Арк-Кайлест "Небо над Массилией"

ГОСПОДИН ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОР       Массилия встретила бездонно-синим небом и лёгким бризом с моря, стараясь уберечь гостей от жары. Будто специально готовясь к встрече, она выстроила длинные тенистые аллеи вдоль дорог, украсила цветами палисадники загородных домов, а чтобы было веселее, расписала крестьянские хижины разноцветными узорами и нехитрыми рисунками.       Местные жители, похоже, питали особую страсть к украшению жилищ. Если уже в пригороде каждый особняк, утопая в зелени садов, газонов и живых оград, соперничал с соседями в искусности орнаментов и лепнины, то в столице и вовсе казалось, будто вместе с повседневной суетой горожан кипит иная жизнь, жизнь невиданной флоры и фауны, созданной из мрамора и гипса. Вверх по углам зданий и колоннам вились огромные каменные стебли, усеянные цветами. По крышам и балюстрадам крались мускулистые львы и пантеры, расправляли крылья хищные птицы. Под арками расцветали гроздья гипсового винограда, свисали груды спелых фруктов. Почти на каждом перекрестке каменные полуобнаженные юноши и девушки танцевали вокруг фонтанов и поили любого прохожего, замерев с кувшином, из которого с веселым шумом безостановочно лилась вода. Казалось, все эти звери, люди и растения замерли лишь на мгновение и только для того, чтобы гости могли как следует их рассмотреть.       Отто фон Граушвиц, несмотря на дневную жару, снова надел авиаторский плащ, который лоснился бликами по черной коже, поблескивал крылатым значком на груди и развевался черным крылом на ветру, когда профессор разворачивался по движению, подставляя лицо прохладному ветерку, а то и вскакивал с места, восхищённый архитектурными изысками, да так, что Марии приходилось придерживать его. Тогда Отто садился и поправлял одежду, пытаясь придать себе более серьезный вид, однако хватало его ненадолго. Профессор смотрел во все глаза, забывая даже, по обыкновению, поправлять седые волосы, и ветер не в пример ровнее зачесывал их назад, открывая лицо, испещренное сеткой морщин, сияющее от счастья. Широкая улыбка и большие глаза делали его похожим на ребенка, который от всей души радовался обрушившимся впечатлениям.       Если Арк-Кайлест с каменным спокойствием и чуть свысока нес жителям свое великолепие, то Массилия, казалось, устроила небольшое представление, начавшееся ещё на въезде в столицу, а теперь в центре города устроила гостям кульминацию из яркого солнца, густой зелени живых оград, скульптур, фонтанов и высоких зданий, которая напоминала о себе и в фойе гостиницы, и в двухместном номере небольшими статуэтками в изголовье кровати и мозаикой под потолком, изображающей пронзительно синее небо с облаками и птицами.       Носильщики были проворны и жизнерадостны. Управляющий и вовсе радушен, счастлив и словоохотлив сверх всякой меры, казалось, будто он принял Граушвицев за ближайших родственников, которых не чаял уже увидеть живыми, и вот-вот прослезится. Вместе с суетливыми носильщиками он создавал невыносимый шум, который обратился звенящей тишиной, стоило только управляющему закрыть за собой дверь. Тишиной, в которой все ещё гремели пушечные залпы, подвижные механизмы Ареса, стучала колесами о мостовую карета, журчали фонтаны и галдели шумные прохожие.       Отто и Мария молча слушали эту тишину, присев за стол на выдвинутые заранее стулья. Посидев так, они, почти не переговариваясь, стали готовиться ко сну, чтобы уже поздним вечером предстать на торжественной встрече во дворце генерал-губернатора.       Бессонная ночь, едва не ставшая последней, душное чрево Ареса с забинтованными людьми в полумраке, слепящее солнце и яркое великолепие Массилии слились в безумный калейдоскоп, который наполнил тишину звоном, а закрытые глаза — видениями.       Экипаж подали, когда ночь укрыла город прохладной тьмой и тишиной, такой, что стук каблуков о каменные ступени гулко разлетался вокруг. Луна и уличные фонари скупыми штрихами приглушенного света теперь лишь обозначали каменные изваяния, выделяя в них нечто новое, скрытое от глаз при дневном свете. От статуи девушки с копьем — только стройную ногу с изящным подъемом и острым коленом и руку, что, казалось, крепче, чем днём, сжимала древко, оттого, что темнота подчеркнула длинные бугорки мышц и сухожилий на предплечье. Мускулистая лапа и длинная грива льва, что при свете дня выглядел грозным, но теперь, казалось, только красовался. Клыки пантеры, чья полуулыбка при дневном свете стала свирепым оскалом. Черный силуэт каменного юноши, что днем поил прохожих и веселил детей, а теперь казался одиноким.       Дома, по-разному освещенные, казалось, изменили пропорции, редкие прохожие и даже пробегавшие мимо кошки представали в ином свете. Весь город напоминал оживший движущийся мираж, от которого отделяла дверца кареты с открытым верхом, которая вывезла к набережной, на широкую площадь перед адмиралтейством, чтобы забрать капитана.       Виттарион и сам походил на изваяние, обращённое к морю. Едва заслышав шум кареты, он повернулся и вышел на свет, одетый в чёрный мундир с белыми аксельбантами, который украшал широкий кожаный бандольер, к нему на две застежки был пристегнут вороненый барабанный пистоль с золочёными узорами и резной рукояткой, торчащей вбок, в сторону от аксельбантов. С револьвером и кортиком у бедра адмирал более всего походил на пирата, несмотря на строгий мундир и толстую кожаную папку в руке. Вероятно, чтобы не затмевать револьвер, Виттарион не стал надевать ордена, оставил только Звезду империи третьей степени, что поблескивала на белоснежном кашне острыми лучами, отделанными черным алмазом. «Звезду смерти», как за глаза называли эту награду военные, потому как чтобы получить её, нужно было либо героически погибнуть самому, либо забрать немалое количество человеческих жизней, желательно вместе с их кораблями. Вероятны были, конечно, и оба варианта сразу. Виттариону удался второй. Едва ли не единственному.       Несмотря на торжественный и залихватский вид, адмирал явно был не в духе. Он лишь кивнул, поздоровавшись, шепнул о чем-то кучеру, вежливо, но скупо ответил на комплимент, вырвавшийся у Марии, устроился напротив Граушвицев и надолго замолчал.       Пока карета несла во дворец, Виттарион сидел без движения, почти не прислоняясь к спинке, и смотрел мимо Граушвицев, мимо сгорбленной спины извозчика, вслед своим мыслям, являя полную противоположность Отто, который все не мог налюбоваться на город.       Фонари один за одним проплывали по левую сторону от хода кареты, Виттарион будто намеренно отодвинулся в противоположный угол. Их лучи успевали осветить лишь половину лица капитана: тонкую морщину меж бровей, кривой изгиб на губах, похожий то на полуулыбку, то на гримасу отвращения. Набегавший и снова исчезавший свет менял выражения лица, будто маски, не давая понять, какая из них настоящая. Только огоньки глаз неподвижно отражали огни.       Виттарион провожал взглядом бегущие мимо дома на неосвещенной стороне улицы. От череды тревожных и навязчивых мыслей отвлекала Мария, которая сидела, на первый взгляд, спокойно, но край глаза постоянно улавливал движение. Она то поправляла оборки непомерно закрытого для здешних мест платья, то поворачивалась, чтобы придержать Отто, или посматривала украдкой из-под изогнутых полей новой шляпки, на которой, о чудо, поблескивала небольшая брошь, а над ней — несколько маленьких белых пёрышек. Шею обнимала шелковая лента, завязанная в причудливый бант, петли которого ниспадали на грудь, застегнутую на длинный ряд блестящих пуговиц, поднимающихся до конца высокого воротника.       Мария со всей тщательностью, на какую была способна, украсила себя и не походила более на гимназистку, что вышла прогуляться между занятиями, скорее на… гимназистку, которая решилась выйти в свет и пуститься в авантюру, что непременно закончится плохо. Она тайно поживилась в гардеробе старшей сестры и набрала там всё, что только было по нраву. Не так чтобы безвкусно, вот только украшения, созданные привлекать внимание, заметно стесняли ее, больше прежнего, заставляли поминутно теребить ленту на шее, прижимая руку к груди, и бросать короткие взгляды, видно, с тем, чтобы спросить о любом пустяке и отвлечься.       Проносящиеся мимо дома, по-своему притягательные после серых отсеков Ареса, слились в яркую надоедливую мозаику. Карета снова выехала на высокую набережную, и справа открылась темная бездна по-летнему ярких звёзд и их отражений, в которой взгляд ненадолго утонул, но разум поверх темноты стал настойчиво рисовать картины предстоящего действа.       Яркие залы, дамы и господа, разодетые на свой манер, но сливающиеся в ослепительную однообразную толпу. Неизменно восторженные и вместе с тем не имеющие ни малейшего представления о том, на чем держится их величие, обязательно желающие приобщиться, поговорить с «легендой», познакомиться ближе, узнать, каково это — побеждать в сражениях или разить живую силу врага? Они бы немало удивились, услышав вместо велеречивых легенд, как обваренная плоть сходит лоскутами с ещё живого тела, как живые мгновение назад люди превращаются в смердящие кровавые мешки с потрохами, как отточенное железо и пули рвут собственное тело, прятать которое недозволительно.       Отчего-то все это вставало в памяти тем ярче, чем праздничней, торжественнее и безмятежней было вокруг. И напротив, отступало, стоило только зайти на борт Ареса или раньше выйти в море. Служба и тишина отсеков заглушали мысли, приводили в порядок.       И не объяснить было дамам и господам при всем желании, насколько прекрасна может быть жизнь, или небо, что начисто затмевает блеск любого украшения, великолепие любого дворца. Понял бы Отто, но ему не требовалось рассказывать, он сам это, видимо, чувствовал, оттого и вертелся в карете, как непоседливый ребенок, даже выглядеть стал моложе. И наверняка чувствовала Мария, которая там, над лесом и горящей деревушкой, верно, тоже увидела небо. В тех же красках.       Она снова выглянула из-под шляпки, Виттарион кивнул, вопросительно приподняв брови. Мария аккуратно взяла отца за локоть и, когда тот повернулся, сказала ему что-то на ухо, чтобы не перекрикивать шум колес, стучащих о каменную мостовую. Отто повернулся к кучеру, тот немного сбавил ход. Ровный гул превратился в мерный стук, в который стало возможным вплести несколько слов. Отто немедленно оживился.       — Надеюсь, вас это не задержит, господин капитан? — бодро спросил он. Будто хотел доложить что-то очень радостное.       — Оставьте звания, — лениво поморщился Виттарион. — Мы не на борту и не при исполнении. Вам чаще надо выходить из кабинета.       — Вы правы! — Отто поправил плащ и пригладил волосы, идеально уложенные встречным ветром. — Я и впрямь редко путешествую.       — Что ж, набирайтесь впечатлений, —Виттарион едва сдержал улыбку. — Сие не зазорно.       — Но как вас прикажете называть? — Разгоряченный окружающими видами профессор более всего походил на подгулявшего престарелого студента, который стал подбирать имя новому знакомцу. — Виттарион? Витторио? Витто?!       Виттарион деланно нахмурился, выбирая.       — Пусть адмирал, остановимся на этом.       — Верно. Вы правы, — с восторгом отозвался профессор и отвернулся снова, привлеченный видом очередной статуи, высокой и величественной.       — Господин адмирал, — Мария покорно ждала, пока договорит отец, и спросила негромко, но с ноткой знакомого, озорного нетерпения, — вы бывали в Массилии?       — Бывал, — с охотой отозвался Виттарион. — Более того, моя матушка родом отсюда.       — Неужели? — Мария неподдельно изумилась и распахнула глаза, будто увидела фокус.       — Представьте, — Виттарион поднял брови и немного оживился.       — И вы бывали во дворце генерал-губернатора?       — Отнюдь, только в пригороде и в местном отделе адмиралтейства. — Виттарион не без радости заметил, как Мария перестала наконец теребить бант на груди, вернулась даже былая осанка. — Признаться, у отца и в академии мне нравилось куда больше.       — Но ведь здесь чудесно, — совершенно искренне удивилась Мария. — Такое цветение, такое буйство природы, архитектура.       — Именно. Вот и люди здесь, надо заметить… — подхватил Виттарион и замолчал, подбирая слова, пока Мария смотрела в ожидании. — Впрочем, сами увидите… Однако тут и вправду красиво. Глупо отрицать. Наслаждайтесь, — ответил Виттарион и провел ладонью по виску, приглаживая волосы, будто пытаясь стереть дурные мысли.       Кучер, словно желая усилить впечатления, свернул с освещенной улицы и направил карету вниз, к морю. Всё вокруг стало стремительно меняться, будто в аттракционе. Освещенный город исчез, уплыл наверх, а экипаж ворвался в темную, прохладную бездну звёздного неба, на фоне которого мелькали черные стволы деревьев, а потом, не сбавляя хода, устремился вверх по освещенной дороге, на обочине которой изогнутые вековые дубы разбавляли цветущие кусты, наполнявшие воздух благоуханием бесчисленных ароматов. Наконец широкая дорога через лес превратилась в аккуратную ярко освещенную аллею, в конце которой стоял дворец, что, несмотря на внушительные размеры, будто парил в воздухе в свете прожекторов, подсвечивающих многочисленные арки и острые флигели, устремлённые в небо. Однако самые высокие из них не могли дотянуться даже до середины башни, что возвышалась неподалеку от дворца, словно исполинский маяк, чем она, по сути, и являлась, вот только по высоте минимум вдвое превосходила любой из когда-либо построенных.       Как видно, по случаю празднества башню украшали два кольца горящих прожекторов, что снизу вверх освещали ряд выступающих колец, обхватывающих ее, украшенных орнаментом. У основания, на самом широком кольце, сидели четыре белые горгульи, обращённые мордами на четыре стороны света. На самой верхушке ярко горел огонь, свет которого уходил далеко в темное море, будто башня передавала привет своим далёким сестрам.       — Останови здесь. — Голос Виттариона показался неожиданно тяжёлым. Отто и Мария растерянно обернулись на адмирала, запоздало очнувшись от увиденного. Адмирал спрыгнул на мостовую, коротким движением размял плечи, прошел к облучку и расплатился. — Рекомендую пройтись, — продолжил он все так же твердо, будто снова отдавал приказы, и протянул руку Марии. Едва ступив на землю, она обернулась было, чтобы предложить помощь отцу, однако Отто спустился легко, пружинисто.       За спиной прогремел уезжающий экипаж, стали слышны только цикады и ритмичные удары барабанов, раздающиеся над садом.       — Забавно, — проговорила Мария, зачарованная «парящим» дворцом. — Словно в романе, когда герои приближаются к деревне дикарей.       Виттарион взглянул на нее, подняв брови.       — А вы думаете, есть разница?       Граушвицы двинулись вслед за ним. Отто и Мария шли не спеша, наслаждаясь открывшимся видом и ароматами цветущего сада. Виттарион тоже не торопился и двигался так, будто намеренно растягивал время, сжимая в одной руке кожаную папку, вторую положив на рукоятку кортика. Когда они дошли до чугунной ограды с изогнутыми в виде колючих роз прутьями, адмирал остановился, толкнул калитку и повернулся к Отто.       — Держите Марию поближе, профессор, да и сами не отставайте.       Через ветви деревьев замелькал яркий свет, цветные наряды, музыка. Послышались смех и восторженные крики.       — Вы говорите так, — отозвался Отто, взяв дочь за руку, — будто мы идём на базарную площадь.       — Не сказал бы, что это неудачное сравнение. — Виттарион замедлил шаги и пошел по левую руку от Марии, чуть впереди.       По обе стороны от тропинки стояли двое гвардейцев. Один из них, едва завидев приближающуюся троицу и мундир адмирала, вскинул руку в воинском приветствии. Виттарион кивнул в ответ, и гвардеец скрылся, затерявшись в огнях и толпе, все еще скрытой ветвями. Адмирал не торопился приближаться и выходить на свет, но все же сделал несколько шагов.       — Помнится, вы интересовались, чем же мне не угодила Массилия? — проговорил он, обращаясь к Марии. — Собственно вот…       Адмирал не оставил Граушвицев под сенью деревьев, но и не торопился выходить под яркий свет бесчисленных газовых фонарей, освещавших, по-видимому, скромный (для дворца генерал-губернатора) дворик, заполненный танцующими, визжащими и смеющимися людьми. В центре большой освещенной поляны несчётное количество пар кружилось, изображая безумное подобие экосеза.       Всюду мелькали кружевные воротники, манжеты, изящно изогнутые руки, высокие шеи, блестящие бриллиантами, пышные наряды, открытые спины, точёные икры, высоко обтянутые тонкими ремешками, а то и бедра, что открывали смелые разрезы длинных платьев. Вся эта кутерьма непрерывно двигалась под оглушительные ритмичные барабаны и визг скрипок, неуловимо подчиненная, однако, менее подвижным мужским фигурам. Мужчины легко подхватывали и вели вокруг себя то одну, то другую даму, деликатно придерживая за кончики пальцев, реже — под руку, еще реже — положив руку на бедро. И лишь при долгом взгляде, от которого начинало рябить в глазах, во всем этом ярком мельтешении можно было увидеть определенный ритм и закономерность.       Виттарион щёлкнул крышкой хронометра и, посмотрев время, повернулся в ту сторону, куда ушел один из часовых, карауливших вход.       За танцующими, уже возле колонн дворца, сновали лакеи с подносами, стояли мужчины и женщины, не участвующие в танце. Первые неторопливо что-то потягивали из бокалов, вторые тоже пробовали напитки, чинно сложив руки, или деланно кокетничали, помахивая веерами. Но именно по ним было более всего заметно, что несмотря на кажущуюся праздность, привычную их обществу, никто не даёт захлестнуть себя веселью. Все они ожидали чего-то.       Справа, подальше от танцующих, куда едва доставал свет фонарей, виднелась небольшая площадка с перилами и маленькой беседкой в углу. Как видно, обзорная, открывающая вид на море. Там мелькали вращающиеся факела и то и дело вспыхивало пламя, что выплёвывали артисты. В его всполохах, словно статуи, замерли две высокие женские фигуры. Черные, без какой-либо одежды. Они стояли, не двигаясь, и только вспыхивающее пламя раскрашивало их тела в бесчисленные огненные блики. Верно, то были и вправду статуи из черного оникса, однако упорно казалось, будто они живые. Виттарион замер ненадолго, пытаясь дождаться малейшего движения. Было в них нечто притягательное и в некотором роде достойное, после вакханалии света и блестящих нарядов.       — Господин капитан, — окликнул Отто. — Верно, это к нам? — он кивнул на неспешно приближающуюся высокую фигуру в длинном камзоле.       — Верно, профессор. — Виттарион вышел навстречу, оставив Отто и Марию за собой. — Это к нам. — В движениях Виттариона появилась некоторая живость. Казалось, он вот-вот встряхнет рукой, выхватит кортик и провернет его пару раз в руке, чтобы размяться. Когда человек в сопровождении гвардейца вышел на свет, Виттарион расправил плечи и приподнял подбородок, словно оценивая. Граушвицы тоже с любопытством изучали человека, что не спеша приблизился к адмиралу.       Длинный чёрный камзол с торжественно-белой окантовкой — не более чем парадное одеяние высокого чиновника, однако широкие плечи под ним, затянутые в подобие военного кителя, с пурпурным отворотом, похожим на ещё не запекшуюся кровь, и длинная лента в том же цвете, на которой висела огромная семиконечная звезда, отделанная множеством бриллиантов, не оставляла сомнений в том, кто именно перед ними.       — Генерал-губернатор Максимин Красс.       Белое кашне, обернутое вокруг крепкой шеи, заправленное за отворот, и короткие черные волосы, скорее всего, немного подкрашенные до ровной черноты, делали Максимина похожим на древнего легата, который не забыл, однако, что значит сражаться в строю. Квадратные скулы, крепкая челюсть и шрам в виде короткой борозды под черными волосами у лба только усиливали сходство. Черты лица и телосложение располагали к тому, чтобы ваять с губернатора древнего героя. Он стоял без движения, словно к тому приготовившись, и тоже изучал адмирала тяжелым и цепким взглядом.       Виттарион, почти не уступающий в росте, недолго смотрел сквозь него.       — Контр-адмирал воздушного флота Ее Величества Виттарион Рикс, — отрапортовал он четко, но с едва заметной ленцой.       — Чему я рад безмерно, — примирительным глубоким баритоном проговорил Максимин. — Но как прикажете понимать?       — Что именно?       — Было оговорено время вашего прибытия…       — Время, допустим, соблюдено. — Виттарион, не торопясь, вбил слова одно за другим в реплику губернатора.       — Вы гость, — невозмутимо возразил Максимин. — Как прикажете оказывать почести? Да-да, адмирал, — губернатор перебил не начавшуюся реплику адмирала, — почести. Если вы являетесь с черного хода.       Граушвицы стояли в стороне, казалось, совершенно забытые, однако Отто замер, с интересом глядя на препирательства двух офицеров в высоких чинах. А Мария переводила взгляд с одного на другого, она была на полголовы ниже обоих, и то благодаря высоким каблукам. Стоящие почти без движения военачальники походили на гигантов, но, несмотря на кажущуюся напряжённость между ними, сама перепалка отчего-то вызвала улыбку.       — Потому и являюсь с черного хода, что здесь не за почестями, — возразил Виттарион в том же тоне и с иронией добавил, подпустив металла в голос и протягивая толстую папку: — Времена неспокойные, Ее Величество в опасности, я по делу, потрудитесь ознакомиться.       Максимин примирительно поднял руки.       — Сейчас же передам секретарю. Это устроит?       — Вот потому я и здесь, господин генерал-губернатор, — с нажимом уточнил Виттарион. — Передай я эту папку со своим помощником или, упаси провидение, вестовым, ваш секретарь забыл бы о ее существовании немедленно. А вы не узнали бы вовсе.       Максимин нахмурил брови, изучая собеседника. Подобных офицеров ему видеть не доводилось.       — Что ж, могу пообещать, что лично займусь вашими документами, и более того, мы пройдем в кабинет прямо сейчас. Вы гость. И законы гостеприимства обязывают. Однако и вам… — Виттарион хотел было снова перебить, Максимин чуть повысил голос. Но тут же снова смягчился: — не мешало бы вспомнить о приличиях и представить ваших спутников.       — Здесь соглашусь. — Виттарион чуть повернулся, демонстрируя губернатору Граушвицев. — Отто фон Граушвиц, доктор наук, изобретатель, автор проекта Арес.       Профессор с искренним благоговением, но сохраняя осанку и достоинство, протянул руку.       — Рад знакомству. Очень рад знакомству.       Отто все не отпускал руку. Максимин накрыл ее своей, не выражая, однако, ни малейшего недовольства. Скорее, любопытство и некоторое почтение.       — Рад не меньше. Берегите себя, профессор. Вы великий учёный. На таких, как вы, держится наше благоденствие.       Граушвиц почувствовал наконец, что некоторым образом злоупотребляет, отпустил руку губернатора, принял торжественный вид и прокашлялся.       — Моя дочь, Мария.       — Здравствуйте, — вполголоса отозвалась Мария. Ещё до того, как Отто отступил, она смотрела на Максимина, словно на ожившую статую того самого древнего героя, запоздало поняв, что Отто уже посторонился, и пора бы представиться.       — Мари. Мария фон Граушвиц. — Она вернула себе осанку, торопливо присела в коротком реверансе, не отрывая взгляда от Максимина, и едва не оступилась.       Виттарион смотрел на Марию, совершенно не узнавая. Ранее она не бывала неуклюжей. Прятала глаза, уходила в себя, однако не оступалась даже в полете, когда палуба давала дифферент под сорок град, а за бортом грохотали снаряды.       — Очень рад. — Максимин тоже чуть помедлил, прежде чем поддеть её протянутую руку и обозначить поцелуй.       — Между прочим, рекомендую, — отозвался Виттарион. — Отважная девушка, не побоялась проделать этот путь с нами.       — С вами? — Максимин развернулся к адмиралу, не скрывая недоумения. — И вы допустили?       — Вовсе нет. — Виттарион заметил, как напрягся Граушвиц, и продолжил, не торопясь: — Все, знаете, предписания с личным вензелем Предвечной, Ннезакатной, опять же, вечно здравствующей… Кто же ее разберёт? — Граушвиц, слушая регалии Вальде, скорбно выпрямлялся, всё более ожидая выволочки уже от губернатора.       — Адмирал, — обратился Максимин с лёгким укором, — вам никогда не казалось, что вы очень избирательно вспоминаете о субординации? И замечу, не в самый удачный момент.       — Уж как можем-с.       — Вот это точно, — зло согласился Максимин. — Прошу.       Он широким жестом пригласил всех троих проследовать за собой. Мария и Отто не посмели ослушаться и покорно двинулись с места. Виттариону ничего не осталось, как следовать за ними.       — Категорически не понимаю, — разводил руками губернатор. Теперь он шел чуть впереди и сбоку от гостей, чтобы было можно беседовать, не оглядываясь. — Как можно было допустить? При всем уважении к вашему гению. — Короткий кивок в сторону Отто. — Это эксперимент, и так рисковать…       — Верно, верно. Совершенно неясно, — кивал Виттарион с деланной серьёзностью, распаляя губернатора, глядя, как Отто все прямее держит спину. — Но кто разберёт? Нашу, нашу…       — Вам не было страшно? — прервал Максимин и с участием взглянул на Марию.       Та просияла в ответ.       — Нисколько, господин губернатор, — она посмотрела перед собой и, будто вспомнив что-то ещё, повернулась снова. — Разве что качка, но слабее, чем на корабле.       — Любите путешествовать?.. — Максимин проговорил это так восхищённо, будто захотел сделать громкий комплимент, однако в последний момент сменил тему и теперь отвечал уже не так скупо, стал больше жестикулировать, как это любят южане. И с явным участием беседовал с Марией и Отто. Со стороны можно было подумать, будто он встретил из долгого путешествия дорогих родственников.       Виттарион почти не вмешивался в беседу, но не без удовольствия отметил, что губернатор, похоже, держит слово. Он повел их прочь от толпы, вдоль длинной стены, где дорогу освещал только свет из высоких окон, затем они прошли через большую арку и оказались у главного входа, на площади с фонтаном, по периметру которой были выстроены гвардейцы, обращённые к главному входу. Видимо, в ожидании гостей. Людей на площади не оказалось. Вслед за губернатором и Граушвицами адмирал прошел во дворец через широко открытые ворота, и когда ослепительный свет ударил в глаза, Виттарион понял, что губернатор его обманул.       За высокими дверями открылся ярко освещенный зал, куда набились дамы и господа, как видно с заднего дворика. В дверях стоял церемониймейстер, торжественный и блестящий, как дворцовая люстра.       Максимин коротко кивнул ему. И церемониймейстер повернулся к публике. Губернатора захотелось ударить.       — Дамы и господа! — Церемониймейстер взревел на весь зал, вот только публика, разгоряченная танцами, никак не замолкала. По древней традиции он хотел гулко ударить в пол, но посох будто прирос к нему. Церемониймейстер рванул снова и обернулся. Чуть ниже его собственной руки посох удерживал морской офицер, адмирал. Дорогой гость имел вид, будто ничего не происходит, однако хватку не ослаблял, только молча поднес палец к губам, а затем вопросительно перевел взгляд на господина генерал-губернатора. Тот лишь зло мотнул головой в сторону кабинета.       — Идём!       — И мы? — уточнил старик в длинном плаще.       — Да-да, — бросил господин генерал-губернатор и быстро зашагал вдоль стены прочь из зала. Старик, взяв за руку девчонку, пошел догонять офицеров.       Широко вышагивая, Максимин провел всех по широкому безлюдному коридору, слабо освещенному газовыми рожками, и остановился у небольшой двери.       — Прошу. — Он пригласил резким, коротким жестом и обернулся на Граушвицев. — Будьте здесь. — Как только капитан прошел внутрь, дверь захлопнулась у них перед носом.       — Что вы себе позволяете? — Максимин не кричал, но каждое слово раздалось по стенам. — Переходите границы, адмирал. Вы — гость, но я не потерплю подобного поведения в моем доме! — На последних словах он едва не сорвался на крик.       Виттарион разглядывал стол, слушая губернатора, и поднял глаза, когда тот замолк.       — Нет, это я не потерплю, — заявил он. — Вы, насколько мне известно, обермейстер над башней? И, уверен, знаете, как именно мы добрались. По этому случаю торжество?       — Вы должны понимать…       — Нет, это вы должны! Нам запросто устраивают засаду. На вашей земле! В столице творится хер знает что! — Адмирал с силой швырнул папку на стол. — А вы в очередной раз устраиваете зоопарк для приближенных бездельников?!       Максимин буквально зарычал в ответ, низко и тяжело, исподлобья глядя на адмирала.       — О том, что именно я сделал — отчитаюсь. И не вам. Здесь мой отсек! — Максимин тяжело поставил руки на стол. Адмирал стоял, нахмурившись, однако на слове «отсек» приподнял бровь, с интересом взглянув на губернатора, который продолжал грозно реветь: — И здесь я поставлен решать, когда заниматься делами, а когда праздновать! — Максимин выпрямился, расправил грудь и произнес уже спокойнее: — Надеюсь, вам, как моряку, это объяснять не требуется. — Словно в знак примирения он подтянул папку к себе.       — Доводилось бывать? — с едким любопытством поинтересовался адмирал.       — Доводилось служить, — в тон ему ответил Максимин. — Командир механического, представьте. Боевой крейсер охранения в составе славного третьего конвоя Ее Величества, — беззлобно пробасил Максимин, без всякой цели перебрасывая листы, вложенные в папку.       — Неожиданно.       — Представьте себе. А чем вы, собственно, удивлены? — Максимин прикрыл папку и поднял глаза. — У нас, к слову, портовый город и неплохая флотилия. В Арк-Кайлест ходит немало караванов и их, представьте, нужно защищать.       — В конвои не требуются люди. В политике вы могли преуспеть и без службы.       — У нас фамильное ремесло. Не мог себе позволить, знаете ли.       Виттарион промолчал в ответ, глядя, как губернатор рассматривает бумаги и спешно перелистывает, наскоро пробегая глазами.       — Не трудитесь. Там списки.       — Я вижу. — Максимин захлопнул папку. — Её Величеству угодно меня разорить, как я погляжу.       — Неотложные нужды, — развел руками Виттарион.       — Могу обещать, что займусь этим лично. — Генерал-губернатор положил папку на стол и снова упёрся в столешницу. — Только теперь и вы послушайте. Об инциденте мне телеграфировали уже ранним утром. Я даже понимаю вас. Однако удача любит тех, кто верит. Вот и вы помогите всем этим людям за дверью поверить. Покажите им героя, способного справиться с любой угрозой. Благородного волка, в конце концов! Уж так вышло, что сегодня вам выпала именно такая служба.       Виттарион молча смотрел то на книжную полку, то на губернатора и черную, как нефть, женскую статую за его спиной и с трудом сдерживал раздражение, вызванное, однако, уже не Максимином. Просто близилось ненавистное действо, от которого хотелось теперь закрыться в каюте.       — Не могу обещать. Признаться, мне лучше быть подальше от подобных мероприятий, — сказал адмирал в никуда, будто признаваясь самому себе.       — Наслышан… И потому не удивлен, как на подобной посудине, что держится в воздухе на честном слове, оказался целый адмирал.       Виттарион пристально и колко взглянул на губернатора.       — Не стоит так об Аресе.       — Верно, — со всей серьёзностью ответил Максимин. — Дебют, признаться, весьма неплох. Пойдёмте? — Максимин приподнял руку, предлагая на выход, но так, будто протянул ее для рукопожатия.       Адмирал кивнул в ответ, извиняя неудачную фразу. И прошел к двери, но Максимин жестом остановил его.       — Минуту! Совсем забыл. — Он спешно прошел к бюро, открыл небольшие дверцы, выставил большую бутыль коньяка, опустошенную на треть, и пару небольших пузатых рюмок. — Нас ждут, однако небольшой аперитив не помешает, — сказал он, наполняя рюмки до краев.       — Не откажусь, — бодро заявил адмирал. И они выпили за вечное благоденствие Незакатной. Адмирал постоял, вкушая букет.       — Недурно.       — Ещё?       — Пожалуй.       Они выпили снова. На этот раз за силу имперского оружия и за Ареса.       — Я могу на вас рассчитывать, адмирал? — вновь обратился Максимин после недолгого молчания. — От себя могу обещать, что особой помпезности не будет. Я не собираюсь скармливать вас толпе, — заверил он.       Виттарион крепко пожал протянутую руку и добавил, не отпуская:       — Все, что в моих силах. И позаботьтесь о Граушвицах. Им тоже здесь немного неуютно.       — Не стоит даже напоминать! — Максимин развел руками, согнутыми в локтях. — В Массилии умеют встречать гостей.       — Верно, — адмирал скупо улыбнулся.       — Ещё по одной и идём.       Они выпили. И пошли…