Арк-Кайлест "Небо над Массилией"

ОНИ ЖЕ УЛЕТЯТ       Желика проснулась от ощущения на себе пристального взгляда и с трудом поборола желание немедленно открыть глаза. Вместо этого она стала слушать. Неспешные шаги и неразборчивое бормотание доносились из глубины каюты. Она замерла, стараясь не нарушить мерного дыхания, и медленно, будто во сне, повернулась спиной к стене, подтянула ногу к животу и просунула руку под подушку, нащупав пальцами золотую бабочку — оголовье одной из своих шпилек. Наброшенное одеяло скрыло движения, просто девочка повернулась во сне и сползла ночнушка, немного открыв плечо.       Спустя мгновение она на слух распознала походку, уловила в доносившемся голосе знакомый тембр, интонации и лениво открыла глаза, поняв, что опасности нет и что жаркий, несмотря на вентиляцию, спёртый воздух совершенно не позволил ей выспаться.       Через щель между створками ширмы она увидела долговязую фигуру инженера Граушвица, различимую в скупых солнечных лучах, которым иллюминатор позволил проникнуть в каюту.       Старик ходил по комнате, нервно размахивая руками, и громким шёпотом, потрясая седыми патлами, с кем-то спорил. По-видимому, убедив воображаемого визави, он снова замирал, о чём-то раздумывая.       — Вы проснулись! — радостно воскликнул он, услышав скрип кровати.       — Что?!.. Да. — Мария торопливо одёрнула ночнушку. — Вы чем-то встревожены? — поинтересовалась она и прошла к умывальнику, заблаговременно подвешенному на стене в её части каюты.       — О нет! Ничуть! Однако нам необходимо поговорить.       — Что-то случилось?       — Нет. Хотя… Разумеется, но после, я, пожалуй, распоряжусь о завтраке.       — Благодарю, но я пока не голодна, — ответила девочка звонким голосом, но буднично, тоном человека, привыкшего к прислуге. Однако гимназическое воспитание давало о себе знать, слышно было, что она уже одевается.       Граушвиц отошёл от двери, понимая, что последняя возможность отложить разговор ускользнула.       — Что же произошло? — Мария вышла, тщательно оправив на себе вчерашнее платье. Почти такая же, как в первую встречу, только волосы на этот раз были тщательно зачёсаны назад и собраны в хвост. Без каких-либо украшений.       Она посмотрела в покрасневшие глаза Граушвица и почувствовала слабый запах лекарств. Видимо, старик так и не сомкнул глаз. Он улыбнулся было, но тут же посерьёзнел, а после заговорил, начиная тоном преподавателя, но неизменно обрывая мысль:       — Поймите правильно. Я ничуть не… Арес — военный корабль, и специфика такова, что…       — О чём вы?       — Вам необходимо покинуть корабль.       — Но как же? — Мария округлила глаза в искреннем изумлении.       — Поймите, я вам многое объясню… после. Обязательно в другой раз мы с вами…       — Добрейшее утро, бортинженер Граушвиц! — с порога, настежь открыв дверь, поприветствовал капитан, излучающий бодрость. — Юная барышня… — Он кивнул Марии, но девочка снова робко спрятала глаза.       — Могли бы и постучаться, — отозвался Граушвиц.       — Это боевой корабль, на котором не место будуарам! Благо ваша очаровательная дочь прекрасно это понимает, как я вижу. Едва рассвет, а она уже на ногах и при параде. Похвально.       — Благодарю, — коротко отозвалась Мария.       — Не стоит, право, вижу, отец воспитал вас в строгости. Из вас вышел бы превосходный офицер! — Виттарион помедлил, взглянув сначала на профессора, потом на его дочь. — Объявляю программу на сегодня, персонально для вас, — продолжил он тоном отца, задумавшего поиграть с ребёнком в войну. — Сейчас вас ждёт настоящий флотский завтрак. После — сход на берег, простите, на землю. Парада не обещаю, но провожу вас лично.       — Да-да, господин капитан, мы готовы, я уже всё собрал.       — Хвалю.       — Но ведь вы же говорили, что… — попыталась возразить Мария, однако капитан решительно перебил её:       — Исключено. Программа полёта изменилась, нас ждут манёвры, потому не смею задерживать.       И снова Граушвиц восхитился способностью Виттариона кратко доносить и принуждать к выполнению. Что поделать? Специфика профессии. Работа с цифрами не способствовала развитию подобных навыков, дискуссия — несколько другое. Вот и теперь капитан как нельзя кстати пришёл на выручку. Это был один из немногих случаев, когда Граушвиц был действительно рад появлению капитана и искренне благодарен ему.       Вскоре появился корабельный кок собственной персоной. С грацией официанта самого высокого заведения он, едва не пританцовывая, прошёл к столу и, поставив круглый поднос перед Марией, размашисто сдёрнул с него клош, так что запахи кофе, жареной колбасы, покрытой розовой корочкой, и свежего парящего хлеба, нарезанного крупными ломтями, устремились к притихшей Марии. Она даже усмехнулась, несмотря на испорченное настроение и робость, которая обычно охватывала её при появлении мужчин. Однако взглянуть на бравого моряка не рискнула.       — Благодарю вас… Очень вкусно пахнет.       — Не стоит, это моя служба, — жизнерадостно отозвался кок. — Кофе может быть несколько крепок. Рекомендую разбавить сгущённым молоком.       — Благодарю, я попробую и так, и с молоком.       — Приятного аппетита. Господин инженер?       — Благодарю, я позавтракаю в столовой.       Пока Мария завтракала, Граушвиц проверял, все ли вещи девушки собраны.       — Вы могли разбудить меня пораньше, я бы собрала всё сама, — отозвалась девочка бодрым тоном, будто ничего не омрачало её пробуждения.       Она деловито и аскетично позавтракала, попробовав каждое из блюд, поддерживая беседу с профессором. Только немногословие в сравнении со вчерашней старательно сдерживаемой общительностью выдавало её испорченное настроение.       Спустя четверть часа капитан, вышедший из рубки, уже наблюдал бортинженера и его дочь, которую он держал под руку, стоящими у дверей каюты. Виттарион дождался, когда пройдут трое матросов, несущих чемоданы и круглые коробки, и подошёл к чете.       — Прошу.       — Благодарю вас, — ответила Мария, и Виттарион невольно восхитился выдержкой гимназистки. Она коротко улыбнулась, взглянув на него. Лицо буквально излучало доброжелательность, только глаза выдавали разочарование, совсем немного.       — Сожалею, что обстоятельства изменились, в другой раз обещаю вам личную экскурсию, — непринуждённо и уверенно успокаивал Виттарион. Раздавать обещания было легко, гадая, придётся ли увидеть ещё одну ночь. Ожидание придавало бодрости и даже какой-то бесшабашности, потому капитан легко поддерживал беседу, провожая чету к выходу, ожидая, пока опустят трап, и даже задержался ненадолго с четой Граушвиц у люка.       На улице по-прежнему хватало зевак, хоть толпа и поредела.       — Ну вот, гвардейцы обеспечат вам коридор, можете быть покойны. Думаю, кто-либо из ваших однокурсниц обязательно увидит ваш сход, — проговорил Виттарион, подбадривая Марию. — Если вдруг наш завтрак не впечатлил.       — Что вы! Напротив. У вас замечательный повар!       — Кок.       — Да. Простите.       — Так вот. Если пройдёте прямо, как раз выйдете к Золотой сирене, а чуть левее открылась ресторация Каедвиг. Вроде бы молодёжи больше нравится там. Засим честь имею откланяться, не смею задерживать. — Капитан обозначил поцелуй, когда Мария несмело протянула руку, всё же встретив её взгляд. — Уверяю, в следующий раз гарантирую полное содействие.       Мария благодарно кивнула.       — Папенька. — Она с заботой взяла его за руку. — Пожалуйста, будь осторожнее и не забывай принимать пилюли.       Виттарион недолго смотрел на сцену их прощания.       — Непременно проводите и распорядитесь, чтобы вашу дочь разместили должным образом, — скомандовал Виттарион, Граушвиц благодарно кивнул и вместе с дочерью вышел на улицу.       Гвардейцы начали перестраиваться, образуя коридор, по которому двинулась чета, вслед за ней шли трое матросов с поклажей. Только теперь капитан выдохнул, смотря им вслед.       — Вот и идите, — проговорил капитан одними губами, молодцевато развернулся на каблуках и разразился на весь отсек: — Поднять трап! Задраить люк! Пар на рабочее! Время отправки двадцать минут! Поживей, сукины дети! — И бодрой пружинистой походкой отправился на пост.       Гвардейцы стояли уже больше для торжественности, народа вокруг корабля значительно поубавилось, Ежегодная Императорская Ярмарка, одним из экспонатов которой (стыдно подумать!) стал Арес вместе с командирами экипажа, давала о себе знать. Благо в этот день в городе хватало и других экспонатов.       Граушвиц шёл через площадь вместе с Марией, уже не обращая на неё внимания, наивный ребёнок, она даже не понимала, откуда только что выбралась! Какая-то часть сознания ещё цеплялась за отсеки, душные каюты, свирепого капитана и чертежи с расчётами на полях. Что-то невероятное! Случись такое хоть несколькими минутами раньше… А раз случилось при посадке, может и при взлёте, в небе, в конце концов. Тогда все мы… все они…       Отто запоздало вспомнил, что идёт по площади, вновь залитой солнцем, поднял голову и невольно обрадовался бесконечному пронзительно голубому небу над головой вместо пластинчатого потолка, испещрённого заклёпками, и чистому воздуху, не пахнущему прокалённым на солнце железом и мазутом. И тут же эта радость показалась предательской, в левом боку снова закололо. Профессор даже остановился, готовый развернуться и броситься к своему детищу, когда Мария обратилась к нему, снова беззаботно и радостно прозвенев, как весенний ручеёк:       — Вам плохо?       — Нет, что вы.       Когда Мария отвернулась, профессор незаметно вынул пузырёк с сердечными пилюлями, отправил несколько в рот и спешно убрал остальные в карман. Мария продолжала говорить, не заметив манипуляций:       — Вы только не переживайте, господин профессор. Я же прекрасно понимаю господина капитана. — Она слегка наклонилась и сменила тон на заговорщицкий шёпот: — Мой папенька немало лет отдал службе. От него я успела наслушаться историй… Военные — это особенные люди. Их не страшат сражения, но в мирное время больше всего на свете они боятся нарушить приказ или распоряжение. — Не выдержав, Мария негромко усмехнулась и заглянула в глаза профессору, улыбаясь. — Но должны же, право, эти отважные люди хоть чего-то бояться! Будьте покойны, мы непременно найдём способ убедить капитана.       Граушвиц пристально посмотрел на развеселившуюся девочку, упорно игнорирующую его тяжёлый взгляд, и наконец не выдержал. Бессильная злоба превратила загадочную особу с опасными связями и покровительством тайной канцелярии в глупого капризного ребёнка.       — Не стоит, дитя моё! — заверил Граушвиц голосом из прошлой жизни. Голосом спокойным, но отчётливо различимым в самых дальних углах университетских аудиторий. — Это в конце концов опасно! Это не прогулочный дирижабль, а боевой корабль. Может случиться всякое.       — Что вы! — Мария остановилась и взглянула на Граушвица с удивлением, как будто даже с восторгом. — Я полностью доверяю вашему гению и мастерству капитана. Уверена, что борт Ареса — это самое безопасное место во всей Империи.       Она подошла ближе и осторожно коснулась руки профессора, успокаивая. «Как сестра милосердия успокаивает горячечного раненого или душевнобольного», — успел подумать Граушвиц, когда взбалмошная девица осторожно отступила назад, развернулась и пошла дальше как ни в чём не бывало.       — Пойдёмте! — снова непринуждённо и весело позвала она, продолжив путь через площадь, перед ними открывалась улица, на которой вдалеке уже виднелось здание гостиницы, рекомендованной капитаном.       — Вы не понимаете! Остановитесь наконец! — Граушвиц решительно прошагал, догоняя спутницу, взял её за плечо и развернул к себе. — Остановитесь и послушайте! Я заявляю…       Мария перехватила взгляд профессора. И он почувствовал, как снова утонул в безоблачном обаянии, которое буквально излучало лицо Марии. Ненадолго. Хватило, однако, и этого.       — Не переживайте ни о чём, — заверила она, а потом развернулась, подняв руку, словно увидела среди множества людей старого знакомого. — Господин офицер!       Молча оттолкнувшись от стены, к ним не спеша стал продвигаться военный, настолько выделявшийся среди прочих, что Граушвиц не сразу понял, как он мог не замечать его до этого. Вряд ли этот человек был здесь случайно. В белой парадной форме с отличительными знаками полковника, он подошёл к ним, уверенно и мягко переставляя ноги, как хищное животное перед прыжком, придерживая на ходу саблю с парадным эфесом естественно и непринуждённо, будто не расставался с ней ни на минуту.       — Полковник Штерн, — громко, но не торопясь представился он твёрдым баритоном. И Граушвиц почувствовал, как предательски уходит решимость. Офицер пронзил его тем же невыразительным, но цепким взглядом, каким смотрели представители Её Величества. Только теперь профессор заметил, что всё ещё держит руку на плече Марии.       — Он докучает вам, сударыня? — поинтересовался офицер, не отрывая глаз от профессора, лишь на мгновение взглянув ему за плечо, осматривая подошедших с поклажей матросов.       Из оцепенения Граушвица вывел звонкий голос Марии, показавшийся теперь внезапным.       — Ни в коей мере! Напротив, это известнейший профессор, господин Отто фон Граушвиц. Мы вместе следуем В Массилию. И нам нужна ваша помощь. — Казалось, Мария сама оторопела от предположения Штерна.       — Вас сопроводить до вокзала? — Немного успокоившись, Штерн взглянул на Марию.       — Вы очень любезны, господин Штерн. Не совсем так, я сейчас вам всё объясню…       Виттарион стоял возле панели управления, напряжённо смотрел за стрелками барометров и слушал непрекращающиеся доклады вахтенных, раздающиеся из раструбов переговорного устройства в строгой очерёдности: первый котельный, второй, механики, а теперь электропроводчики.       «Хоть этому научились, стервецы», — подумалось ему. Голоса раздавались один за одним, без предупредительных свистков, из каждого отсека. Как и было условлено, иначе к моменту взлёта, пожалуй, можно было бы получить состояние лёгкой контузии. Не самое лучшее, что может быть перед полётом, пусть он может оказаться последним, выходить на рабочую высоту глухим всё же не хотелось. Как не хотелось сдаваться без боя. Успокаивал только мерный гул прогреваемых машин, едва различимый со второй палубы. И слух цеплялся за него, как за спасение, когда внезапный свисток из раструба оборвал эту связь!       — Слушаю! — не успев выругаться, ответил Виттарион.       — Это Анлак, вахтенный первого котельного!       — Почему не по форме?! Что у вас?!       — Здесь гвардейцы, мешают взлёту. И требовали открыть главный люк. Я открыл, а там…       — Что сделали?! Я давал приказ?!       — Нет!.. Никак нет, господин капитан!       — Ждите, — процедил Виттарион и, зверея, пошёл к двери, вспоминая сначала тех, кто придумал включать в команду паровозников, а после — заболевшего Кауптсмана и всех его родственников.       Ещё спускаясь в отсек, он увидел зияющий солнечным светом открытый створ главного люка, столпившихся возле него матросов во главе с Колотом и Анлака, скрючившегося в подобии стойки смирно и ожидающего расправы. Капитан прошёл мимо него, как мимо пустого места, затем через расступившихся матросов, перед ним возникла чета Граушвиц в компании офицера.       — Опустите трап, капитан! — громко сказал он, однако, судя по тону, не распоряжаясь, как это обыкновенно бывает со штабными, привыкшими к благолепному подчинению.       Виттарион помедлил, присматриваясь, и только после продублировал слова полковника.       — Опустить походный!       Четверо матросов принесли лёгкую крутую лестницу, служившую не для погрузки или парадного выхода, но для спуска одного человека. Не более двух метров отделяли пол отсека от мостовой площади, на которой топтались незваные гости.       Граушвицы стояли поодаль, а офицер бесстрастно вглядывался в чёрный проём люка, из которого к нему, словно из другого мира, угрюмо присматривались в ответ тёмные силуэты матросов. Из мира, где нагретый воздух осязаем и забит тяжёлыми запахами, где всегда полумрак и жара, а время суток меняется каждые четыре часа. И каждую минуту можно погибнуть из-за неосторожного движения.       Виттарион не спеша спустился по ступеням, изучая полковника, посмевшего задержать вылет.       — С кем имею честь? — громко поинтересовался Виттарион так, чтобы слышал экипаж.       — Полковник Штерн, — в тон капитану представился полковник, он смотрел прямо, не отводя, но и не злобно вытаращив глаза, буквально излучая спокойную уверенность, вовсе не похожий на гвардейцев, выстроившихся за спиной. Такой взгляд был у офицеров, которых Виттарион набирал в команду. Такой взгляд Виттарион видел в зеркале с тех пор, как впервые взял корабль на абордаж.       — Чем обязан?       — Господин Граушвиц, — Штерн указал на бортинженера, который имел на удивление жалкий вид вместо того, чтобы раздуваться от важности, — имеет предписание, которое вы проигнорировали.       — Верно, я его сжёг. А вам могу напомнить положение корабельного устава, согласно которому капитан у себя на борту имеет право единовластно распоряжаться имуществом и людьми. И в том числе решать, кого допускать на борт, а кого нет.       Штерн заметно подобрался, однако всё ещё удерживал ровный тон:       — Думаю, не надо вам напоминать, что стоит выше какого бы то ни было устава.       — Верно, не стоит. Потрудитесь очистить площадь, здесь будет небезопасно при взлёте. — Последние слова, Виттарион выделил особо, его губы застыли в напряжённой кривой ухмылке, только глаза продолжали вглядываться в каждое движение оппонента. Его начинало утомлять затянувшееся выяснение. — Ещё что-то, милейший?       Оба офицера говорили громко, так, чтобы подчинённые, стоящие поодаль, могли различить каждое слово. Штерн на полшага сократил дистанцию и обратился уже тише:       — Прекращайте комедию, адмирал. Думаю, вы понимаете степень моих полномочий. Вылет состоится, но только с четой Граушвиц на борту. В противном случае вы будете отстранены, а вас заменит старший помощник.       Виттарион принял доверительный тон Штерна и ответил так же негромко, но куда менее сдержанно:       — Говорю вам это, как капитан: Арес к вылету не готов, на поверку его работы требуется самое малое неделя, и даже по истечении этого срока я готов взять самое большее бортинженера. Детям на боевом корабле не место. Что до командного состава, могу вас заверить, каждый из офицеров сложит полномочия вслед за мной.       — В этом случае ваши действия будут расценены как измена, вооружённый мятеж, если угодно. Командный состав пойдёт под трибунал и будет заменён полностью. А матросы до тех пор перейдут под моё командование! — Штерн говорил всё громче и последние слова произнёс, обращаясь уже, скорее, к команде. Он приосанился и замер, выразительно окинул взглядом фигуры матросов, пытаясь разглядеть каждого.       — Воробушкам слова не давали! — с беззлобной угрозой пробасил кто-то из них. Виттарион, сдержал кривую улыбку.       Воробушки — так называли новичков в небе, откуда живыми возвращались ещё реже, чем из моря. Воздухоплавателей, которые могли заслуженно позволить себе так называть сослуживцев, были единицы. Это были вдвойне удачливые люди.       «Едва перешли в воздушный, но модное слово уже переняли…» — с улыбкой подумал капитан, однако не только ирония позабавила его. Наверное, только теперь он почувствовал за собой команду. Почти осязаемую силу, которая не давала отступить, напротив, мягко подталкивала вперёд.       «Отборные сволочи…» — подумал Виттарион и взглянул на Штерна, пряча в усы кривую ухмылку.       Полковник не разочаровал, не стал пробовать и дальше устрашение полномочиями и званием. Напротив, взглянул на матросов, удивлённо приподняв бровь, даже с некоторым уважением, как смотрят на щенков цербера, вздумавших показать норов, несмотря на малый рост и возраст. А потом обратился к капитану, уже со скупой непринуждённостью, переступив с ноги на ногу.       — Придите в себя, адмирал, вы не оставляете мне выбора.       Виттарион отметил, что непринуждённость у капитана выходит косно. Что поделать? На то и сухопутный, сказывалась муштра ещё с курсантских лет. А ещё отметил, как Штерн плавно отставил левую ногу чуть назад, выдавая в себе фехтовальщика. Виттарион улыбнулся почти откровенно. «Интересный всё же человек», — подумал он, окинул глазами ровный строй гвардейцев и возвышавшуюся за их спиной часовую башню, по которой сутки назад мечтал дать залп, чтобы распугать «почтенную публику», которую гвардейцы почти оттеснили с площади и которая стала понемногу возвращаться, стоило солдатам собраться вокруг полковника.       — Вы, я надеюсь, понимаете, — раздельно проговорил Виттарион, — что менее, чем за две минуты, я смогу перемешать эту площадь с землёй вместе с вашими оловянными солдатиками?       — Всё же даю вам возможность и сделаю вид, что я этого не слышал. Единожды… — больше не пытаясь кривляться, проговорил Штерн.       Виттарион ещё дружелюбнее улыбнулся, краем глаза отметив, как Штерн шевельнул рукой, по-видимому, перехватив рукоять сабли.       — Сестлица! — Звонкий голос разорвал напряжённое молчание и мерный гул, создаваемый на площади голосами неумолкающих зевак. — Что зе ты возися! — картаво произнёс карапуз лет трёх, одетый в забавное подобие матросского костюмчика. Он и его нерасторопная сестра стояли не слишком далеко, ровно настолько, чтобы их можно было разглядеть за плечами выстроившихся солдат, и Виттарион невольно отвлёкся.       — Мы зе опоздаем, — по слогам корил мальчик сестру, задержавшуюся возле коробейника то ли со сладостями, то ли с цветными женскими булавками. Говоря это, он забавно качал перед собой руками, по-видимому, копируя кого-то из родителей, чем вызвал их смех. — Ну они зе улитят! Мы их так и не увидим! — он повернулся к родителям, всё так же качая руками.       — Уберите гражданских, — обратился капитан к Штерну, который тоже развернулся, последив взгляд капитана. — Готов задержать вылет на два часа, их не должно быть на площади и не должно быть в домах отсюда и к юго-юго-западу до границ города. — Виттарион привычно перешёл на громкий командный голос.       — Как вы себе это представляете?! — громко возмутился Штерн.       — Меня это не интересует. Выполняйте, полковник. — Виттарион тщательно проговорил звание своего собеседника, как обыкновенно говорят командиры подчинённым, уличённым в чём-либо, намекая, что речь идёт уже о цене отличительных знаков на их мундире.       Затем оглядел толпу, в которой увидел крикливого мальчугана, сидевшего теперь на плечах у отца и оживлённо махавшего рукой, приветствуя. Не удержавшись, Виттарион козырнул ему, дождавшись ответного приветствия, развернулся и проследовал к открытому главному люку, не оборачиваясь, не сомневаясь, что Граушвицы следуют за ним. Лишнее. Один прожил и без того долгую жизнь, а девчонка?.. Сколько таких было в той пиратской деревушке в Гарутте? Эти двое сами выбрали себе судьбу…       Впереди стояли с восхищёнными лицами матросы, только что увидевшие, как их адмирал отправил по делам какого-то важного сухопутного офицера! Они расступились, пропуская командира.       — Рршите… а крепко вы его, господин капитан! — не удержался один из матросов.       Виттарион только криво оскалился, оглядев нестройную толпу. Одни моряки, эти ничего не боятся. Паровозники не решились ни бросить пост, ни выстроиться живой стеной, чтобы воспротивиться воле офицера с высоким чином. А эти тут как тут, хороши разбойнички! Такие с голыми руками бросились бы на гвардейцев, только прикажи. И неизвестно, кто бы ещё вышел победителем.       — Почему оставили вахту?! — разразился капитан. — По отсекам, живо! Контрольное время сто двадцать минут! По местам стоять! Ждать моей команды!       Разбегающиеся матросы будто обтекали массивную неподвижную фигуру Колота.       — Снять стружку с этого негодяя! — бросил капитан старпому, кивнув на Анлака, и, поднявшись по трапу, ушёл на пост. — Разрешаю отдохнуть и оправиться! Время до взлёта сто двадцать минут! — распорядился капитан, едва открыв дверь рубки.       — Есть оправиться! — отозвались сменившиеся рулевой и радист, повернувшись со своих мест. Если в предыдущей вахте это были двое хороших друзей, то вновь заступившие друг друга терпеть не могли и обращались один к другому исключительно по делу. Вот и теперь они вышли по отдельности, оставив капитана в одиночестве и в тишине, которая теперь лишь раздражала, с удвоенной силой проверяя решимость, с которой капитан готов был поднять Ареса в небо.