Арк-Кайлест "Небо над Массилией"

КАРАВАН       На пороге со всей безупречностью возник Тольц, будто только что шагнул с плаца, а не вышел из жаркого чрева Ареса. Всё тот же идеальный пробор и те же бесстрастно смотрящие перед собой глаза холодного цвета. Даже серый повседневный мундир с чёрным кашне сидели на нём так, будто второй помощник готовился к строевому смотру. Казалось, всю горячность, свойственную его возрасту, он направлял на то, чтобы выглядеть, двигаться и говорить согласно уставным предписаниям. Как, впрочем, нести службу и воевать…       Тольц шагнул вперёд и в сторону, освободив место перед дверью, не строевым шагом, но с некоторой торжественностью.       Виттарион едва заметно поморщился.       — Докладывает второй помощник, капитан третьего ранга…       Капитан кивнул в ответ, прервав длинное представление.       — С первого по третий показания приборов в норме. Узлы работают исправно, — продолжил Тольц громко, отчётливо и почти без интонаций.       — Что командиры отсеков? Жалобы, пожелания?       — Никак нет. Напротив, утверждают, будто работа механизмов ровнее.       — Котлы смотрели? Шлака много?       — Никак нет, отсутствует.       — Командир первого не жаловался на качку?       — Никак нет. По матчасти нареканий, вопросов нет. Справляется.       — Хорошо. Сверьте курс, в скором времени предстоит обходить маркетантские фарватеры.       Тольц кивнул и сел за штурманский стол, не откидываясь, казалось, даже сидя, он держится по стойке «смирно».       Виттарион посмотрел на молодого офицера с долей сострадания, вздумалось даже отвлечь его немного.       — Впрочем… Вам никогда не хотелось почувствовать себя пиратом?       — Простите, не понял вас… — Взгляд Тольца остался ясным, но искренне непонимающим.       — Не суть.       Помедлив, Виттарион развернулся к приборной панели в ожидании Колота. Охота к словесной импровизации и пикировке совершенно пропала, во всяком случае, до появления старшего помощника, который не заставил себя ждать.       — Р-решите. — Колот тяжело отступил от двери на полшага, кому надо — протиснется. — Показания, работа — в норме, жалоб нет.       — Превосходно! — откликнулся капитан, будто воспряв. — Что же вы, старший помощник, позволили себе учинить во вверенном вам втором котельном?!       Колот собрался ответить, но Виттарион продолжал:       — По вашей милости наш несчастный телеграфист едва не взялся отбивать прощальное письмо своей суженой!       Телеграфист подобрался в кресле и уставился на сложенные перед собой руки, а рулевой подавил ухмылку, на этот раз злорадную.       — Хорошо ещё, что несчастная, как я полагаю, не знакома с двоичным кодом! Верно?       — Никак нет! Не знакома! — отозвался телеграфист, краснея. И капитан решил закончить импровизированную выволочку.       — Что неплохо, — и продолжил уже назидательно: — Подчас многие знания лишь во вред. Для барышень в особенности.       — Неполадка устранена полностью, — спокойно уточнил Колот.       — Похвально! Можете отдохнуть!       Виттарион повернулся к приборам, глядя в иллюминатор, огибающий по периметру рубку, кроме одной стены, открывающей вид на проплывающие над кораблём облака.       Сознание переполняла радость и кураж, неизменно приходящие после чувства опасности, заставляющего каменеть сознание, низводя разум до набора закреплённых навыков. Небо было необыкновенно голубым, трава и деревья не просто зелёными, но отливающими изумрудом. Даже начищенные до блеска корпуса приборов вселяли радость и придавали происходящему некоторую торжественность. Не вызвал раздражения и вахтенный второй палубы, появившийся в дверях рубки.       — Господин капитан!.. Девица просит…       Виттарион развернулся, сохраняя скупость в движениях и позволив себе лёгкую заинтересованность.       — Чего же просит девица?!       — Ну, некоторые надобности, — вахтенный чуть помедлил, — они давно там сидят.       — Сопроводите. К чему докладывать?       — Она, они с бортинженером, велели передать, что просятся… сюда. Посмотреть.       — Велеть здесь могу только я. Но… пусть пройдут.       Вахтенный скрылся, а капитану подумалось, что даже появление надоедливой четы теперь вовремя. Во всяком случае, их будет чем развлечь.       Отто вошёл и отступил от двери, не потому, что того требовали скупые флотские уложения строевой службы — он пропустил Марию, которая постаралась пройти незаметно и держаться поближе к учёному, пряча взгляд за небольшими полями дамской шляпки.       — Господин капитан, — громко, но с трудом, стараясь побороть волнение, проговорил Отто.       Он стоял, сложив руки, стараясь не обращать внимания на качку, которую офицеры, казалось, не замечали вовсе. Очки учёного скорбно блеснули в солнечном свете. По-видимому, в каюте Граушвицев также были слышны скрежет и удары, которые Отто воспринял на свой счёт, и теперь ожидал выволочки.       Возникшее напряжение немного разбавил второй помощник, который увидел Марию впервые.       — Капитан третьего ранга Родион Тольц, — представился он, встав из кресла и коротко кивнув.       — Мария фон Граушвиц. — Девочка присела в коротком реверансе, незаметно для всех заведя руку за спину и опираясь на дверь, чтобы удержать равновесие на качающейся палубе.       — Рад знакомству! — отрапортовал Тольц, будто получил благодарность от начальства, и сел обратно, разве что чуть дольше обычного задержав взгляд на гостье. Что, впрочем, отметил только капитан, давно знавший молодого офицера.       В ходе представления Виттарион с интересом смотрел то на него, то на Марию.       — Вольно, бортинженер, — скомандовал он, дождавшись окончания действа. — Присесть не предлагаю! Места заняты, кают-компания отсутствует. Не заложена, как вы знаете, в прожекте. Вас не укачало?       — Никак нет!       — Восхитительно! Раз уж вы здесь, дождитесь вахтенного второго отсека с докладом.       — Есть дождаться вахтенного. — Граушвиц отозвался, едва скрывая радость, прошёл к одной из стен рубки и взялся за длинный поручень под стеклом иллюминатора. Мария на этот раз проследовать за отцом не поспешила, только взялась за ручку входной двери.       — Если позволите, — несмело, но звонко сказала она, — было страшно.       — Именно об этом, сударыня, я и говорил. — Виттарион с удовольствием добавил строгости в голос. — Теперь советую вам запастись терпением, раз вы пугаетесь при незначительном манёвре. Иного предложить не могу.       — Я не знала, что это манёвр, — она подняла на капитана распахнутые глаза и заговорила взволнованно. — Поймите, был такой шум, скрежет. Показалось, будто что-то сломалось, а мы падаем! А ещё этот дым… Вы знаете, у нас небольшой иллюминатор, я смотрела, и мне показалось, будто это дым не из труб, а с земли. Будто там что-то горит! Только из-за этого, господин капитан. Казалось, будто и в городе, и над ним… — Мария положила руку на грудь и пробежалась глазами вокруг, словно ища подходящие слова, — что-то нависло, тяжёлое… У вас нет такого ощущения?       Мария во все глаза смотрела на капитана. Виттарион запоздало поймал себя на том, что после её слов посерьёзнел лицом. И даже будто Мария заметила это.       — Вы просвещённый человек. И отважный ребёнок, раз уж не побоялись оказаться здесь. К чему пускаться в фантазии от незначительной качки? — ответил капитан с пренебрежением в голосе, будто говорил о пустяках. А потом добавил строже: — Уж коль скоро вы оказались здесь, будьте добры, сохраняйте спокойствие, как подобает члену экипажа.       — Простите. — Мария снова спрятала глаза, устыдившись. Желика успела отметить, что была права в своих опасениях.       — Повторюсь, сидячих мест нет, но раз уж вам не сидится в каюте, подойдите к поручню.       — Благодарю. — Мария ответила без восторга и неспеша проследовала за отцом, взялась за поручень и поспешно развернулась спиной к иллюминатору. — Здесь восхитительно! — воскликнула она, разглядывая самый светлый отсек на борту.       — Весьма! Развлечь вас нечем, однако рекомендую насладиться видами. Впервые обычно впечатляет! — торжественно объявил капитан.       Предложение прозвучало, словно речь циркового ведущего, объявляющего долгожданный номер, но Мария почувствовала, как цепенеет. Руки сами собой ещё крепче сжали поручень, а на лбу появилась испарина.       — Благодарю вас! — откликнулась она излишне громко и отрывисто. Взгляд сам собой сосредоточился на рифлёном полу рубки. Мария всмотрелась в каждое ребро и в каждую заклёпку, решительно не желая видеть что-либо ещё. Затем коротко вздохнула, стараясь унять волнение, и с усилием развернулась, уставившись теперь только на поручень.       — Ну как вам?!       Всё такой же торжественный тон капитана вывел из оцепенения. Медлить далее было нельзя. Мария сделала пару вдохов, замерла на третьем… оторвала взгляд от поручня и бросила в бездну.       Разум отказался верить! Земля, деревья, даже птицы — далеко внизу! Всё это с качающейся палубы!       — Хаа! — неожиданно для себя то ли воскликнула, то ли простонала Мария. — Тааам! — так же на выдохе дрожащим голосом. — Это… Это невероятно!       Услышав восторг гимназистки, Тольц непроизвольно поправил застёжку на воротнике. Виттарион, приподняв бровь, ненадолго оторвался от приборов, рулевой заломил бескозырку на затылок и только Колот остался безучастным.       — Я вижу, вы… впечатлены? — поинтересовался капитан, но Мария, всё так же стараясь унять дыхание, смотрела вниз, на деревья и крыши небольших домов, казавшихся игрушечными, на горизонт, небо и необыкновенно близкие облака. Затем снова вниз, уже увереннее. Забылся поручень, рифлёная палуба, только зелёная трава на далёкой земле, только небо, уходящее в бесконечность. Всё это в движении, теперь приятно кружащем голову, и в таких красках, каких не смог бы подобрать ни один художник.       Вернулось ощущение качки, но захотелось только оттолкнуться ногами, чтобы усилить её, как на качелях. А то и вовсе освободиться от ощущения тверди и отправиться в полёт, чтобы самой рассекать небо! Но палуба под ногами двигалась всё также размеренно. Мария запоздало вспомнила, что к ней обращались. И заметила, что стоящий рядом Отто положил ей руку на плечо, желая поддержать и успокоить.       — Простите! — ответила Мария по-прежнему громко, но уже более осмысленно, торопливо достала платок и смахнула слёзы. — Но там!.. Вы же видели? Неудобно, право, но я никогда ранее…       — Не стоит оправданий, — без доли иронии ответил Виттарион. — Признаться, даже завидую. Однажды я вот так увидел море. Небо — много позже, не было того эффекта.       Капитан по привычке положил руку на рукоятку перископа и вгляделся в небо перед собой, а затем проговорил вполголоса, не обращаясь ни к кому:       — Однако в тот момент казалось, что небо и океан — одно целое. Бездна сверху и бездна внизу…       Затем он перевел глаза на манометры и проклял себя за невнимание. Давление котла в первом отсеке с рабочих восемнадцати упало на три единицы и продолжало падать. Капитан повернулся к переговорному и проговорил насколько мог спокойно:       — Первый котельный.       — Первый котельный слушает!       — Доложить давление.       — Давление в норме!       — Кто докладывает?       — Мичман Анлак!       Теперь оживился Колот, едва услышав знакомую фамилию. Он взглянул на капитана, поднялся из кресла и тоже всмотрелся в циферблаты приборов.       — Разрешите?!       Капитан кивнул, не поворачиваясь. Старший помощник, каменея лицом, покинул рубку.       Мария проводила взглядом его массивную фигуру, от которой почти физически ощущалась угроза.       — Что-то случилось? — Она решилась спросить, только когда старший помощник скрылся за дверью.       — Если что-то случится, — на этот раз ответил Тольц, — вам непременно сообщат и выдадут спасательные средства.       — Но мы же в воздухе… — Мария, неуверенно оглянулась на иллюминатор. — Не знала, что существуют средства…       Она встретилась глазами с офицером. Тольц смотрел так, будто не отрывал глаз от стола и до сих пор видел перед собой карту и тетрадь с расчётами.       — Разумеется, существуют, — по обыкновению пресно, но отчётливо ответил он.       Их диалог прервал голос Колота из рупора переговорного устройства.       — Подтверждаю. Давление первого в норме. Восемнадцать и пять.       — Принял. К манёвру товсь. Доложить при выходе на боевое!       Мария снова хотела что-то спросить, но её опередил Тольц, отрапортовав текущее расположение. Капитан взглянул на часы и объявил время готовности. Снова начались переговоры, и, не рискнув никого потревожить, Мария обратилась к Отто, которого капитан, по-видимому, и оставил в рубке для того, чтобы присматривать за ней.       — А что за манёвр?       — Если не ошибаюсь, — ответил учёный вполголоса, — мы должны набрать высоту, чтобы случайно не столкнуться с торговыми караванами, которые отходят из гнезда.       — Столкнуться? — Мария оглядела небо, на которое не могла теперь насмотреться. — Разве это возможно? Вокруг столько места.       — Вероятнее, чем вы думаете.       Едва различимый гул усилился, пол под ногами качнулся сильнее, мягко подтолкнул вверх. Облака стали приближаться, а горизонт — плавно уходить вниз. Мария крепче схватилась за поручень.       — Не бойтесь, — неожиданно для себя спокойно проговорил Отто. Только теперь он понял, что, не будь Марии рядом, он сам, скорее всего, сейчас бы дрожал и обливался потом. Но вид не на шутку испуганной девочки рядом словно забрал право бояться. Будто все его страхи теперь перешли на неё, и чтобы избавиться от них окончательно, достаточно успокоить спутницу.       — Но как? — Мария ответила, словно разговаривая с небом, вглядываясь в облака, проплывающие теперь почти над головой. — Как здесь может не хватать места?       Отто деликатно улыбнулся, будто ребёнку, спросившему очевидное. И с некоторой иронией заметил, как рядом с Марией начинает чувствовать себя опытным воздухоплавателем.       — Так случается потому, что каждый прокладывает максимально короткий курс, не желает тратить попусту ни время, ни горючее. Не рисковать, в конце концов!       — Верно, не подумала об этом…       Мария переступила с ноги на ногу, не без удовольствия почувствовав крепкое железо под ногами. И решила, что ей, пожалуй, повезло — они путешествуют в чреве по-настоящему надёжной машины, а не на торговом дирижабле или аэроплане, последнее казалось ей и вовсе самоубийством.       Отто снова почувствовал прилив ораторского вдохновения и продолжил:       — Скажу больше, торговцы некоторых провинций уже и вовсе не прокладывают курс перед вылетом, а пользуются единым, старым и заверенным, отклонение от которого грозит наказанием. А если учесть, что мы сравнительно недалеко от столицы… Можете представить плотность проходящих караванов? Окажись мы вблизи подобного пути, и столкновения было бы не избежать!       — Опасно…       Отто понял, что увлёкся, и поспешил успокоить впечатлительную спутницу.       — Исключительно для тех, кто оказался бы на нашем пути. Могли бы пострадать люди, а то и вовсе погибнуть. Потому мы и проходим в стороне.       Мария внимательно слушала Отто, вглядываясь в небольшое пятнышко на фоне неба, которое напоминало соринку, прилипшую к стеклу иллюминатора, но стоило приглядеться, и можно было заметить, как она растёт, превращаясь в небольшое пятнышко.       — Наблюдаю! — голос капитана разорвал воцарившееся ненадолго умиротворение. — Караван, слева по борту, штурман, расстояние до цели!       Тольц мгновенно оказался слева от капитана, на штурманском посту, опустил трубу длинномера и приник к окулярам. Привычка сперва исполнять, а после задавать вопросы, привитая на уровне рефлекса, дала о себе знать.       — Цель? — Мария с громким шёпотом повернулась к Отто, округлив глаза.       — Военная терминология… — негромко успокоил Граушвиц и с подозрением покосился на капитана.       — Двадцать семь и два кабельтовых! Минус триста футов от курса, господин капитан!       — Принято! — Капитан отвлёкся на переговорное. — Первый котельный, старпома ко мне!       — Цель?! — уточнил Тольц. Он остался всё так же невозмутим, однако движения стали чуть более скованными.       — Доложить курс! — вместо ответа бросил капитан в тон второму помощнику. Тольц снова удержался от лишних слов и доложил, недобро глядя в окуляр дальномера:       — Следует юго-восток, не более десяти узлов.       — Принято! — капитан продолжил скороговоркой отдавать команды, даже со стороны было видно, как всё, что ближе раструба переговорного, перископа и приборов на панели, перестало для него существовать. Однако теперь к обычной сосредоточенности едва заметно добавился азарт. — Руль лево на двадцать град. Одерживать по цели! Первый второй, давление.       — Давление двадцать и восемь.       — Подтверждаю, второй, обороты сто семьдесят! Приготовиться!       Последнее было сказано Граушвицам так, что Мария не сразу поняла что капитан обратился именно к ним.       — Держитесь крепче, — посоветовал Отто, и едва Мария ухватилась за поручень, горизонт накренился, деревья внизу ускорили бег. В глазах зарябило. Палуба ощутимо наклонилась вперёд, а гул стал ещё сильнее. Мария прикусила губу, стараясь унять тошноту и не закричать. А капитан всё продолжал, громко, отчётливо и, показалось, с азартом:       — Штурман, пеленг!       — Двадцать один град по курсу.       — Дифферент равнять, малый вперёд.       — Есть уровнять…       — Прибыл!       Трескучий голос переговорного прервал Колот. Он встал в проёме, будто не было крена, из-за которого невозможно устоять, только положил руки на дверной косяк и заблокировал дверь ногой.       — Вызывали?       — Ждите! — бросил Виттарион, не отрываясь от перископа.       — Ноль град по курсу! — доложил Тольц.       Палуба выровнялась, и Мария смогла разглядеть то, что совсем недавно было чёрной точкой в чистом небе. Увиденное ненадолго заставило забыть о внезапном манёвре. То была целая вереница из пяти аэростатов, каждый из которых по величине баллона мог соперничать с габаритами Ареса. Они неспеша плыли один за одним, будто специально не торопясь, чтобы их можно было получше рассмотреть. Бока баллонов лоснились на солнце шершавыми переливами бордового бархата, перетянутые золочёными узорчатыми линиями каркасов. Казалось, только они не дают продолговатым баллонам раздуться ещё больше и лопнуть от чувства собственного великолепия.       Впечатление немного портили украшения, висящие вдоль круглых боков на манер аксельбантов: многочисленные цепочки, развешанные вдоль каркасов с небольшим провисом, и пышные кисти, свисавшие в местах крепления этих самых цепочек. Всё это делалось, по-видимому, для того, чтобы придать оболочкам ещё более богатый вид, однако только портило картину, перенасыщая.       Гондолы были выполнены не менее искусно, но из-за угла обзора их было сложно рассмотреть. Арес шёл теперь параллельным курсом, не более, чем в пятистах футах от каравана, и выше ровно настолько, чтобы воздушный линкор нельзя было увидеть с бортов реостатов.       — Камеры готовы! — отрапортовал Колот и прошёл к столу с закреплёнными креслами.       — Необходимо понимать… — выделяя каждое слово, возмутился Тольц.       — После! — бодро и даже молодцевато перебил его капитан. — Механический, право на борт! — И повернулся к Граушвицам. — Приготовиться!       Снова усилился гул, палуба накренилась теперь вправо, прижав Марию и Отто к иллюминатору. Небо ушло вверх, открывая землю, Арес стал падать, казалось, прямо на караван, который вскоре исчез у него под брюхом.       — Уровнять дифферент! Держать обороты!       Арес снова выровнялся и завис, барражируя. Виттарион повернул переключатель перископа, по-видимому, оценивая расстояние до каравана, находящегося под днищем.       — Низ самый малый!       Пол мягко ушёл из-под ног, корабль стал медленно снижаться, однако совсем недолго.       — Третий, дымовые камеры!       — Готовы!       — Дать завесу!       — Есть дать завесу!       — Что вы делаете?! — воскликнула Мария, но на неё никто не обратил внимания.       Снизу повалили клубы чёрно-серого дыма, которые стремительно заволокли сначала землю, а после всё, что только можно было увидеть в иллюминатор. Солнечный свет всё слабее пробивался через густой дым, пока не исчез. Рубка погрузилась в темноту, разбавляемую тремя светильниками под потолком и одним, особенно ярким, над приборной панелью.       Только капитан вёл себя так, будто ничего необычного не происходит. Даже напротив, в скупых движениях неуловимо проглядывала бравада и кураж.       — Старший помощник Колот! Отводите на курс! — скомандовал он, едва услышав, что дымовые камеры пусты, и развернулся к изумлённому старпому.       — Господин капитан…?       — Всё так. Вы не ошиблись. Вам нужен опыт маневрирования вне полигона, — с интонацией ректора заявил капитан. — Напомню, узлы управления также продублированы в механическом. Незаменимых быть не должно! Приступайте. Но не уничтожьте завесу.       С этими словами Виттарион отошёл с поста, провожаемый взглядом Тольца. Колот встал, всё ещё глядя на капитана в изумлении, но проследовал к капитанскому мостику так, будто проделывал это каждое утро, наклонился к переговорному и заговорил отрывисто и басовито:       — Первый, второй, уровнять обороты, подъём на малых.       Виттарион кивнул, молча глядя на Колота, и, не торопясь, перешёл к левому борту, где стояли Граушвицы, держась, однако, ближе к панели, за спиной телеграфиста.       Покачивающаяся палуба снова мягко толкнула в ноги, постепенно через серый дым стало проглядывать солнце, а после его свет ворвался в рубку с прежней силой, заставляя сощуриться. Арес стал подниматься, словно из болота, из серых клубов грязного облака.       — Право на борт!       Палуба накренилась теперь уже вправо, стремясь оторвать от иллюминатора левого борта и кубарем отправить через всю рубку к противоположному борту. Виттарион, не взирая на сильный наклон палубы, щеголевато держался за поручень одной рукой, вторую закинув за спину так, будто законы физики на него не действуют. — Одержите, старший помощник. Встанете чуть позже, — распорядился он, когда Арес стал подниматься, удаляясь от дымного облака, скрывшего караван.       — Уровнять дифферент, рули одерживать! — флегматично прорычал в переговорное Колот, и палуба вернулась в горизонтальное положение, Арес будто лёг на воздух и завис, едва качаясь.       Виттарион молча смотрел на результат манёвра. Из рубки с левого борта открывался замечательный вид на караван. На месте четырёх величественных реостатов теперь грязным большим пятном на чистом небе расползалась дымная туча, чуть развеянная в верхней своей части. Оставалось только догадываться, что творилось теперь с реостатами и с людьми на борту…       — Что вы сделали?! — не выдержав, воскликнула Мария. — Там же люди! Они могут погибнуть!       — Не стоит, право! — заверил капитан. — Этот караван ведёт некий торговец… Скажем так, не самый благородный человек, бесчестный игрок и торгаш, однако вполне сносный воздухоплаватель. Верно? — обернувшись, обратился Виттарион к Колоту.       — Так точно! — нехотя проворчал Колот.       И будто в подтверждение слов капитана, из облака медленно стал подниматься почерневший от дыма баллон головного реостата. Пышные некогда кисти свисали, словно почерневшие лохмотья. Арес барражировал параллельно каравану чуть выше дымного облака, потому для острого глаза вскоре стала различима не только застеклённая гондола, но и беспорядочное мельтешение внутри.       — Что наблюдаете? — Виттарион оставался без движения, стараясь разглядеть каждую мелочь.       Колот провернул переключатель на перископе.       — Поднялся головной.       — Благодарю… Что люди? — Виттарион достал туго забитую трубку, не иначе как заранее подготовленную для момента, и раскурил, наблюдая, как из дыма понемногу стали появляться баллоны остальных реостатов.       — Люди?..       — Именно. Они паникуют? Обескуражены?       — Паникуют, господин капитан! И обескуражены.       — Насколько?       Колот помолчал, дрогнув плечами.       — В достаточной степени!       Словно в ответ Виттариону, один из иллюминаторов гондолы был разбит, оттуда показался ствол ружья, торчащий вверх, который тут же полыхнул, выстрел был почти не слышен в рубке. Чуть позже в той же створке показался человек с широким лицом и густой чёрной бородой, погрозил кулаком и исчез в недрах закопчённой гондолы.       Виттарион только растянул губы в кривой улыбке, обнажив зубы, крепко сжимающие мундштук. Единственный во всем экипаже так и не сменивший парадный мундир, теперь он всем видом оправдывал своё прозвище.       — Верно! — проговорил он сквозь сжатые зубы. — В достаточной степени обескуражены, даже возмущены! Возможно, они хотят пообщаться?       Телеграфист защёлкал аппаратом, переключив на имперскую торговую волну. Лента сразу пришла в движение.       — Радиограмма, господин капитан!       — Слушаю!       — Возмутительно тчк это переходит границы тчк вы будете разжалованы тчк уволены с позором тчк требую представиться тчк об этом будет доложено в адмиралтейство самому лорд-адмиралу лично тчк.       Виттарион только шире оскалился и довольно прищурился, впившись в мундштук ещё крепче.       — Телеграфируйте! — торжественно выпалил он, с удовольствием выпустив облако дыма, вынул трубку и стал диктовать сообщение, словно преподаватель на гимназическом диктанте, повторяя по слогам отдельные слова. — Прошу простить великодушно тчк произошло недоразумение тчк в ходе манёвра произошла заклинка рулей тчк ру-лей. Успеваете?       — Так точно.       — А также! Так-же. Самопроизвольное срабатывание дымовой камеры тчк я искренне. Ис-крен-не!       Квадратная спина Колота стала дёргаться чаще. А Виттарион продолжал:       — Сопереживаю вам в вашей беде тчк вы верно решили обратиться в адмиралтейство тчк уверен зпт на вашу жалобу отреагируют незамедлительно! Не-за-мед-лительно!       Тольц сделал вид что закашлялся. Виттарион продолжил, не дрогнув лицом:       — И поспешат возместить нанесённый ущерб в полной мере тчк в пол-ной ме-ре. Докладывает капитан воздушного линкора Арес и ваш добрый, друг. Доб-рый друг.       Подрагивающий Колот отвернулся куда-то к стене. Тольц постарался успокоить дыхание, но снова закашлялся.       — Контр-адмирал Виттарион Рикс по прозванию Благородный волк! Постскриптум! Сопереживаю тчк сообщите, как только делу дадут ход тчк Конец радиограммы!       Виттарион постоял недолго возле иллюминатора, сквозь дым глядя на чёрные реостаты, парящие над серым облаком завесы, затем скомандовал о выходе на курс и под переговоры Колота с Тольцем уселся за капитанский стол.       — А если бы они не смогли выбраться? — едва скрывая осуждение в голосе, обратилась к нему Мария.       — К чему думать, что было бы? Когда бы человек останавливался перед всякими «если», мы так и не вышли бы ни в море, ни в небо, сударыня.       Мария не нашлась, что ответить, только оглянулась по сторонам, словно ища поддержки, однако встретила взглядом только спины офицеров и рулевого. Виттарион продолжил:       — Аттракционы на сегодня закончены.       Дискутировать и объяснять что-то у капитана теперь не было никакого желания. На выручку пришёл вахтенный второго отсека, с докладом о поломке. Виттарион велел ему вызвать вахтенного второй палубы, прежде чем он начнёт доклад, чтобы не тревожить Марию.       Матрос явился по первому требованию       — Сударыня, следуйте за мной, — сказал он, пытаясь изобразить строгость.       Ростом Мария едва доходила ему до груди, однако при первом взгляде было неясно, кто кем распоряжается. Она посмотрела на него куда смелее, чем на капитана. Но обратилась, умоляя, широко распахнув глаза:       — Простите, но не могли бы вы больше не запирать нас?       — Имею распоряжение, — ответил вахтенный, едва не извиняясь. Стоило бы прекратить подобные пререкания, но Виттариона откровенно веселило действо.       — Но поймите, мы никуда не… — Мария непроизвольно вскинула руку к груди и случайно задела своего надзирателя, тот встрепенулся, отступив на полшага. — Простите… — извинилась она и спряталась за полями шляпки. Даже зарделась.       — Ничего! Пройдёмте, — вахтенный снова добавил строгости в голос и решительно направился к выходу, будто забыв о подконвойной. Однако развернулся и столкнулся с Марией, отправившейся было следом. На пол, тяжело прозвенев, упала связка ключей от кают.       Мария отскочила на полшага.       — Ах, простите, сударь, вы обронили.       — Благодарю, — искренне ответил матрос, к которому обратились так, вероятно, впервые в жизни. Он поднял связку спокойно, без суеты, и пригласил Марию проследовать впереди себя широким галантным жестом, будто предлагая сесть в прогулочную карету.       Теперь Мария вышла первой, а капитан, глядя в спину удаляющемуся матросу, отметил про себя, что четыре месяца без увольнительных, пожалуй, тяжело сказываются на личном составе.       Отто внимательно выслушал доклад, сделал пометки у себя в блокноте и сел было за расчёты прямо в рубке, за освободившийся стол штурмана, однако в ходе работы всё чаще стал отрываться от бумаг и с опаской поглядывать на иллюминатор, в особенности, когда качка усиливалась. Когда бортинженер незаметно для всех, кроме капитана, закинул в рот горсть пилюль, Виттарион окончательно решил, что работать учёному в каюте, пожалуй, будет спокойнее.       Виттарион снова встал на пост, когда Колот вернул корабль на курс. Время до вечера растянулось до безобразия, порождая дурные мысли, в особенности после того, как доложили о том, что запасного манометра не нашлось. Справляться о давлении в первом на основании одного-единственного прибора да ещё со слов мичмана нервировало неимоверно. Создавалось ощущение, будто нависшее над Арк-Кайлест тонкое щупальце всё ещё держалось за корабль, несмотря на то, что столица была теперь далеко. А зелёный пейзаж, простиравшийся под пропеллерами Ареса, понемногу стали разбавлять побелевшие на солнце скалы.       Словно прочитав мрачные предчувствия, Колот предложил смениться на час раньше. По-видимому, старшему помощнику также хотелось чем-то занять себя, то ли для того, чтобы унять такую же тревогу, то ли просто от того, что наскучило сидение без дела и монотонные обходы.       Сменяясь, Колот улучил момент, когда в рубке никого, кроме рулевого, не осталось, и спросил так, чтобы матрос не слышал.       — А всё же, если не секрет, — тут Колот переступил с ноги на ногу и провёл рукой по коротко стриженной голове, — сколько вы ему проиграли?       — Дело не в сумме, просто не люблю проигрывать, тем более, что он безбожно мухлевал, — бесстрастно ответил капитан и поразился тому, как Колот за внешней невозмутимостью умеет прятать по-детски горящее любопытство. — А вы?       — Нет, разумеется… Как можно-с?       — Принимайте вахту. И разбудите не позже, чем за час до посадки. Пожалуй, без четверти пять будет в самый раз.       — Вас понял, — спокойно и даже с какой-то заботой в голосе отозвался Колот и проследовал на капитанский пост, к перископу и механическому телеграфу.       Виттарион посмотрел на широкую спину старпома, затем, развернувшись, на дверь и понял, что совершенно не желает покидать рубку, а тем более пытаться уснуть, запершись в каюте, расположенной через стену от неё.