Арк-Кайлест "Небо над Массилией"

НУТРО       Колот с удовольствием уходил всё глубже в нутро Ареса, прочь от орущей толпы и глупой пигалицы, которую господину инженеру вздумалось притащить на борт. Это при том, что сам он в походе был абсолютно бесполезен! Не более чем заложник собственного детища.       Арес встречал старшего помощника паром, угольной пылью, повисшей в воздухе, и запахом разогретого, обильно смазанного железа — честный и надёжный запах. Грохот, шипение и шум работающих на холостом ходу машин разбавляли громкие команды мичманов и старших матросов. Свободные от вахты заканчивала погрузку, остальные проверяли работу оборудования перед вылетом. То был для непосвящённого птичий базар и безумная какофония, в которой старпом угадывал работу каждого механизма и узнавал каждый голос рапортующего и принимающего рапорт.       Он поднялся на верхнюю палубу, служившую каютным отсеком, на ходу сдёрнул осточертевшее кашне и, зайдя к себе, с удовольствием снял парадный мундир, который тянул, натирал, сковывал движения и болтался где не надо, но не забыл, однако, аккуратно его развесить. Серая роба бережно легла на тело, как вторая кожа. Всё, что теперь отличало старпома от матросов, это знак отличия в виде двух лычек, расположенных слева на груди, впрочем, и они были не обязательны: Колота знал в лицо каждый член экипажа. И боялся…       Он недолго смотрел на чёрное кашне, прилагавшееся к робе, также обязательное для ношения, но так и оставил его висеть на дужке шконки. Шумно выдохнул, уставившись в дверь, и, медленно открыв, решительно вышел, спустился в машинное отделение и начал обход.       «Чрезвычайно занят… безмерно счастлив…» — откуда только всплывают в памяти такие коленца? Мысли старшего помощника были одна чернее другой. Он, как и капитан, не спал уже вторые сутки просто потому, что сон не шёл, и никакие пилюли бортового медика не могли помочь. Заниматься чем-либо сейчас по-настоящему означало бы отложить вылет месяца на два! Корабль едва успели опробовать на ходу, сделав один короткий вылет, отработав лишь несколько основных манёвров. Детали были элементарно не приработаны, действия команды не слажены!       Арес оправдывал своё название, показывая норов, но очень уж своеобразно. Он будто жаждал войны, и в её отсутствие сражался с экипажем даже до того, как впервые поднялся в небо. Он плевался маслом в лицо нерадивым механикам, норовил обварить кипятком из труб с плохим соединением. Показывал каждую недоработку конструкции ценой травмы, а то и увечья одного из матросов. Все эти неполадки исправлялись, но ничто не гарантировало выявления новых.       Экипаж был таким же не притёртым, как и механизмы злого корабля. Если вообще можно было назвать экипажем гражданских специалистов, моряков и воздухоплавателей, согнанных в отсеки. На учениях они успели отработать ничтожно мало. Ни одной учебной тревоги, где экипаж научился бы действовать не думая, действовать так, чтобы работа тела опережала мысли! Каждый матрос должен вскочить, спуститься, добежать, дёрнуть за рычаги, повернуть вентили (только нужные!). Не успевая испугаться, не успевая даже осознать, что именно он делает! Наощупь в темноте или когда в трюм хлещет забортная вода. А в данном случае и вовсе корабль несётся к земле.       Офицер должен уметь возглавить борьбу за живучесть в любом из отсеков, если сталось так, что командир, отвечающий за этот узел и эту машину, отсутствует или погиб. Никто, кроме капитана, его самого и, пожалуй, Тольца, не был на это способен. Оттого и приходилось совершать бесконечные обходы и контролировать всё лично! Как?! Как можно добиться нормальной работы, когда команда знакома только с руководством и инструкциями?! Без учений! Случись любая внештатная ситуация, и весь экипаж — это бесполезно мечущаяся толпа в большой железной машине, которая летит к земле!       Никому, кроме капитана, этого было не объяснить, хотя тот и без объяснений всё прекрасно понимал. Граушвиц мог бы что-то изменить, но он и вправду верил, что инструкции написаны максимально просто и доходчиво, а каждый механизм и машина, удерживающие Ареса в воздухе, работает безупречно. Но вот беда, конструктор так считал и до того, как один бравый матрос второго котельного вмиг превратился в утробно рычащий комок боли с кровавой маской вместо лица, а немного позже механика унесли с корабля получать грошовое жалование с кровавой культей вместо руки. Всё шло не так, несмотря на бодрые рапорты представителям адмиралтейства.       Когда корабль всё же увидел небо и почувствовал полёт, он будто успокоился и прекратил наконец огрызаться. Но все исправления неполадок по-прежнему были экспериментом, который мог снова оказаться неудачным. Как и весь проект, разработанный человеком, упорно отказывавшимся видеть разницу между ошибкой в формуле, которую можно исправить, выкинув исписанный лист, и неудачно спроектированной по этой же формуле машиной, которая несёт за собой смерть.       Ожидание таких ошибок изводило, лишало сна и возможности забыться хоть ненадолго, алкоголь не брал. Подчас хотелось даже, чтобы произошло хоть что-то незначительное, легко исправимое. После аварий ненадолго приходил покой. Что-то внутри было свято уверено в том, что не бывает двух бед одновременно, и уверенность эта пусть ненадолго, но успокаивала разум.       Однако Арес, снова увидевший небо при выходе в столицу, держался молодцом. Каждый механизм работал как надо, подвижные сочленения издавали звук, похожий на песню, сливаясь в симфонию. Никаких посторонних шумов, режущих слух и нервы. Вахтенные сменялись и приходили в рубку с докладами так, что по ним можно было сверять часы. Да и сейчас, несмотря на кажущуюся неразбериху, кипела слаженная работа.       Старпом шёл от носового к корме, и всюду люди двигались расторопно, даже с азартом, но без единого лишнего движения. Порадовали даже электропроводчики, коих не оказалось, правда, в генераторном отсеке. Запчасти были аккуратно уложены и закреплены на полках, генератор работал ровно, но за его работой никто не смотрел. На полу стоял отсоединённый аварийный редуктор с длинным рычагом для вращения вручную.       Колот уже отметил про себя выдрать в очередной раз бездельников. Балласт в количестве четырёх человек! Обычно электропроводчики не вылезали из отсека, а младшим офицерам, пытавшимся привлечь их на работу, напоминали положения из инструкции «о должностных полномочиях» и только кивали на ровно горящие лампы и предлагали проверить работу внешних прожекторов или связь отсеков с капитанской рубкой. Лишь при появлении Колота собственной персоной они начинали срочную ревизию запасных частей или спешно собирались в обход. Ленивые скоты, которых не раз предлагалось заменить, обучив тех же механиков.       В этот раз скрыться им было негде. Генераторный отсек граничил со вторым котельным — крайним отсеком, где находился котёл, вращающий два кормовых винта. Однако они вышли сами, взмокшие, с перемазанными лицами, немало удивив и даже порадовав старпома своим изнурённым видом.       — Почему бросили работающую машину?! Почему аварийный редуктор валяется?! — Старпом злился уже только для порядка. Неужели даже эти сволочи стали наконец частью экипажа?!       Электрики вытянулись по стойке смирно.       — Виноват, — ответил старший смены. — Занимались проверкой вверенного оборудования! Были привлечены командиром второго котельного для замены рычага рулевой тяги!       — Для замены… чего?! — Спина старпома намокла, кровь прилила к голове. Этот рычаг был трудной в изготовлении деталью, для которой требовался особый сплав и сложная технология поковки. Сломайся он в воздухе, корабль стал бы неуправляем. Такие детали можно было встретить и на морских кораблях, но за всю службу Колот даже не слышал о подобных поломках.       Колот прошёл во второй котельный, где двое механиков уже устанавливали кожух, закрывавший механизм.       — Отставить! Провести повторную поверку.       — Но мы…       — Мне повторить приказ? — Колот говорил без злости, деловито, но перечить ему не хотелось, и матросы принялись снова откручивать пластины.       — Где ваш командир?       — Он руководил заменой, только отошёл.       — Я не спрашивал, что он делал.       — Его в первый вызывали, там…       — Продолжить поверку, о результатах доложить, — бросил старпом и собрался было вернуться к носовому котлу, найти командира второго котельного и убить, когда тот сам возник в дверях и взял под козырёк.       — Прошу прощения. Отлучался. Командир первого котельного занемог. К вам оттуда идёт мичман, он доложит подробно.       — Занемог?       — Так точно, слёг сразу после построения.       — Приступайте. — проговорил Колот, каменея, глядя уже сквозь собеседника.       — Разрешите?       Колот не препятствовал, только молча повернулся, чтобы пропустить офицера. Старпом уставился себе под ноги, чувствуя, как звереет. Ему захотелось снова оказаться в составе экспедиционного корпуса, снова броситься в атаку, ворваться в траншею и врукопашную. Ему не нужна будет окопная дубинка, руками привычнее — он будет бить, бить и бить, пока не разойдётся с хрустом череп, а лицо не расползётся в бесформенную кровавую маску…       — Старший мичман Анлак…!       Голос вернул старпома к действительности, он медленно поднял голову и пронзил прибывшего невидящим взглядом.       Мичман оборвал доклад на полуслове, увидев собственную смерть в глазах старпома, и осёкся. Снова нервно вскинул руку в неумелом воинском приветствии, будто хотел убить муху и передумал.       Колот с трудом вспомнил досье этого человека. Гражданский, занимал младшую руководящую должность в ремонтном депо. Таких моряки называли «паровозниками».       Мичман вдохнул поглубже, собрался с мыслями и заговорил на выдохе, глядя куда-то в живот командиру.       — Старший мичман Анлак Мелон… Командир первого котельного Старх Капуст… Кауптсман занемог. Его приказом мне доверено руководство отсеком.       — Что вам доверено? — старпом с интересом энтомолога уставился на молодого человека.       — Доверено исполнять обязанности…       — Обязанности?! — гаркнул старпом. — Кауптсман доверил тебе жизнь! Твою, мою, вот их жизнь! — он энергично ткнул пальцем в сторону команды второго котельного. Те, включая командира, продолжали работать, стараясь не отвлекаться. — Ты это понимаешь?!       — Т-так точно.       — Ни черта ты не понимаешь! Ты у меня лично проползёшь весь паропровод и каждую трубу! Ты заглушишь котёл, вывернешь его наизнанку и покажешь мне. Если что-то будет не так, я выверну наизнанку тебя! Здесь любой недочёт — это смерть! Твоя, — Колот ткнул толстым, крепким, как железнодорожный костыль, пальцем в грудь мичмана. — Моя! — Себе в грудь. — И вот их! — Команда второго котельного продолжала греметь железом. — И позови механиков, пусть проверят рулевые тяги. Приказ ясен?       — Так точно, господин старший помощник, — Анлак отозвался спокойно, будто говоря сам с собой.       — Вы что-то сказали? — Колот снова угрожающе навис над мичманом.       — Так точно, господин старший помощник! — теперь Анлак прокричал ответ, выпучив от усердия глаза.       — Выполнять, через два часа жду с докладом.       Анлак поспешил к двери, стремясь проверить всё, что наказал командир, понимая, что не представляет, как можно проделать это за два часа.       — Стоп! — прогремело в отсеке.       Мичман развернулся, и старпом спросил уже спокойнее:       — А что же, собственно, приключилось с твоим доблестным командиром?       — Он…       — Говори.       — Он пил воду из котла, из водопробного крана, когда мы уже залили антинакипин.       — Исполнять, — процедил Колот, скрипя зубами, стараясь не выругаться в адрес офицера.       Старший мичман Анлак поспешил скрыться. А Колот подошёл к повреждённому рычагу, который вытащили механики, аккуратно уложили на пол и стали расторопно чистить от смазки повреждённую деталь. Колот, глядя на них, понял, что никак не может привыкнуть к такому зрелищу. Будь эта тяга из корабельного железа, для такого её перемещения потребовались бы лебёдки.       С обоих концов выгнутого рычага, словно круглые кулаки, находились утолщения с отверстиями для посадки на валики. Один из таких «кулаков» был расколот так, словно эта часть детали была выполнена из стекла. За долгую службу в море старпом не видел ничего подобного. Мыском ботинка он подвинул один из осколков, словно пытаясь прижать и восстановить повреждённую «руку».       — Проклятие, — проговорил он одними губами, даже не думая ругаться. Это было утверждением.