Арк-Кайлест "Небо над Массилией"

ТЁМНОЕ ВРЕМЯ СУТОК       Жизнь в отсеках Ареса, отгороженная от остального мира железом лёгкого и прочного корпуса, имела свой распорядок, своё течение времени и свой суточный цикл. Продолжительность дня и ночи равнялась четырём часам. Именно столько длилась вахта для матросов. Командиры отсеков и их заместители менялись раз в восемь часов. И при смене вахты для одних наступал день, а для других начиналась ночь. Тёмное время суток наступало с выключением света в каюте.       Потому только бортинженер и его дочь почувствовали приближение ночи. Для Марии заранее была установлена отдельная шконка. За стеклом небольшого иллюминатора стемнело, и единственным источником света оставалась настольная лампа, закрытая сгорбившимся над рабочим столом Отто. Он водил над чертежом длинными руками, словно спрут или большой паук, и что-то сосредоточенно шептал под нос, выполняя, по-видимому, сложные расчёты, делал записи прямо на развёрнутом чертеже, что-то восклицал шёпотом, вдавливая со скрипом карандаш в исчерченную тушью бумагу, выпрямлялся, замерев, смотрел в темноту перед собой, успокаивался и снова брался за работу.       Мария хотела было предупредить его не поворачиваться, но не стала отвлекать, быстро разделась, залезла под одеяло и, едва положив голову на подушку, почувствовала, что действительно устала. Нервный шёпот учёного, скрип карандаша, слабый неприятный запах из вентиляции и редкие звуки шагов по коридору — всё слилось в единую мелодию, которая слышалась всё дальше.       Для старшего помощника, согласно внутреннему расписанию, также близилось тёмное время суток, однако, оказавшись в первом каютном, перед докладом он не сразу повернул к капитанской рубке. Быстро поднявшись по трапу, тяжело стуча ботинками об металлический пол, он подошёл к каюте командира первого котельного и медленно открыл дверь.       — Старх Каупст! — продекламировал Колот, словно судья, оглашающий приговор, и сделал шаг вперёд, в тяжёлый смрад каких только можно человеческих выделений, царящий в каюте. Запах резал глаза, делал окружающий воздух вязким, но Колот не сделал ни одного лишнего движения. Его ноздри вкушали и не такое. Он тяжело взглянул на мужчину, который тут же вскинулся со шконки, чтобы задвинуть под неё таз, заполненный рвотой и прочим.       — Не стоит, — продолжил Колот, когда Старх попытался встать. — Теперь уже лежите, всё, что могли… полезного, вы сделали.       — Но клянусь, клянусь, я пил оттуда и раньше. Ничего подобного не было! — воскликнул было Старх, но тут же, утробно зарычав, выдвинул из-под кровати таз.       Колот только учтиво уставился перед собой.       — Простите, — извинился Старх, вытирая рот и испарину со лба.       — Мне ни к чему ваши извинения, — продолжил греметь Колот, не скрывая раздражения. — Вы далеко не курсант, а я не ваш ректор. Мы сражались на одном корабле! Вы подвели экипаж и сами это прекрасно понимаете! Но я не за тем. Прежде чем за вами приедет карета помощи, чтобы спасти вашу ж… жизнь! Хотя этим должен заниматься наш бестолковый лекарь! Прежде чем вы бросите первый котельный, я хочу знать — почему?! Почему вместо своего заместителя вы оставили этого нервного паровозника?!       Стараясь дышать глубже, Старх опустил подбородок, примирительно поднял руку и заговорил, прерываясь, шумно вздыхая перед каждой фразой:       — Подождите, выслушайте. Мой помощник — опытный офицер, не спорю. Но этот паровозник… служил в ремонтном депо, дело в его расчётах. Граушвиц отмахивался от него, а зря. Понимаете? Не всё, но кое-что нам помогло на практике. Верьте. Верьте ему так, как верили бы мне.       Старх затих, борясь со спазмом и громко сопя, не замечая тяжёлого взгляда старпома. Потом посмотрел просяще.       — С руководством ему помогут, но…       — Я понял, — прервал его Колот. — Буду говорить с капитаном. Но вас!.. Вас я жду сразу по прибытии в Массилию. Где вы заступите сразу же! Бессменно! Без схода на землю!       — Есть заступить сразу, — безжизненно отозвался Старх.       — На этом всё. — Колот направился к выходу, однако замер ненадолго у двери. — И скорейшего выздоровления.       — Благодарю.       Колот коротко обернулся на больного, вышел в коридор и прикрыл за собой дверь каюты негромко, как это делают в лазаретах. Только направившись к капитану, он поймал себя на этом.       Теперь информации было достаточно, разговор предстоял непростой, но необходимый. Колот вошёл в рубку, скупо освещённую дежурным светом и настольной лампой капитана. Виттарион встретил в своей манере, за которой, по наблюдению Колота, стояла либо усталость, либо, напротив, хорошее расположение духа. Причём что же именно, разгадать никогда не получалось.       — Замечательно. — Капитан повернулся вместе с креслом, не вставая из-за стола. — Я уж подумал было, что вы тоже отправились на отдых, не доложив… После, — прервался он, вглядевшись в мрачное лицо старпома.       — Господин капитан, можем мы без посторонних?       Капитан повернулся к телеграфисту.       — Сдайте ремонтный журнал электропроводчикам.       — Есть сдать журнал.       — Что же у вас? — обратился он к старпому, как только телеграфист исчез за дверью.       Колот утратил решительность и напряжённо замер. Виттарион не стал подгонять.       — Проклятие, господин капитан, — старпом проговорил это на выдохе и, возможно, чтобы придать убедительности, расправил плечи едва ли не по стойке смирно. — Готов подтвердить.       Виттарион смотрел изучающе.       — Никогда не думал услышать от вас подобное.       — Со всей ответственностью…       — Полно, я вам верю, и прекратите эту муштру, господин старший помощник. Служба в морском десанте вас категорически испортила. Дрессура нужна на берегу, — сказал капитан, кивнув на стекло рубки, за которым были видны стройные ряды гвардейцев.       — Вот об этом я и хотел поговорить. В экспедиции на остров я уже видел подобное. Мне и прочим не велено говорить, как, собственно, и о самой операции.       — В случае со мной можете быть откровенны, — ободрил капитан. — В общих чертах я знаком с ходом этой провальной кампании. Меня тоже многое смутило. Вы держались там без малого полгода, снабжение и артподдержка работали исправно. Однако… Присаживайтесь, — предложил капитан. Старпом только отрицательно качнул головой, но встал свободнее и заговорил уже спокойно.       — Я бы предпочёл сперва о деле. О поломках и отравлении командира первого отсека вам уже, верно, доложили. Я отправлял людей, — Колот посмотрел на капитана, будто ожидал услышать, что и здесь что-то пошло не так.       — Разумеется, — успокоил Виттарион.       — Так вот, включая эти и более мелкие детали, со всей ответственностью заявляю — вылет необходимо отложить.       — Даже так? — Виттарион не дрогнул лицом, только чуть пристальней вгляделся в стену за спиной старшего помощника.       — Именно так. Иначе верная гибель.       — На каком основании? Юстировка проведена, неполадки устранены.       — Понимаете… господин капитан, все они по отдельности ничего не значат, случись они в разное время, я бы не заявлял подобного. Но когда всё случается сразу… Всё же я расскажу. Только поверьте, я говорю правду.       — Я слушаю.       — Я всё это уже видел, господин капитан, там, на острове. Командиры, руководившие операцией, ни при чём. Вы правы в том, что артподдержка была безупречна. Как и снабжение, но вот оружие… Новые винтовки ещё в масле, клинило по две или три на ящик. А то и вовсе разрывало ствол или затворную раму, едва мы начинали пристрелку. Иной раз оружие отказывало уже в бою. В такой ситуации, сами понимаете… Самое странное, что эти же винтовки после, случалось, исправно работали. Первоклассная провизия портилась. А главное, инцидент, после которого нас приказано было эвакуировать, — Колот прервался и снова посмотрел на капитана. Тот слушал не прерывая, с интересом, и, словно услышав немой вопрос старпома, ответил:       — Продолжайте, можете быть спокойны.       Колот кивнул.       — Даже с потерями мы смогли удержаться на берегу, развить наступление вглубь острова и отбросить их на высоту. Видимо, там были подготовлены укрепления, хоть и незначительные, артиллерия легко с ними расправилась. И, надо сказать, вовремя. Было пасмурно. Когда с высоты вернулись егеря и подтвердили, что противника нет, там уже был густой туман. Так вот, туда двинулся отряд. И это даже не было авангардом. Туда ушли все, включая сапёров, понимаете? Там предполагалось укрепиться. Это не было штурмом. Мы просто занимали плацдарм. Это, скорее, нас оставили, как прикрытие. Да и то больше для порядка.       Колот внезапно замолчал и задумался.       — И что же? — мягко поторопил капитан.       — Ничего более. Оттуда не пришёл никто.       — Засада?       — Никак нет. Их не стало. Ни выстрелов, ни шума, ни криков… Ни тел после. Поверьте, когда туман рассеялся… На удивление быстро рассеялся, я в числе прочих со своей ротой был на той высоте и лично всё осмотрел. Трупы мятежников, разбитые укрепления, ничего более…       — Занятно. — Виттарион сделал несколько шагов, обдумывая ответ. — Знай я вас немного хуже, чем знаю, непременно припомнил бы ваше происхождение. Но увы! Так вы говорите, затвор заедало… У всех сразу?       — Никак нет, то одну, то другую, невозможно производить брак в таких количествах.       — Преднамеренный саботаж.       — Думал об этом, однако не бывает, чтобы заведомо испорченный механизм после атаки снова работал как часы. Они просто переставали стрелять. Не сказать, чтобы массово, но никто в той проклятой экспедиции не был уверен в своём оружии.       — Что ж, я могу связаться с адмиралтейством. Но, полагаю, вам будет известен ответ.       — Прекратить панику и действовать согласно программе, — мрачно проговорил Колот.       — Именно. Я верю вам, но в ответ могу сказать только одно. Вылет состоится. В конце концов, ваши проклятые винтовки стреляли. И сюда мы каким-то образом дошли. Я бы с радостью отменил вылет, но свяжись я с самой Императрицей, нам прикажут выдвигаться. Откажемся — думаю, нам найдут замену. Или вы думаете, все эти регалии что-то значат? — Виттарион похлопал себя по груди, увешанной наградами. — Я провёл немало времени в адмиралтействе и золотой башне и могу утверждать: в случае нашего отказа мне, например, припомнят, как я без ведома начальства убыл в зону конфликта, как имел переговоры с мятежной стороной. А уж с вашими тайнами удивлён, что вы вообще живы. Думаю, вы и сами понимаете. Многие из ваших однополчан-командиров, сражавшихся вместе с вами на острове, живут и здравствуют по возращении?       — Далеко не все, — мрачно подтвердил Колот и кивнул, будто соглашаясь с собственными подозрениями.       — Как видите, разумной альтернативы у нас с вами нет.       — Но команда? Они ни при чём. Над ними нет такой опасности, и в случае нашей замены они бы просто…       — Они получат новых командиров и новый приказ на взлёт! Прекратите! И вам, и мне случалось посылать подчинённых на верную смерть! Помню каждого и не снимаю с себя вины ни за одного из них. Однако помните, уважаемый Колот, они давали присягу. И клялись умереть за благоденствие Её Величества и процветание империи!       Колот смотрел недобро, но с пониманием, и Виттарион продолжил спокойнее:       — Однако если вы в чём-то не согласны, можете прямо сейчас просто исчезнуть с борта. Клянусь вам даже посодействовать, снабдить некоторой суммой и вплоть до отлёта не объявлять о вашем «таинственном» исчезновении. Я желаю вам только добра и решительно не представляю, как мне командовать человеком, который ставит под вопрос мои распоряжения и приказы.       — Вы меня прекрасно знаете, господин капитан, я в любом случае с вами.       — Благодарю, — смягчился Виттарион и поинтересовался: — Сегодня утром… Вы видели двух бродяг, пытавшихся пролезть через заслон? Разумеется, видели, так вот, они пытались выспросить у матросов, занятых погрузкой, есть ли места на борту. Один трюмный, другой артиллерист. Понимаете? Даже если вся команда пойдёт в отказ, что сомнительно, даже если к ним не будет применено репрессий, именно такое их ждёт будущее. Грошовая пенсия и жалкое существование. Здесь каждый из них — незаменимая единица. Потеря каждого — ущерб живучести. Кто они там? Вы бы хотели для них подобного? А они сами? Прекратите думать за других, старший помощник Колот, лучше передавайте поскорее вахту и идите отдыхать. Из-за нашего смотра и так сбит весь график. А чтобы вам было спокойнее, разрешаю выпить. Не желаете?       — А как же паровозники? Они военные только формально…       — Про этих даже не начинайте. Они прекрасно понимали, на что шли, когда подписывали документы и, напомню, также давали присягу. — Капитан не спеша проследовал к столу и закреплённому над ним ящику. — Конечно, некоторые из них не вникали в её текст и смысл, привлечённые круглыми суммами в контрактах. Но разве это наша забота? — он достал два небольших бокала.       — Не стоит, — прервал его Колот. — Мне надо много, чтобы…       — Так выпейте много! Помните только, что завтра вы мне нужны свежим.       — Оттого и не стоит, господин капитан.       — Что ж, не настаиваю. — Капитан вернул бокалы на место. — Сменяйтесь и идите отдыхать. Готовьтесь к завтрашнему дню.       — Есть готовиться к завтрашнему дню.       — И впредь не принимайте доклады у вахтенных. Отправляйте их ко мне.       — Вас понял.       Колот взял под козырёк и встретился глазами с капитаном. Тот только кивнул одобряюще. И старший помощник скрылся за дверью.       Спустя несколько минут явился телеграфист, которого Виттарион отправил в комнату отдыха, вручив инструкцию по ремонту радиотелеграфа, руководство по борьбе за живучесть и настрого запретив спать до завершения вахты.       Только спровадив телеграфиста, Виттарион смог наконец услышать тишину. После шумного дня она непривычно отозвалась приятным звоном в ушах, сделала каждый звук по-своему мелодичным. Даже стук ботинок о железный пол.       Ночь. Виттарион любил её ещё с той поры, когда был курсантом. Она обволакивала всё вокруг темнотой и особой тишиной, останавливая время, даря драгоценную возможность быть собой даже в таком месте, как морская академия, где день воспитанников был расписан по минутам. Большинство однокашников радовалось свободным часам по-своему, посвящая их сну. Виттарион, напротив, считал непозволительным расточительством убивать время на сон, когда можно не принадлежать и не подчиняться никому. Подчас казалось, что это единственное время, когда можно просто жить и быть собой, настоящим. Сколько родилось стихов, сколько художественных работ… С тех пор минула вечность. Минула жизнь, и не одна, а старая подруга ночь, как ни в чём не бывало, навестила своего давнего поклонника. Конечно же, ничуть не изменившись, и на этот раз как нельзя кстати. Даже если этот её визит — последний в жизни, почему не порадоваться встрече?       Виттарион хотел было подержать нахлынувшее лирическое настроение, но, едва посмотрев на бутыль с коньяком, включил примус и поставил вариться кофе. Прав был Колот, он, как и капитан, не понаслышке знал, что значит ждать. Алкоголь никак не помогает в таких случаях. А ждать непременно надо, в особенности с Аресом. Пусть незначительное происшествие, но обязательно должно было случиться. Корабль постоянно проверял готовность. Видно, такую традицию завели стальные гиганты между собой по какому-то молчаливому сговору. И чем дольше молчал корабль, тем серьёзней была предстоящая каверза. Одни показывали себя мелкими пакостниками, другие — более капризными, требующими крови. Арес был честолюбивым чудовищем, он будто мстил людям за их бездарное управление и работу.       Ожидание подобной мести напрочь отнимало покой, однако бессонница вредила тем, что лишала не только отдыха, но и возможности продуктивно работать. Последнее было поправимо. Виттарион скинул китель, повис на ближайшем поручне, слушая мерное шипение примуса, и несколько раз медленно подтянулся.       Сняв густой кофе с огня, капитан всё же плеснул туда немного коньяка, перелил в кружку и поставил её прямо на карту, залитую тёплым светом керосиновой лампы. Сел за стол, рассматривая море и часть материка, тщательно прочерченного тушью, в сплошных жирных линиях по краям и более тонких, с обозначениями высот.       Через материк и, местами, над морем пролегал предварительный курс, проложенный вторым помощником. Вот им и предстояло заняться. Виттарион отпил кофе и принялся за работу.       Углы поворота в точках изменения маршрута, сверка с лоциями — кто бы мог подумать, что они будут нужны в небе, когда нет ни отмелей, ни рифов, а корабль в состоянии тягаться с любым ветром!       Однако в небе существовали фарватеры для торговых караванов, места, где могут встречаться одиночные летательные аппараты, управляемые состоятельными чудаками. Людям несведущим, как и самому Виттариону в пору службы на флоте, небо казалось бескрайним, а мысль о том, что в нём могут столкнуться два аппарата — абсурдной. Однако на деле, увы, такое случалось неоднократно. В особенности вблизи парящего над столицей причала и на подходах к нему.       Подобные вероятности, надо сказать, Тольц учёл и обошёл со всей скрупулёзностью, сократив до минимума наборы и уходы с высоты.       Время переходов так же было минимально. Идеальный курс для приработанного корабля и дееспособной команды. Однако не приходилось располагать ни тем, ни другим.       Слишком часто курс при подходе к полуострову Массилии лежал над морем. С чем Виттарион был категорически не согласен.       В случае неполадки над сушей оставался хотя бы мизерный шанс посадить корабль. Море такой возможности не давало. Курс требовал корректировки в последних трёх поворотных точках. Этим и занялся капитан: сверяясь с картами, вычерчивал аккуратные линии и стирал старые. Окружающий мир сжался до светлого полукруга, освещённого лампой, карты и чашки с остывающим кофе на ней, а сам капитан мысленно был в небе над материками, обведёнными чёрной тушью. Оставалось только обвести линии курса и утвердить.       Капитан, не раздумывая, поставил подпись в журнале. На заре карьеры подписываться под жизнями членов экипажа, зная каждого в лицо, было куда сложнее.       Виттарион откинулся в кресле, не спеша раскурил трубку и отпил из кружки, разбавляя табачный привкус крепким кофе. Робкий стук в железную дверь рубки оказался совсем некстати.       — Войдите.       На пороге возник долговязый силуэт бортинженера.       — Проходите, — подбодрил Виттарион, и Граушвиц решительно прошёл к столу, окончательно выдернув капитана из уютного мира на письменном столе.       — Вот, господин капитан, посмотрите. — Граушвиц выложил на стол чертёж с полями, испещрёнными мелкими цифрами расчётов и начал объяснения заговорщицким тревожным шёпотом: — Я проверял неоднократно. Вот. Обратите внимание, господин капитан, здесь построены эпюры. Видите? Видите, куда действуют усилия?       — Будьте спокойнее, я понимаю, о чём вы хотите сказать. В морской академии, вы удивитесь, тоже преподают основы механики.       — Поймите! Моей вины в сегодняшней поломке нет! Более того, я совершенно не представляю, чем могут быть вызваны подобные повреждения! — продолжил профессор, восклицая шёпотом. — Даже если бы тяга не выдержала усилий, кулаки разошлись бы в противоположную сторону! Понимаете? Это что-то невероятное!       Виттарион хотел было отметить, что сегодня уже слышал подобное, но только кивнул в ответ, глядя в чертёж, выпустил облако дыма и тяжело взглянул через него на Граушвица. Бортинженер хотел было сказать что-то ещё, однако замолчал, натолкнувшись на долгий и тяжёлый взгляд.       — Благодарю за работу. Ваша репутация не пострадает. У вас всё?       — Пожалуй, — неуверенно кивнул профессор.       — И вам нечего добавить? Более ничто не беспокоит?       — Никак нет.       — Тогда добавлю я, вы понимаете, что юной Граушвиц ввиду сложившихся обстоятельств на борту не место?       — Понимаю, однако должен настоять.       — Здесь, бортинженер, я вам говорю, что должно, а что нет, — твёрдо проговорил капитан, уже зная, что ответит Отто.       — Однако я имею предписание… — бортинженер говорил всё тише, глядя себе под ноги.       Виттариону, куда больше понимавшему силу этого документа, оставалось только жечь взглядом сгорбившегося Граушвица — обезумевшего старика, мыслящего только о собственной славе и репутации.       Виттарион медленно поднялся с кресла во весь рост, захотелось схватить седую голову профессора и разбить о железную стену.       — Ну так знайте, — с угрозой процедил он, — если завтра её размажет о железо — её убьёте вы! Каждый, включая вас, на моей совести. Но кровь Марии — ваша! Теперь идите, иначе я не ручаюсь, идите и ждите. Как мы все ждём!       Профессор торопливо кивнул и скрылся за дверью, пока Виттарион смотрел ему вслед, замерев, будто перед рывком. Граушвиц даже не понимал, насколько близок был к смерти.       Постояв ещё некоторое время, Виттарион справился с нахлынувшей яростью, всё более осознавая, что вовремя отправил бортинженера. Чтобы успокоиться, он прошёлся от приборной панели до двери. Подумав, вызвал телеграфиста и отправился в обход.       Во всех отсеках шла неспешная подготовка к отлёту. Виттарион, погружённый в мысли, автоматически поворачивался и бодро кивал, отвечая на приветствие попавшихся вахтенных. Им не надлежало видеть капитана подавленным. Возможно, это обстоятельство привело мысли в порядок. В конце концов, подумалось ему, сколько подобных девочек, даже много моложе, было в той пиратской деревушке, что так славно горела? Не поздно ли думать о милосердии?       Размышляя так, капитан прошёл через аккумуляторный и открыл дверь во второй котельный.       — Здравия желаю, господин капи…       — Продолжайте, — бодро отозвался Виттарион, прервав длинное приветствие. Он окинул взглядом отсек и посмотрел на едва горящую топку, постояв, отправился в обратный путь, уже куда более энергично. Царящая вокруг обстановка настраивала на нужный лад, избавляя от тяжёлых мыслей. Только одна мелочь не давала покоя. Пройдя через все отсеки и вернувшись к первому, Виттарион понял, какая именно.       Уже видевший капитана кочегар молча встал возле котла по стойке «смирно», забавно замерев с лопатой, словно с винтовкой, поставив её рядом с правым ботинком.       — Заглушили?       — Так точно! Глушим.       — Хорошо.       Виттарион присел возле открытой топки, вглядываясь в огонь, и смотрел на то, что не давало покоя. Горы шлака, лежащие на колосниках. Столько он видел, только когда курсантом отгонял на демонтаж старое торговое судно, на перегонку которого не стали, разумеется, тратить хороший уголь.       — Чем вы топите?       — Чем велено.       — Откинь лопату, ещё.       Кочегар стал откидывать на пол, пока не образовалась небольшая горка.       — Достаточно.       Виттарион смотрел на первоклассный уголь, переливающийся красными прожилками так, что, казалось, он уже горит. Увидев такой впервые, никто не верил, что он холодный на ощупь.       Это топливо находилось только в столице и добывалось в тех же штольнях, в каких добывали летан… Такой уголь давал тепла в разы больше обычного и сгорал без остатка.       — Почему колосники в таком состоянии?       — Не могу знать, господин капитан, шлакуется. Пока шли - был ничего. А на подходе…       — Почему не доложили?       — Виноват!       — Работай, - кивнул Виттарион, уже не глядя на кочегара. Он замер, в раздумье глядя на огонь, который оставили, только чтобы видеть, где почистили, а где ещё надо выбрать.       Под мерный скрежет лопаты Виттарион потянулся к нагрудному карману, вынул предписание с вензелем Катрионы де Вальде и, не разворачивая, кинул поверх пышущей жаром горки. Посмотрел, как вспыхнуло пламя, медленно уничтожая документ, как он разлетается чёрными хлопьями, не спеша встал, оправив фуражку и китель, и отправился на верхнюю палубу.