Арк-Кайлест "Небо над Массилией"

СЕРЫЕ НИТИ       Свинцовые волны с белыми гребешками, чёрные тучи, сдавившие небо, и ливень, издалека похожий на тысячи серых нитей, соединивших небо и море. Их тщетно пытались порвать молнии, угловатыми всполохами рвущие пространство до самой воды. Фронт тянулся по всему горизонту. Море само тащило к нему, и чем ближе, тем чаще билось сердце. Хотелось лететь навстречу непогоде, сразиться с ней. Но парус висел безжизненно, только течение не спеша приближало встречу. Приходилось открывать новую бутылку, чтобы хоть как-то унять нетерпение. Всё ярче выделялись нити, все чаще их пытались рассечь молнии и всё сильнее их трепал ветер. С новым порывом они покачнулись разом, словно огромный невод, повисший между небом и землёй…       Скрип мачты и мерный плеск волн прервал видение, выдернул из пустоты, заставил вскочить и продрать глаза.       Рыбак по прозванию Шкот сел в лодке, испуганно огляделся по сторонам. Рассвело. Юго-восточный пассат вместе с хмелем вытянул вчерашнюю отвагу. Не сражение, но верная смерть ждала на горизонте. С ней так хотелось встретиться, но море по старой, видно, памяти простило глупость, не дало попутного ветра, а теперь отвело непогоду и медленно несло назад, к берегу.       Солнце спряталось за серым небом. Фронт не исчез, но отдалился мили на две к востоку, откуда появлялись обычно серые тени имперских кораблей. Неприятное зрелище. Все, что размером с баркас и крупнее, они тотчас пускали на дно. Однако на мелкие посудины, вроде той, в которой сидел теперь Шкот, смотрели сквозь пальцы. До половины забитый ящик, звенящий бутылями, да фотография благоверной супруги в кармане — вот и весь экипаж.       Капитан судна покосился на ящик, не удержался, распечатал ещё бутыль, сделал несколько глотков и встал на курс. Кислое пойло провалилось с трудом, оставив во рту обжигающую горечь. Минувшим вечером оно казалось чудесным нектаром, подарком судьбы. Несмотря на дрянной вкус, оно всё же успокоило мысли, уняло дрожь в руках.       Попутный ветер натянул парус и не спеша потащил лодку, узла четыре, больше и не требовалось. Полоску земли заволокло туманом, который становился все гуще. Только скала с маяком возвышалась над ним, будто парила на облаке.       Шкот не боялся сбиться с курса, но не хотел налететь на «рыбий хвост» — каменную глыбу, что торчала в шестистах футах от берега. При ясной погоде — всего лишь кусок скалы, повод пришвартоваться и перевести дух. Однако в тумане, уже при семи узлах — опасный сосед, который мог вырваться из ниоткуда черной спиной огромной рыбины и вспороть борт. Но море не дало сильного ветра. Море берегло.       Шкот всё же поймал себя на том, что заговаривает зубы. Полоска горизонта и серые тучи далёкого теперь урагана будто смотрели в спину, да так, что хотелось обернуться. Пришлось снова приложиться к бутылке. Провалилось легче. Шкот полез в карман, раскрыл табакерку и уставился на фотографию, закрепленную на крышке, затертую до того, что только он сам мог узнать знакомые черты.       — Ну что, старая лакедра, накликала? — проговорил Шкот, набивая трубку. — Напьёшься, напьёшься… — проскрипел он, кривляясь, и сам себе ответил: — Когда такое было?!       Потом замолчал, запыхал трубкой, глядя, как огонек расползается по чаше, с удовольствием затянулся и сквозь дым посмотрел на приближающуюся полоску тумана, далёкий берег над ним, обернулся, уже с ленцой, от которой при взгляде назад не осталось и следа.       Фронт снова близился, совсем не так, как вчера, когда лодку течением еле отжимало от берега. До налившихся черных туч осталось не более мили. Ураган будто возвращался, набравшись сил там, откуда выходили вражеские корабли, чтобы обрушиться на берег. Он должен был уже швырять из стороны в сторону, подбрасывать на волнах, а то и вовсе одним порывом затянуть в себя и сожрать вместе с лодкой, ящиком и фотографией. Но все тот же лёгкий пассат продолжал, не спеша, нести к берегу, где угадывались уже серые точки хибар.       Шкот чувствовал, как к нему приближается нечто огромное, захотелось поскорее спрятаться в белой пелене и не видеть того, что происходит за кормой. Оставшееся в бутылке провалилось как вода.       — А ведь я говорил, не причитай раньше времени. — проворчал он открытой табакерке. — Иду друзей проведать, дура… Ну ничего. Вернусь — научу, как под руку говорить.       Шкот собрался было щёлкнуть крышкой, когда заметил, что лицо на фото изменилось. Между бровей легла злобная морщинка. Будто махрушка пристала, однако пальцем ее смахнуть не удалось. Шкот попробовал потереть сильнее, но лицо осталось таким же недобрым.       — Не чуди мне… — вслух пробормотал он и убрал табакерку.       Над темной водой уже плыли клубы тумана, необычайно густые, Шкот в последний раз обернулся на горизонт, прежде чем лодку скрыла белая дымка. Ураган настигал в полной тишине, полмили до кормы, но ни порывистого ветра, ни качки, ни соленых брызг.       Вспомнились отчего-то недовольная жена, чье лицо мелькало в пьяном бреду, и Йон-Навага, кричащий вслед проклятия с берега, машущий руками, похожими на весла…       «Натворил же я бед», — успел подумать Шкот.       Море приучило чуять волну всем телом, даже не видя ее приближения, спина окаменела, рука намертво вцепилась в натянутый шкот, ноги упёрлись в палубу. Что-то огромное коснулось лодки, подтолкнуло глубже в белую дымку, не более. Шкот медленно ослабил руку, впившуюся в снасть, выпрямил спину, развернулся и забыл на мгновенье свое имя.       Буквально в двух ярдах за кормой и по правому борту висел огромный невод. Он терялся высоко в серых облаках и уходил на глубину, начинался далеко за кормой и тянулся в сторону берега, исчезая в тумане. Лодка левым бортом с шелестом стала задевать его. Шкот опомнился и застопорил ход. Дотянулся, запустил пальцы в ячейки и с силой рванул на себя. Что-то за облаками держало невод, как при мертвом зацепе. Потревоженный рывком, он только пошел волнами. Будто морская гладь, испещренная квадратными ячейками. Хотелось чувствовать невод руками, чтобы хоть немного поверить в то, что видят глаза.       Шкот всё же отвлекся и хотел уже снова повернуть парус по ветру, когда из тумана появились черные от воды камни Рыбьего хвоста, облепленные ракушками. На невысокой скале возвышался Йон-Навага, закутанный в длинную штормовку. Он смотрел в море так, будто различал горизонт через молочно-белый туман, и совершенно не обращал внимания на невод, который змеился скомканной сетью вдоль скалы у него под ногами.       — Вот ты где! — зло прокричал Навага, едва завидев Шкота, и спустился к самому краю, готовый прыгнуть в лодку. — Ворвань гнилая! Чтоб тебя спрут сожрал! Я кому кричал? Кому махал?! — Йон пригрозил огромным кулаком, который со страху показался больше обычного. — А ну ближе, старый омуль! Я те покажу, куда в шторм править!       — Сперва допрыгни, драный кит! — отозвался Шкот, ухмыляясь и правя так, чтобы Навага не мог прыгнуть с камней в лодку.       — Допрыгну! А ну держи ровней! Ближе!       Навага медленно раскрыл ладонь, крепкую, мясистую, в два раза длинней, чем у любого человека, поманил ей. Вторая рука висела вдоль тела и доставала колено. Шкот смотрел, не отрываясь, как Йон вынул нечеловеческие руки из-под штормовки и помахал ими в воздухе. Два живых весла будто двигались сами, а между ними стоял Йон и орал как ни в чем не бывало:       — А ну давай сюда! Чтоб тя белуги драли!       Страх прошёлся по спине, но тело не подвело. Руки высвободили шкот и снова закрепили, как только парус, хлопнув, натянулся от ветра. Йон вместе с Рыбьим хвостом стал удаляться, однако подумалось, стоит ему спрыгнуть и поплыть — непременно догонит. Шкот ещё долго оглядывался на воду за кормой, даже когда Рыбий хвост скрылся в тумане.       Невод простирался параллельным курсом, отклоняясь к югу, и скрылся из виду за пару минут до того, как лодка ткнулась в берег. Шкот поспешно спрыгнул в воду, добежал до суши, упал на колени и погрузил пальцы в песок. Оборачиваться назад не хотелось. Он так и сидел, пока не услышал шаги.       Через туман, начинающий редеть, стали пробиваться слабые лучи солнца, что косо осветили высокую фигуру Наваги.       — Вот ты где! — взревел он, приближаясь.       Шкот вскочил на ноги. Навага выдернул руку из-под полы штормовки. «Обычная», — успел подумать Шкот до того, как в глазах вспыхнуло, а песок ударил в спину.       — А ну вставай! — рев Наваги выдернул из темного забытья. Шкот, не поднимаясь, пнул в сторону раздавшегося голоса. Сапог соскользнул с упругого брюха.       — Тебе жить надоело?! — Белуга схватил за ворот и снова отвесил тяжёлую оплеуху, стоило открыть глаза. — Вставай, беременная каракатица. —Не унимался Йон и рывком поднял Шкота так, что пятки оторвались от земли. — Скажи спасибо, что тебя дома ждут, моя воля — притопил бы здесь же, — низко прорычал он и со злостью швырнул об землю. — Тебя куда вчера понесло?! — ревел Йон, пока сжавшийся на песке Шкот хрипел, пытаясь вдохнуть. — Решил сдохнуть, сказал бы мне, я б тя прибил там же, в трактире, и всего делов.       Шкот медленно встал и, едва разогнувшись, принялся молча отряхивать песок с одежды, его безразличие начинало злить, Йон был близок к тому, чтобы воплотить угрозу, однако Шкот подошёл сам, потёр ушибленную скулу.       — Не ори, — проговорил он осипшим то ли от удара, то ли от усталости голосом. — Знаю, что сглупил.       — Полоумный, — проворчал Йон, заметно успокоившись. — Я чуть за тобой не пошёл, да ребята вот успокоили. — Здоровяк выразительно потёр затылок. — Увижу, что пьешь — точно пришибу.       — Покажи руку, — все так же спокойно просипел Шкот.       Белуга в ответ продемонстрировал сжатый кулак, костистый, с голову ребенка. Шкот пристально рассмотрел его, оглянулся на море рассеянно, будто только теперь понял, где находится, и повернулся в сторону причала, стараясь что-то разглядеть через туман.       — Ты же оттуда пришёл?       — Ну да, — недоуменно отозвался Белуга. — Бери швартовы и тащи. И ящик сейчас же вернёшь.       Йон все ещё ревел, нагоняя страху, но Шкот будто не слышал.       — Верну, — коротко бросил он, словно не было ни его пьяной выходки, ни попыток спасти его неблагодарную шкуру, ни заслуженной взбучки, и снова уставился в редеющий туман. — Ты, пока сюда шёл, невод не видел?       — Ты чего несёшь?! Снасти с берега ещё вчера утащили. Те, у кого голова на плечах, а не как у тебя…       — Не такой. Пойдем покажу. — Шкот сорвался с места, да так, что Белуга едва поспевал. — Вот здесь где-то, огромный… — повторял он, словно в горячке, и метался по берегу, то задирал голову в небо, то влезал в воду и шарил руками по дну, пока не увидел причал и узкую крутую тропинку к маяку. — Проскочили… Здесь где-то! — Шкот растерянно обернулся на подоспевшего Белугу.       — Да что ты ищешь?! Драный ты тюлень!       — Невод! — огрызнулся Шкот, вытаращив глаза, и быстро закивал, будто пытался убедить сразу себя и Белугу. — До самого неба, — повторил он, задрал голову и широко растопырил руки.       Белуга наклонился чуть ближе, сощурился, всматриваясь в горящие глаза Шкота, и проговорил медленно, выделяя каждое слово:       — Пойдем-ка, брат, дотащим твою посудину. — Он положил руку на плечо и аккуратно покачал товарища, который так и таращился на рваные облака, будто пытался отыскать среди них свою неведомую пропажу. — Пойдем, пойдем, — мягко, но настойчиво повторил Белуга и повел Шкота назад к лодке. — Вот сейчас допрем твою посудину, вернём ящик, налить тебе, конечно, не нальют после вчерашнего, но вот горяченького… Тебе надо. Ты уж поверь. Будешь как новенький, — басил на одной ноте Белуга. Он помог дотащить и пришвартовать лодку, а после сам схватил ящик с вином и, поминутно оглядываясь на Шкота, повел его наверх.       Йон ногой распахнул дверь, через полумрак зала прошел к стойке и с грохотом поставил на неё ящик. Трактирщик, не медля, пересчитал жалобно прозвеневшие бутылки, а Белуга с радостью оглядел пустые столы. Уж больно не хотелось, чтобы кто-то увидел Шкота в жалком состоянии. Море обещало распогодиться, и все кинулись, видимо, попытать удачу.       Вслед за Белугой вошёл Шкот. Стоило вдохнуть спертый, прокуренный воздух со знакомой амброзией из жареной сельди, перегара и подгнивших тряпок, вера в то, что он действительно вернулся, окрепла. Единственное окно с приоткрытыми ставнями не разгоняло запахов и почти не давало света. Только две масляные лампы над стойкой в конце зала, подсвечивающие ряды бутылок с разноцветными этикетками, парили в темноте, словно мираж. Стройные ряды с пойлом загораживал трактирщик.       — Вот кто меня озолотит! — зло воскликнул он.       — Держи карман шире, — ответил Шкот, приближаясь.       — Тут пол-ящика выпито! — трактирщик изобразил праведный гнев.       — Пять бутылок и не больше, — упрямо просипел Шкот и, как аргумент, положил руки, сжатые в кулаки, на стол. — Я, по-твоему, лошадь, столько пить? — Он подался вперёд, прищурил глаза и проговорил, перестав сипеть: — Хочешь сказать, я лгу?       Руки чесались после взбучки, что устроил Навага.       — Старый прощелыга, — лениво вмешался Йон. — Скажи ещё, что Шкот спер непочатый ящик. На вот. — Здоровяк выбросил на стойку две четвертные. — Твое пойло и этого не стоит. Можешь считать, что тебя озолотили, и начать радоваться. А пока радуешься, на сдачу, в танце, принеси мне грога, а ему, — Навага кивнул на товарища, — свиного рагу, да не с хрящами, а с мясом, и крепкого кофе. Но не из швабры, как ты любишь. Заправь как следует.       Трактирщик подхватил монеты, сделал полшага от стойки на всякий случай. Монеты действительно окупали две трети потраченного. А когда вспомнилось, во что стало перегнать «чудесный нектар», расположение духа вернулось окончательно. Однако не удержало от того, чтобы уколоть в ответ.       — Вы — неудачники. И в этом, — трактирщик обвел глазами зал, — заведении я кормлю вас почти задарма. И потому попросил бы…       Шкот тяжело взглянул в ответ.       — Вот только не надо скулить, благодетель. А раз не сводишь концы с концами, найди у себя яйца и выходи в море. Нынче за это недурно платят.       Навага молча кивнул трактирщику, подгоняя.       — Марта! — прокричал трактирщик куда-то на кухню. Дверь была открыта, и Марта, по-видимому, услышавшая все, что говорил Навага, уже звонко гремела кастрюлями.       Она с улыбкой вынесла поднос, парящий запахами пряностей и вареного мяса, выставила на стойку, несмотря на высоту которой все же умудрилась чуть наклониться вперёд, чтобы подчеркнуть пышную грудь, затянутую в платье. И удалилась как ни в чем не бывало, качнув напоследок бедрами.       Навага отпивал грог большими глотками, не дожидаясь, пока остынет. Шкот нехотя ковырял рагу с капустой, то и дело оглядывался на далёкий горизонт, простиравшийся за приоткрытым окном, и снова поспешно прятал глаза в тарелку, что не ушло от внимания трактирщика, который с раннего утра был только тем и занят, что протирал посуду и от скуки переставлял ее с места на место.       — И где же тебя носило? — спросил он как мог осторожно. Теперь, когда гости немного насытились и полюбовались на Марту, можно было лезть с расспросами.       — Это тебя третьего дня носили, когда ты от Наваги плюху схлопотал, — вяло огрызнулся Шкот. — А я в море ходил.       — Ну и как там?       — Туман там. — Шкот уставился в тарелку, не дрогнув лицом, только глаза странно блестели. — Имперских нет. Видел только…       — Да ничё он не видел, — вмешался Навага. — Дрых и всё. Пока лодку к берегу не притащило.       Шкот хотел было возразить, но Навага поднял руку.       — Погоди! — отрезал он, говорить и вправду расхотелось. Начни — переорёт. — Вот лучше я расскажу, пока не забыл, только по секрету. — Навага вытаращил глаза на трактирщика, потом на Шкота так, будто собирался поведать великую тайну, и загрохотал на весь зал: — Вот к югу отсюда есть бухта. Деревня там ещё. Как её?       — Ну знаю, — отозвался Шкот. — Моллюски пресноводные.       — Верно. У них там река… — Йон уставился в стойку, пытаясь вспомнить.       — Так что у них? — с нетерпением влез трактирщик.       — Ну слушай, а не перебивай! — Навага посмотрел недобро, но продолжил: — Было вот что. Задремал там местный на причале. Уж не знаю, с перепою или нет. Да вот только нашли его, а он по берегу носится, говорит, видел в воде чего-то. Только что тут было, пока вы не пришли.       — А что он видел-то? — не унимался трактирщик.       — Одни говорят — ящерицу величиной с лодку, а другие — что невод до самого неба. — Навага ткнул пальцем в воздух и, взглянув сначала на трактирщика, потом чуть пристальнее на Шкота, продолжил: — Вот так ходил и трепал языком направо-налево да всем подряд.       — Ха! — гаркнул Шкот и ударил ладонью о стойку. — Вот дурень. С перепою чего не увидишь.       — Так то с перепою. — Навага понизил голос. — А тот говорил, будто наяву потом всё видал. Уже как проспался. Упрямый, всё другим показать норовил.       — И что потом? — поинтересовался трактирщик.       — А ничего. Договорился до того, что приехали однажды крепкие ребята с доктором. Поговорили с ним да и увезли в сумасшедший дом. А там крутили его веревками, обливали ледяной водой, били даже электрическим током…       Рыжий свет ламп играл на лице Наваги, искажая черты настолько, что захотелось снова взглянуть на его руки. Шкот смахнул испарину со лба, оглянулся на ставни, тщетно пытаясь успокоиться, скупо освещённая стойка и ряды бутылок за ней показались ненастоящими.       — И как? — выдавил он.       — Помогло, ещё как, — зло заверил Навага. — Больше, говорят, ничего такого не рассказывает, вообще почти не говорит, ничего не помнит. Даже домашних через раз узнает и воды боится. Ну хоть про ящериц не твердит, и то ладно.       — Слышал похожее, — ответил трактирщик, понизив голос. И тоже оглядел собеседников. Казалось, темнота отделяет от прочего мира. И прячет звуки… — Говорят, началось сразу после отделе… освобождения. Такие, ночные видения. Спит человек и видит всякое, а проснется, будто и не было ничего.       — Про такое слышал, — подтвердил Навага. — Но я о чем и толкую. Этот говорил, будто уже как проснулся, видел всё наяву. И вообще, говорят, много теперь таких стало, кто во сне чего-то там видит.       — А ещё слышал… — не унимался трактирщик, будто давно ждал благодарных слушателей и теперь решил поведать все, что накопилось. Однако продолжал уже спокойней: — Про двух охотников. Били они зверя на продажу, ходили всегда одной и той же тропой и сколотили сторожку, ну чтоб подальше. День туда, переночевал, и день обратно. Кто в сторожке ночует, тот чего-нибудь и оставляет, чего с собой в достатке, масла там для керосинки, соль, порох, солонину, а утром уходит. А как сменщик туда добредет, так, значит, он с собой чего-нибудь тащит.       Трактирщик говорил, глядя перед собой, не волнуясь даже, слушают его или нет. Рыбаки, однако, притихли. Йон смотрел пристально, Шкот слушал, морщась.       — И вот возвращается как-то один. Не поверишь, говорит, в миле от нашей норы видел чернобурку, мало что чернобурку, так с двумя хвостами. Подельник глаза вытаращил. Врешь, говорит, не может этого быть. Долго упирался, потом рассказал, будто днём раньше, когда сам он в сторожке ночевал, было у него во сне видение. Та самая чернобурка с двумя хвостами, что подстрелил он ее, в сторожку приволок, а она, зараза, ожила, набросилась и давай рвать. В горло вцепилась, тут он и проснулся. В общем, не ходили они больше к той сторожке. А чернобурку в тех местах, говорят, и по сей день можно встретить.       Белуга, медленно выпрямился.       — Вот тоже слышал, только про наших и про двуглавого марлина. — Йон приподнял обе руки от стола, изобразил ими открывающиеся пасти и засмотрелся на мгновение, как две воображаемые рыбьи головы кусают воздух.       — Вот чудище! — усмехнулся трактирщик. — Вот когда вы начнёте достойно платить за мое угощение, разорюсь на вывеску и назову так трактир.       Трактирщик и Йон рассмеялись было, когда Шкот громко ударил по стойке.       — Ерунда! — зло воскликнул Шкот, будто смеяться собирались над ним. — Как сами по себе стали тут, так и началось. Байки эти все. Чушь какая-то! Спят, видят всякое… — Шкот пробасил на манер Наваги и повернулся к нему. — Вот у тебя такое было?       — Какой там?! — отмахнулся Йон. — Иной раз вымотаешься, не помнишь, как уснул, а то и вовсе…       Шкот, недослушав, повернулся к трактирщику.       — А у тебя?       — Нет, конечно, — заверил тот, отыскав что-то взглядом на дне стакана, что вертел в руках, и продолжил: — Вообще никогда, ерунда это всё, конечно.       — Вот и я говорю, — поддержал Шкот и расстегнул ворот. — Нечего сплетни плодить, лучше пойду вон, у окна сяду. Душно у тебя, и смердит так, что я, того гляди, стравлю на стойку.       — Попробуй только! — оживился трактирщик, «вынырнув» из блестящего стакана.       Шкот только лениво отмахнулся и удалился к окну, прихватив остывшую кружку с кофе. Слушая, как за спиной трактирщик и Йон заговорили о чем-то, он распахнул ставни, сел у окна и заставил себя посмотреть на море. От тумана осталась лёгкая дымка, а где-то вдалеке покачивались белые паруса лодок.       «Прав был Навага, всё бред», — думал Шкот, набивая трубку. Но вот беда, слишком хорошо помнили руки крепкие ячейки невода, уходящего в небо. А раз помнили, значит, то было хоть и безумие, но для него, Шкота, настоящее. А значит, оно вернётся, как возвращается ко всем безумцам, и останется однажды навсегда. Шкот представил, как сидит в грязи у трактира, смотрит в никуда и говорит с кем-то, кого только сам он и видит. А проходящие мимо бывшие друзья кидают ему ржавые полушки и мелких вяленых рыбешек, чтобы с голоду не сдох. Показалось даже, будто Навага и трактирщик уже говорят о чем-то таком, поглядывая ему в спину. Шкот сжал не раскуренную трубку и заставил себя не оборачиваться.       «Ерунда, — стал повторять он про себя. — Было, не было — неважно. Главное, не думать, не вспоминать. Тогда получится однажды, что и не было ничего. А значит, и возвращаться нечему, и будет хорошо. И будет как раньше».       Шкот раскурил трубку, затянулся несколько раз поглубже, пока дым не стал обжигать, запил табак горьким кофе, щедро сдобренным корицей. Тревога не отступила совсем, но сжалась, и захотелось думать, что она исчезнет однажды. Во всяком случае, получилось смотреть в окно, на чистый горизонт, где не было теперь ни далеких теней имперских дредноутов, ни черных туч, врастающих в море серыми нитями.