а что нет.       Читая нотацию, Виттарион краем глаза заметил, что дочь учёного неотрывно смотрит на обоих, и спохватился, сменив гнев на милость.       — При всём уважении, — добавил он и продолжил, не отчитывая, но журя: — В противном случае я буду вынужден принять меры. Вплоть до схода на берег. И тогда именно вам придётся объяснять Её Величеству, что вы делаете на земле, когда Арес реет в небе. Впрочем, к делу, у вас сегодня масса работы.       Граушвиц слушал молча, но продолжал держаться ровно, с трудом выдерживая тяжёлый взгляд капитана. Когда Виттарион закончил выговор, Граушвиц достал из кармана плаща сложенную вдвое бумагу с императорским вензелем.       — Прежде чем приступить, хочу уведомить вас, что имею предписание. — Он протянул документ капитану. Тот прочёл его, поглядывая на Марию поверх края бумаги.       — Что ж, увы, не имею полномочий противиться воле Её Величества.       Виттарион повернулся к Марии, убирая документ в карман, и пристально посмотрел на девушку. В его взгляде не осталось и тени прежней доброжелательности.       — Вы уверены, что вам действительно необходимо это путешествие?       Мария собралась было объяснить, насколько ей необходим этот полёт, однако на этот раз перед ней стоял не забавный учёный. Широко распахнутые глаза пронзил колкий и недобрый взгляд. И она тотчас спряталась от него за полами шляпы, сосредоточившись на блестящем нагрудном знаке на кителе Виттариона.       — Господин капитан, — робко проговорила она, — вы не представляете, насколько. Вы, верно, переживаете, но я гарантирую, что не доставлю каких-либо хлопот. Поверьте.       — Полно, — тяжело ответил Виттарион. — Приказ о вашем нахождении на борту в силе, однако помните, я — против.       — Я благодарю вас, господин капитан! — Мария явно воодушевилась, и в голосе, полном благодарности, снова прозвучали задорные нотки. — Вы разрешите, чтобы папенька показал мне отсеки?       — Ваш отец будет занят.       — Но, может, кто-то ещё?       Капитан хотел было заявить, что экскурсия исключена, однако в этот момент, сбежав по трапу, к нему вернулся старший помощник, по-видимому, с тем, чтобы уточнить что-либо. Обычно основательный и надёжный, чуждый суеты, он старался прояснить всё, прежде чем приступить к исполнению. Это теперь, очевидно, утомленный «представлением», он поспешил скрыться. Старший помощник приблизился. Посмотрев на его лицо с квадратной, крепкой даже на вид челюстью и массивными надбровными дугами, не лишённое, надо сказать, определённого колорита, Виттарион решил, что ему, пожалуй, есть кого предложить назойливой девице на роль экскурсовода.       — Рекомендую! — уверенно заявил капитан, представляя Марии своего помощника. — Незаменимый человек, и старший офицер на борту в моё отсутствие.       — Старший помощник капитана Аркадий Колот, — здоровяк небрежно козырнул инженеру и сопровождающей девочке. Та попыталась перехватить его взгляд, но Колот уже повернулся к капитану и как будто даже поморщился, открыл было рот, чтобы обратиться к командиру, но девушка опередила.       — Мария Фон Граушвиц, — представившись, она сдержанно помолчала, но до того, как снова опустить глаза, заметила, что Колот всё же повернулся к ней, и заговорила быстро, будто с трудом решившись: — Господин старший помощник, я уже просила об этом капитана, но он слишком занят. Вы покажете корабль?       Фон Граушвиц крепче сжал руку девочки, хотя Мария уже затихла:       — Дитя моё, эти люди заняты очень важными делами…       — Был бы безмерно счастлив, — любезно и твёрдо процедил Колот, перебив отца.       Мария хотела было сказать что-то ещё, но всмотрелась в глаза, будто утопленные в крепкое мясистое лицо старпома, чуть прикрытые снизу скулами… и не нашлась, что добавить.       Колот задал несколько коротких вопросов капитану и, получив такие же скупые ответы, замер, заложив руки за спину.       Виттарион повернулся к ровному строю командиров отсеков.       — Господа офицеры! Приступить к юстировке вверенной матчасти! Доложить по завершении!       — Есть приступить!       Каждый при обращении вытянулся во фрунт, все как один организованно, без суеты, но поторапливаясь, двинулись к трапу и исчезли в недрах железной крепости. Только внимательно присмотревшись, можно было увидеть, как они воспряли при обращении и как на самом деле были рады окончанию построения.       — Пройдёмте, — пригласил Виттарион казённым тоном. И первым ступил на трап, ведя Колота и чету Граушвиц за собой.       Они зашли в жаркое от нагретого солнцем железа нутро корабля, пропахшее гарью и мазутом. Даже площадь с её духотой и шумом показалась теперь тенистым садом в сравнении с этим местом, напоминавшим жерло вулкана с жаром и едкими испарениями. Воздух, просвечиваемый двумя рядами ламп вдоль бортов, напоминал густую взвесь или мутную воду давно нечищенного пруда.       Пространство между люком и трапом на верхнюю палубу, выполненном в виде крутой железной лестницы, было сравнительно свободным, но далее сужалось из-за многочисленных труб, кабелей, приборов, рычагов и многочисленных поручней, которые оставляли экипажу лишь коридор, где, однако, без стеснения могли разойтись двое, идущие навстречу друг другу, не мешая веренице матросов, несущих большие деревянные ящики.       В проход из нагромождения труб и приборов врезались два стальных гиганта. Будто всё окружающее железо ожило на миг и сплелось в двух наглых великанов, которые вышли в скупо отведённое людям пространство, да так и остались стоять, прекрасно понимая, что мешают людям.       Один поменьше, но достаточно объёмный, с округлыми очертаниями цельнокованых боков, на котором, словно щегольская брошь, стоял манометр — по-видимому, остывающий котёл. И другой, напоминающий прямоугольный короб, менее выступающий, но куда более высокий, достающий до потолка, скупо освещённого лампами.       Неясно было, как можно здесь просто находиться человеку, не говоря о том, чтобы работать, как это делали невозмутимые офицеры и матросы, которые лихо сновали вдоль чрева Ареса, будто не замечая неудобств. Некоторые даже успевали, отталкиваясь от поручней, лихо пробросить тело вперёд, словно гимнасты (как правило, завидев краем глаза гостью). Всё вокруг напоминало лязгающий металлом, шипящий и грохочущий от топота тяжёлых ботинок по металлическим пластинам муравейник, где суета обитателей кажется хаотичной лишь на первый взгляд.       Мария повернулась на грохот и увидела, как матросы собирают складной мостик, по которому они зашли на корабль. И двое других, стоящих по бокам от входа, спешно, казалось, не дожидаясь товарищей, проворачивают круглые рукоятки, без единого скрипа сдвигая створки и отгораживая нутро Ареса от площади и всего остального мира, перекрывая последний доступ к свежему воздуху.       У Марии на мгновенье потемнело в глазах, незаметно для всех она схватилась за перила, чтобы удержать равновесие, и вдохнула поглубже. Головокружение отступило, но в спёртом воздухе, казалось, не было ни капли жизни. Захотелось вдохнуть ещё, но девочка только улыбнулась капитану и обратилась к Колоту:       — Господин старший помощник, вы говорили, что покажете корабль, будьте любезны.       Не дожидаясь, пока гостья договорит, Колот оттеснил её вместе с отцом к трапу, ведущему на верхнюю палубу, служащую каютным отсеком. И внезапно начал рассказывать:       — Собственно, вот перед вами Арес изнутри!       Старшему помощнику приходилось перекрикивать окружающий шум, и Мария поразилась тому, насколько хорошо ему это удаётся. Колот чеканил каждое слово, без какого-либо надрыва. Он скупо, но мощно жестикулировал, как оживший памятник, указывая широкой ладонью.       — Мы находимся в первом котельном отсеке. Здесь паровая машина вращает носовые винты корабля! Дальше, сразу за танком!       — Простите, за чем?! — звонко вмешалась Мария.       — За тем коробом с углём, видите? Рядом с котлом! Вот там начинается механический отсек! Куда выведены все узлы управления. И все они связаны с рубкой!       Межотсечные переборки отсутствовали, что позволяло разглядеть отсеки, называющиеся так только условно. Говоря о механическом, Колот показывал на место, где проход вдоль корабля значительно сужался, однако и там хватало места, чтобы могли пройти трое. Стены были испещрены штурвалами задвижек, рычагами разной величины и циферблатами приборов, возле которых склонились двое офицеров. Ещё несколько матросов суетились вокруг, поворачивая рукоятки и передвигая рычаги.       — Вон, видите?! Там как раз сменяется вахта!       Мария энергично кивнула старшему помощнику, глядя с благодарностью и энтузиазмом. И Виттарион, стоявший с ними, так и не бросивший подчинённого, в очередной раз поразился бойкому любопытству гимназистки. Даже сейчас, стоя среди грохота и жары, она всё так же с любопытством, с огнём в глазах смотрела вокруг, не забывая при этом спинку держать ровно, а чуть согнутые тонкие ручки — перед собой, сложенными на маленькой дамской сумочке, как, по-видимому, их учили злобные тетки-преподаватели. Наверняка все как одна — старые девы. Виттариону они, а также гувернантки, отчего-то представлялись именно такими. Тем забавней было наблюдать, как отступают подобные манеры и сдержанная речь, когда Марии немедленно требовалось узнать что-либо новое.       Дальнейшее пространство было уже не разглядеть за людьми и оборудованием на стенах.       — А почему проход в механическом такой узкий?!       — Слева и справа от него боевая часть! Первая и вторая!       — Там?!       — Там орудия!       Колот, склонившийся во время объяснений к Марии из-за большой разницы в росте, снова выпрямился.       — На этом всё, — громко обрубил он. — Меня ждут дела, безотлагательные дела!       — Приступайте! — одобрил капитан.       Мария попыталась спросить у старшего помощника ещё что-то.       — Был рад помочь! — Колот вскинул руку к фуражке и неспеша удалился.       — Пройдёмте! — пригласил Виттарион, указав на трап. Мария и Отто поднялись вслед за ним.       Окружающий на первой палубе грохот значительно стих, даже стало как будто прохладнее, что, видимо, придало сил Марии.       — Вам туда! — Виттарион указал на коридор с рядами дверей по обе стороны.       — Но господин Колот не успел сказать, что же дальше, за механическим отсеком.       Виттарион, собравшийся было развернуться, чтобы уйти, замер, изучая что-то на стене, недоброжелательно посмотрел на Граушвица, после на его дочь… И снова взгляд «Благородного волка» стал мягче.       — За механическим, где вы наблюдали сменяющихся вахтенных, находится генераторный отсек. Там паротурбогенератор создаёт ток, который накапливается в аккумуляторах и служит для связи и освещения.       Капитан кивнул на лампы, светящиеся вдоль коридора, и Мария подняла глаза вслед за ним.       — За генераторным второй — котельный, там тоже паровая машина, вращающая уже кормовые винты. За ним грузовой, сравнительно небольшой. Мы на второй палубе, здесь отдыхают свободные от вахты. Там, за переборкой, — Виттарион указал на железную дверь, перекрывающую коридор, — второй каютный, там отдыхают матросы, официально запрещаю вам там появляться.       Рассказывая, Виттарион неспешно продвигался вдоль ярко освещённого коридора, и чета Граушвиц шла за ним, пока капитан не остановился возле одной из дверей.       — Мы пришли, здесь находится каюта и по совместительству личный кабинет вашего отца, — Виттарион указал на Граушвица, который при упоминании снова воспрял настолько, что с него сейчас можно было писать портрет.       — А почему же тогда отсек на самой корме называется вторым?       — По степени важности, не более.       — А зачем рычаги в механическом отсеке связаны с рубкой, если можно управлять из одного места?       — На случай, скажем так… отсутствия управляющих в отсеке или рубке.       При этих словах Мария затихла ненадолго, видимо, осознав, какого рода может быть отсутствие, учитывая назначение корабля.       — Это вполне стандартное исполнение, — поддержал её капитан. — Мне пора, дела не ждут. — Виттарион откланялся.       — Благодарю вас!       — Был чрезвычайно рад помочь… — нарочито вежливо произнёс капитан, уже открывая дверь, ведущую в рубку.       Виттарион закрыл дверь и ненадолго выпрямился, стоя во мраке короткого коридора, за которым начиналось залитое солнечным светом пространство рубки. Прямо — панель управления, чуть в стороне справа — устройство связи, за которым сидел телеграфист- кондуктор. И почти возле двери, за углом, стоял стол с картой, возле которого на стене был закреплён футляр с секстантом, бак с кипятком и небольшой шкафчик.       Виттарион мог бы ориентироваться здесь с завязанными глазами. Как должно ориентироваться любому офицеру не только у себя в отсеке, но в каждом из них! Однако отведённые сроки никак не позволяли достичь такой степени выучки. Теперь к этой головной боли добавлялась ещё одна…       — Господин капитан, за время несения мною дежурства…       — Вольно.       Перед капитаном по стойке смирно встал его второй помощник, энергично поднявшись из-за стола, заваленного бумагами поверх карты.       Это был молодой офицер Родион Тольц, в звании капитан-лейтенанта, с вечным идеально-ровным светло-русым пробором и неизменно горящими глазами, свет которых не в состоянии оказалось погасить даже участие в островной компании в качестве командира канонерской лодки. Так смотрел и сам Виттарион в его годы, уже заработав первые ордена, полный жажды новых свершений, ещё не успевший осознать, что желание это неутолимо. И чем больше ему потакать, тем более оно будет расти.       — Вольно, мы с вами не на параде. С меня довольно церемоний на сегодня, — сказал Виттарион, глядя на второго помощника, раскладывающего бумаги в аккуратные стопки. — Достаточно того, что нашему… незаменимому бортинженеру вздумалось использовать боевой корабль в качестве детского аттракциона!       — Я скорректировал курс, как вы приказали, и внёс записи в журнал.       — Благодарю. — Капитан сел за стол с разложенной на нём картой, вытянулся в кресле и уставился на створки шкафчика, прикреплённого к стене, о содержимом которого знали только самые приближённые. А потом громко, но даже мечтательно проговорил, не обращаясь ни к кому: — Всё же вот что происходит, когда на неподготовленный разум обрушивается протекция Её Величества!..       — Что же произошло?       — А вы ещё сами увидите, — лирично продолжил Виттарион, глядя перед собой. — Не буду портить впечатлений. Если более ничего не имеете доложить, можете быть свободны.       — Вахтенные мехотсека доложили о смене старшему помощнику. Сказали, с вашего разрешения.       — Кому они, простите, доложили? — произнёс капитан, отделяя каждое слово, напряжённо замер и нарочито тщательно разгладил карту, которая разошлась бы на две ровные части, будь она из тонкой бумаги. — Что ж, по-видимому, я был неверно истолкован, — продолжил капитан, закипая. — Вы без малого сутки на ногах, отправляйтесь, пожалуй, отдыхать. Но попутно найдите мне сменившегося механика. Думается, он уже в каюте.       — Разрешите? — Тольц собрался было уходить.       — Да, если он будет уже в исподнем, пусть прибудет в исподнем. Передайте, меня это ничуть не смутит.       — Есть, — кивнул второй помощник и исчез за дверью.       Спустя минуту в рубке появился сменившийся офицер, один из гражданских специалистов, получивших звание благодаря назначению на корабль. Виттариона приводил в бешенство сам факт существования подобных ему в составе экипажа. Несчастный затравленно озирался, стараясь держаться прямо, как того требовал устав.       — Вы, верно, собирались ко сну, милейший? — участливо поинтересовался Виттарион.       — Верно… Так точно, мы доложили старпому о смене, и я…       — И вы, верно, запамятовали, как я велел вам лично отследить изменения давления в приводе системы управления и при сдаче вахты доложить? Я вас правильно понимаю?       — П-правильно, б-без изменений.       — Что же именно без изменений, позвольте уточнить?       — Давление в приводе системы управления.       — Простите, не расслышал.       — Давление в приводе системе управления! — замкомандира механического вытянулся и задрал голову так, что отрывистые звуки летели в потолок.       — И почему я только сейчас слышу об этом?! Вы на боевом корабле! Это вам не ремонтное депо, где можно сдать смену и ещё поспеть домой, чтобы предстать пред вашей почтенной матушкой, которая приготовит вам любимые оладьи с ежевичным сиропом!!! Здесь ошибка — смерть! Любая неточность — смерть! Кстати, какое же было давление?       — Пять и две десятых, господин капитан! — отрапортовал механик, выпучив глаза, судорожно вспоминая цифры, цепляясь за них, словно утопающий за соломинку. — Пять и восемнадцать сотых! Пять и четырнадцать по прибытии!       — Какой бравый боец! А допустимый люфт?       — Плюс-минус ноль целых две десятых атмосферы, господин капитан!       — А при аварийной работе котла?..       Механик, стоящий в дверях, одетый в одни кальсоны, кричал так, будто от точности названных цифр и вправду зависела его жизнь:       — Пять… пять десятых!       — Сколько?!       — Пять целых и пять десятых кратковременно!       Виттарион только начал игру.       — И каково же рабочее давление носового?!       — Двадцать…       — Верно! При экстренном наборе?!       — Двадцать пять!       — Сколько?!       — Виноват, двадцать три и пять!       — Пять или три?!       — Двадцать пять, господин…       — При двадцати пяти атмосферах в носовом котле, милейший, я вместе с вами взлечу на воздух!!! — взревел на всю рубку капитан. — Вы должны следить за давлением при получении команды «вверх самый полный» и вовремя отпереть предохранительный клапан! Там вы, а не я, будете стоять и следить!!! Вам ясно сказано в руководстве: двадцать три и не более!!! Вы только что убили машину, убили себя и всех на борту!!! — Сорвавшийся на крик капитан замолчал и в наступившей тишине снова обратился к побледневшему механику: — Запомните, милейший, наш проект носит экспериментальный характер. А значит, включает определённый процент допустимых человеческих потерь.       Теперь голос капитана показался механику замогильным. И капитан сделал несколько шагов, приближаясь. Человек, отправлявший людей на тот свет за неосторожную реплику в его адрес.       — Думаю, вам ни к чему объяснять, кого не досчитается экипаж в случае вашего следующего неудачного ответа.       У механика потемнело в глазах, на фоне света, бьющего через стеклянную стену рубки, силуэт капитана показался абсолютно чёрным. Из головы вылетели все известные цифры и даже собственное имя.       — Вон отсюда! — раздалось, как гром, и механик выскочил из рубки, забыв обо всём. Он, спасая собственную жизнь, пробежал по коридору, закрылся в каюте и судорожно открыл руководство, ища глазами нужные цифры.       Виттарион закрыл дверь и обернулся на напряжённо подрагивающие спины рулевого и телеграфиста.       — Можете отдыхать!       Оба матроса, не дрогнув лицом, вытянулись в воинском приветствии и поспешили к выходу. Они взорвались только у своих кают, оглашая хохотом коридор, дослушав который, Виттарион закрыл дверь и с некоторым облегчением сел за рабочий стол.