Арк-Кайлест "Небо над Массилией"

ЗМЕЙ И «ЯБЛОЧКО»       Отто и Мария коротали тягучие минуты, оглядывая тускло освещенный коридор, потолок с лепниной, бордовые стены с гобеленами и черно-белую, невероятно скользкую плитку под ногами. Не решаясь отойти от двери, они напряжённо прислушивались. Оба знали нрав капитана, и чем дольше тянулось ожидание, тем сложнее было его выносить. Казалось, что вот-вот тишину за дверью разорвут крики или выстрелы. Как только Мария вопросительно взглянула на Отто, профессор, не говоря ни слова, развернулся и собрался было постучаться в кабинет, однако дверь медленно открылась сама. Максимин и Виттарион предложили друг другу выйти и вышли почти одновременно.       — Вы не успели соскучиться? — от гневного вида Максимина не осталось и следа. Граушвицы не успели сказать ни «да», ни «нет», но губернатор продолжил: — Пойдёмте со мной, сейчас вы в полной мере увидите, что такое массилийское гостеприимство.       Граушвицы кивнули, изображая готовность, но как только Максимин развернулся, Отто взял Марию за руку, а Виттарион чуть обогнал их.       Максимин снова повёл в зал к церемониймейстеру, тот, прежде чем объявить гостей, оглянулся на адмирала, оценивая расстояние, снова поднял посох и грянул им об пол. Гул разнёсся по стенам и потолку. Гости затихли, развернулись, как по команде, церемониймейстер вдохнул поглубже и взревел на весь зал:       — Дамы и господа, перед вами командир прибывшего сегодня утром воздушного линкора Арес! Полный кавалер ордена…       Пока церемониймейстер называл регалии, Виттарион рассматривал замершую толпу: мужчин в черных фраках и камзолах, реже в мундирах, сверкающих украшениями дам, в корсетах и без, в платьях со множеством кружев, складок и оборок, плотно прилегающих к телу и непременно что-нибудь открывающих — спину, грудь или ногу. Все они, и дамы, и господа, смотрели прямо на него настолько большими и горящими глазами, что Виттарион смерил расстояние от парадного входа до спасительной двери в сад, со стороны которого явился вместе с Граушвицами.       — …а также кавалер ордена звезды империи третьей степени, командир воздушного и морского флота Ее Величества, контр-адмирал Виттарион Рикс!       Зал затих ненадолго и взорвался овацией и радостными приветствиями, от которых заложило уши.       — Виват! Браво! — кричали самые голосистые через шум аплодисментов.       Несколько раз вспыхнула марганцем батарея из трех фотографов, стоящая вдоль стены. Максимин чуть подтолкнул под локоть, и ступени повели в радостную, блистательную, жадную до внимания толпу.       — Рады приветствовать!       Дамы подавали пальчики и цепко ловили взгляд восторженными или томными глазами. Господа, радостно улыбающиеся или деланно серьезные, нарочито бравые, тянули руки поздороваться или выпить.       — С прибытием адмирал!       — А вы танцуете?!       — Я хотел бы с вами выпить!       Все они непременно представлялись, всерьез полагая, что именно их звание, имя и титул запомнятся. Виттарион представлялся в ответ, вооружившись поданным кем-то бокалом. Со звоном ударяя о каждый протянутый, он едва успевал отпивать понемногу, бросал пару слов в ответ на представления и с каждым новым знакомством продвигался вперёд. Расступались нехотя.       — Корнелла-Тори Пацилетти! — Благородная дама с невероятным декольте. — Очень рада!       — Счастлив неимоверно! — Мужчина в темно-зелёном мундире, с закрученными рыжими усами, радостно вытаращивший глаза.       — Обер-шталмейстер Баирион Кларр! Если вас интересуют хорошие лошади…       — Мечтаю о них непрерывно! Господин…       — Баирион Кларр!       — Выпьем!       — Титулярный камергер при дворе генерал-губернатора, и уполномоченный советник… — Длинный чёрный камзол с кучей орденов.       — Моряк! — Камзол недоуменно захлопал глазами. — Рад! — На этот раз до дна.       — Винченца-Глория Антанно. — Юное очарование, похожее на птичку из-за высокого плюмажа, высоко торчащего над уложенными волосами, и ярко обведенных глаз.       — Виттарион Рикс. Вы обворожительны!       Стоило подать руку, как в ней снова оказался бокал с игристым. Снова до дна. Бравые военачальники, благородные дамы, надутые чиновники… Вокруг царил невыносимый гвалт, музыка только усиливала эффект. Виттарион обернулся и увидел, как губернатор идёт вслед и ведёт перед собой Отто, движущегося под руку с Марией. Граушвицы катастрофически терялись на фоне блеска окружающих. Мария старалась помалкивать, Отто отвечал нечто невразумительное напирающим дамам и господам. Максимин возвышался за их спинами и обращался к самым настырным с каким-либо пустяковым вопросом, те останавливались немедленно.       До выхода в сад оставалась треть пути.       — Адетта Париццо-Клатц. — Искусно переплетённые золотистые волосы, ниспадающие на плечи, тонко очерченные скулы и взгляд, который показался бы надменным, если бы не широкая обещающая улыбка. Благодаря блесткам в макияже и нитям, вплетенным в золотистый узор на корсете и платье, она буквально вся мерцала золотом.       — Неимоверно счастлив видеть! — Виттарион снова осушил бокал.       — Это взаимно, адмирал. — «Блестящая» непроизвольно переступила, чуть выставив вперёд колено, длинный подол разошелся, открыв стройную ногу на высоком каблуке, тоже поблескивающую от кончиков пальцев до бедра, открытого едва ли не полностью.       — Моя супруга, — будто предупреждая, оповестил невысокий полный господин в штатском, с длинным носом, и любезной до отвращения улыбкой подошёл с двумя бокалами, один из которых протянул Виттариону.       — Обер-казначей Калирий Клатц, — коротко представился он.       — Рад, — устало выдохнул Виттарион, уже чувствуя спиной, как из распахнутых настежь дверей, открывающихся в сад, едва ощутимо тянет прохладой.       — Всегда рады видеть вас в нашем доме, господин адмирал, — с вкрадчивой вежливостью проговорил Клатц, что на языке людей его круга означало: «Желаем вас видеть неимоверно, но ровно до тех пор, пока о вас помнят правители и газетчики». Виттарион ещё в пору шумихи вокруг острова Гарутта научился переводить с этого языка и потому не торопился ответить ни на радушие обер-казначея, ни на томные взгляды его супруги.       — За присутствующих здесь дам! — громогласно объявил адмирал, медленно осушил бокал и швырнул его себе под ноги. Звон разлетелся по залу, бокал брызнул в стороны блестящими осколками, окружившая было толпа опешила, непроизвольно выстроилась полукругом, но через мгновенье взорвалась аплодисментами и смехом.       — Ну расскажите же нам! — задорно обратилась блестящая госпожа Клатц. — Расскажите о ваших победах, адмирал!       Зал затаился, а Максимин наконец привел Граушвицев и встал чуть поодаль.       — Непередаваемо, мадам! — отозвался адмирал. — Они такие, знаете… непередаваемые победы эти… — адмирал, сохраняя торжественный вид, одними глазами пробежался по залу. — Обратитесь, собственно, к корреспондентам, — он кивнул в сторону «батареи» фотографов. — Думаю, газетчики расскажут много подробнее.       — Ну как же так? — протянула «блестящая» с наигранной детской обидой.       — Разрешите обратиться! — радостно прокричал молодой человек, похожий на курсанта, надевшего мундир старшего брата, с едва пробивающимся пушком над губой, однако с обер-офицерскими погонами на кителе. Не иначе дитя кого-то вроде Клатцев.       — Разрешаю.       — Господин адмирал, почему же вы не надели все ваши награды?       — К чему же все? — спросил Виттарион с осторожной серьёзностью, как говорят с не в меру общительными детьми, которых пора бы одернуть, однако момент ещё не наступил.       — Но ведь это гордость, это память о вашей отваге.       — Об отваге, юноша, стоит помнить всегда. Что до гордости за награды, — Виттарион замолчал ненадолго, подбирая слова, — я и без того за них горд перманентно. Представьте, как вспомню, так непременно начинаю гордиться.       Молодой обер-лейтенант перестал улыбаться и смотрел теперь непонимающе, но сосредоточенно.       — Вы, я вижу, кончили академию совсем недавно, однако уже так преуспели, — адмирал говорил со сдержанным восхищением, только взгляд оставался холодным и колющим. — С таким рвением, думаю, вам стоит немедленно отправляться к мятежному острову и непременно добыть собственные награды.       Юноша заметно смешался, даже лицо изменило цвет. Виттарион понял, что попал в точку, и добавил решимости во взгляде:       — Готов содействовать немедля.       — Благодарю, я непременно подумаю…       — Полно, обер-лейтенант, к чему раздумья?!       — Я, право, очень рад, однако если бы не некоторые безотлагательные дела… Едва улажу, и всенепременно…       — Никоим образом не задерживаю. Однако помните, одно мое слово, и вы завтра же сможете отправиться добывать славу себе и Её Величеству, — со всей серьёзностью проговорил Виттарион.       — Учту, — кивнул молодой обер-лейтенант, нервно сглотнув. — Разрешите откланяться?       — Разрешаю.       Как только юный воин ретировался, адмирал посмотрел по сторонам и только теперь увидел, что натиск ослаб, но гости несколько увлекли и оттеснили его от губернатора и Граушвицев.       Максимин успокаивающим властным баритоном под лёгкую музыку вещал нечто торжественное, и придворные слушали со всем вниманием, на какое только были способны. Стоило губернатору закончить, дамы и господа потянулись к нему и Граушвицам. Отто коротко и часто кивал в ответ на многочисленные пожелания чиновников и офицеров, каждый из которых, завидев то, как губернатор нахваливает профессора, готовы были буквально тут же слагать оды его гению. Придворных дам явно забавлял учёный муж, который неуклюже краснел в ответ на их комплименты и, мило улыбаясь, отвечал невпопад. Чувствуя его смущение, светские львицы норовили подойти поближе или взять за руку, чтобы профессор стал ещё краснее.       На Марию дамы смотрели сверху вниз. Ослепительные, завёрнутые в богато украшенные платья, что подчеркивали или ненавязчиво открывали самые выгодные части тела, блистающие в свете украшений, они вились вокруг Марии, словно яркие экзотические птицы вокруг воробушка. Даже со всеми своими украшениями Мария на их фоне выглядела словно торжественно одетая гувернантка, которую за какой-то надобностью вызвала одна из придворных дам, а те теперь со всей ядовитой учтивостью, на какую только были способны, раскланивались перед ней, обращались с ничего не значащими приветствиями и неудобными вопросами.       Мария не пряталась за шляпкой, только держала спину и плечи так, что ни одна из ее гимназических преподавателей не смогла бы сейчас найти изъян в осанке воспитанницы, улыбалась широко, но не более, чем позволял этикет. И вежливо отвечала, не убирая белозубой улыбки и пронизывающей доброжелательности во взгляде. Однако моргала, казалось, все чаще, глаза блестели все больше, а румянец на щеках становился все ярче, хотя к спиртному юная гимназистка не притрагивалась.       Максимин, занятый разговорами, иногда придерживал Марию за локоть, будто желая убедиться, что она рядом и не затерялась среди гостей, чем ещё больше распалял придворных дам. Виттарион решил, что пора бы губернатору вспомнить о своем обещании. Он отыскал глазами лакея с подносом, уставленным фужерами, подхватил один из них и поднял над головой.       — Господин губернатор! — громко и отрывисто воскликнул Виттарион. Голос, способный перекрывать шум двигателей и канонаду боя, заглушил лёгкую музыку и разноголосый шелест разговоров. — Я бы хотел выпить! — Стоило публике притихнуть, Виттарион продолжил: — За непрекращающееся цветение вашего дивного, радушного, гостеприимного края и за нескончаемое благоденствие генерал-губернатора Максимина Красса!       Самый длинный тост и самая длинная реплика за вечер от адмирала (не считая гневных тирад) достигли цели. Пока гости смотрели в молчании, Максимин взглянул на Виттариона, подняв брови от неожиданности, но с теплотой во взгляде, и коротким жестом прижал ладонь к груди.       — Прекрасный тост, адмирал! — Он поднял бокал в ответ и выпил залпом, под звон и крики: «За генерал-губернатора!»       Виттарион стал подходить поближе, гости расступались сами. Максимин заметил приближение, под общий шум отвёл Граушвицев к спасительным воротам, за которыми темнел сад, и встал между ними, чуть позади, словно антрепренер, представляющий своих актеров. «Почтенная публика» непроизвольно остановилась, взяв дистанцию и благоговейно внимая. Виттариону пришлось аккуратно пробираться среди них, прежде чем встать поблизости и дополнить «мизансцену».       — Дамы и господа! — продолжил Максимин торжественно. — Рад видеть в моем доме всех и каждого! К вашим услугам придворный оркестр, мой лучший повар и вина из моей коллекции! Надеюсь, никто не уйдет недовольным. — Поднялся гул из признаний и благодарностей, который перерос в аплодисменты, крики во славу императрицы и, разумеется, щедрейшего Максимина.       — Ну или трезвым! — дополнил губернатор.       В ответ раздался веселый хохот.       — Более того, — продолжил Максимин, подняв руку и дождавшись тишины. — Буквально через двадцать минут в саду состоится фейерверк! Прошу с третьим залпом всех проследовать в сад. А пока вынужден украсть у вас почетных гостей, ибо дела государственные не терпят отлагательств! От вас требую веселиться. За Ее Величество!       — За Её Величество! За генерал-губернатора! Виват! — закричали в ответ, зазвенели бокалами, где-то что-то разбилось (не иначе адмирал положил начало новой моде), громко заиграла музыка, под которую Максимин вывел Граушвицев и Виттариона в сад, что после шумного зала мгновенно оглушил тишиной.       — И пусть попробуют сказать, что их губернатор не радеет о короне и народе ежечасно и еженощно, — сказал губернатор и устало провел ладонями по лицу.       Вопли и музыка стали затихать, распахнутые настежь ворота в зал, залитый светом, издалека напоминали портал в иной мир.       Тишину летней ночи нарушали только постукивания молотков и короткие возгласы рабочих, проворно сооружавших конструкции, очертания которых были почти не различимы в темноте.       Губернатор провел гостей через обзорную площадку, где с моря дул прохладный бриз, а свет давали только тусклые фонари, расположенные на сваях каменных перил, и пригласил в небольшое подобие атриума, в центре которого бил фонтан, а живую изгородь, отделявшую от смотровой площадки, составляли цветущие вьюны, поднимающиеся по тонким нитям к легкому тенту.       Чуть в стороне стояла просторная беседка с сидениями. Из атриума сквозь ветви вьюнов хорошо был виден дворец, высокая башня и ярко освещенный изнутри выход во двор. Однако оборачиваться ни у кого не возникало желания, потому что прямо за перилами начинался крутой обрыв, а вдалеке горел бесчисленными огнями ночной город, изогнутый в виде подковы, радушно встречающий море, которое, будто принимая приглашение, светилось в ответ отражениями многочисленных звёзд и лунной дорожкой.       — Присаживайтесь, сударыня, — Максимин приглашающим жестом указал на скамью.       — Нет, что вы, благодарю, я совсем не устала, —просияла Мария в ответ.       Она будто разом стряхнула с лица духоту и сутолоку зала вместе с любезностями придворных дам и снова улыбнулась, совсем не так, как гостям в зале, едва заметно, но от того более искренне. И не ясно было, свежий бриз тому виной или обращение Максимина, который, впрочем, уже повернулся к отцу.       — Ну а вы, профессор? Не стесняйтесь, ведите себя, как дома. Вы трое — мои главные гости. Остальные, — Максимин кивнул в сторону дворца, — и без того являются по поводу и без. Присаживайтесь, — повторил он.       — Что ж, пожалуй, воспользуюсь, — закивал Отто. — Признаться, для меня подобные мероприятия — большая редкость. Не привык, представьте, видеть столько народа в одном помещении. Прошу, поймите правильно…       — Понимаю вас прекрасно! — поддержал Максимин. — Тем более дорога. Кстати, где вы остановились?       — Не запомнил названия, так стремительно, знаете, все произошло, — ответил Граушвиц, который так и продолжал стоять. Мария хотела было выручить отца и сказать название отеля, но Максимин уже поднял руку.       — Так вот и не вспоминайте!       — Но как же…       — Я ничего не желаю слышать! На все время вашего здесь пребывания это… — Максимин протянул раскрытую руку к дворцу, — и ваш дом тоже!       — Но служба… — упорствовал Отто.       — Службе это никак не помешает. Верно, адмирал?       Виттарион не стал торопиться с ответом.       — К Аресу господина Отто доставит мой личный экипаж, — продолжил Максимин, повернувшись теперь к адмиралу. — У меня их несколько. Опозданий, уж поверьте, не будет.       — Пусть так, — на удивление спокойно ответил адмирал и продолжил, обратившись к Отто: — Повторюсь, в должности бортинженера вы мне потребуетесь не раньше, чем через двое суток.       — Но Её Величество… — напомнил Отто. Адмирал перебил:       — Ее Величеству, полагаю, нужен живой и хорошо отдохнувший бортинженер. Под мою ответственность.       Прогремел залп дюжины винтовок. За разговором адмирал и Граушвицы не заметили, как перед входом во дворец выстроились гвардейцы. Теперь они, разом опустив винтовки, ударили прикладами о каменную плитку.       — Сигнал к салюту, — пояснил Максимин. — Скоро начнется.       Из зала на свежий воздух понемногу стали выходить гости. Они оставались у входа, не торопясь приближаться к смотровой, вместо этого собираясь на залитой светом площадке, где недавно танцевали.       — Не переживайте, адмирал, — заверил Максимин, увидев, как Виттарион недобро покосился на гостей, — в моем доме есть негласные правила. Сюда, к примеру, я пускаю только тех, с кем желаю говорить лично.       — Даже так? — адмирал не скрывал приятного удивления.       — Именно. Есть, конечно, некоторые особы, которым ход сюда открыт всегда, но поверьте, их немного.       — Но как же моя тетушка? — оживилась Мария.       — Непременно пропустят, — заверил Максимин. И будто в подкрепление его слов снова грянул залп.       Граушвицы засмотрелись на то, как гвардейцы через одного опустили винтовки, лихо и синхронно провернув их в воздухе, и снова ударили прикладами о плитку. А другие подняли, так же провернув, и разом выпалили в воздух. Виттарион, развернувшись, смотрел на море.       Привычка к командам и ораторству выковала голос губернатора. Каждое слово звучало веско, убедительно и, казалось бы, монотонно, если бы не едва заметные модуляции, благодаря которым сразу было ясно, что именно хочет сказать губернатор: диктует, выражает признательность или принуждает. Теперь он, глядя в спину адмиралу, обратился со всей осторожностью, будто не желая потревожить мысли, змеящиеся в голове своенравного офицера, а заодно немного изучить их:       — Вы курите, адмирал? Если не ошибаюсь.       — Верно, — развернулся Виттарион, блеснув револьвером и эполетами.       — Значит, я угадал, — сдержанно возликовал Максимин. — Отведаете местных сигар? Я распорядился, все принесут сюда же и немедленно. А также вино, изготовленное мной лично. Да-да, — заверил Максимин, встретив удивлённые взгляды. — Любой человек непременно должен иметь свое увлечение и непременно трудиться, своими руками в том числе. Собственно, вот…       На улицу вышло уже приличное количество гостей, проворно огибая их вереницей, похожей на змею, в атриум один за одним пробрались слуги. Одни расторопно установили небольшой столик и принялись сервировать, другие открыли деревянный ящик, извлекли глиняную бутыль без этикеток.       Строй гвардейцев снова пришел в движение, следуя громким командам, они исполнили несколько финтов с оружием. И слева направо, задирая по три винтовки, дали четыре раскатистых залпа. Уже не разом, а с небольшой задержкой. Будто залпы картечницы в три патрона каждый.       — Недурно! — вслух отметил адмирал.       Дамы и господа зааплодировали. Из зала спешно повалили оставшиеся, опасаясь не успеть к началу фейерверка и тем оскорбить хозяина дома невниманием. Вслед за ними вышли музыканты, и над садом понеслось струнное адажио.       На смотровой площадке появилась в сопровождении небольшой свиты чета Клатц. Отдельно от них, задумчиво разглядывая ночной город, в окружении фрейлин стояла «Птичка», имени которой адмирал не запомнил, чей плюмаж, однако, частенько мелькал среди прочих гостей и непременно где-то поблизости. Максимин пригласил к столу, где в свете канделябра над уложенными в широкие блюда закусками возвышалось четыре прозрачных бокала с густо-бордовым вином и розовой пенкой вдоль края.       — Хочу выпить за вас, дорогие гости, — негромко произнес Максимин. — Рад, что вы добрались.       Ароматное вино пошло легко и приятно. Терпкий густой вишневый привкус захотелось удержать на языке подольше. Гости постояли с осушенными бокалами, а после, не сговариваясь, стали переглядываться, пытаясь по довольному виду друг друга оценить эффект. У Марии и Отто заблестели глаза и будто засветились лица в теплом свете свечей. Краски стали ярче, а музыка приятней. Как видно, сказывалось уже выпитое в кабинете и в зале.       Максимин внимательно смотрел за реакцией каждого, все шире улыбаясь. К своему удовольствию, он уже заметил то, что нельзя подделать самыми длинными дифирамбами, и снова взял бутылку.       — Ещё?       Не дожидаясь ответа, губернатор стал разливать вино по бокалам. Мария хотела было возразить, но Максимин, опередив, наполнил ее бокал лишь на треть.       — Вот такой, представьте, удачный урожай. И такое, представьте, удачное солнце не далее, чем в позапрошлом году.       Они выпили ещё. Максимин угостил адмирала сигарой, и тот, закурив, отошёл, чтобы не смущать Граушвицев крепким дымом, пусть даже в меру мягким и ароматным, приятно бьющим в горло. Максимин все же подвёл Отто и Марию поближе, чтобы Граушвицы могли в полной мере насладиться световым представлением.       Фонарщики погасили почти все огни. Крещендо теперь звучало в полной темноте по нарастающей и оттого все более тревожно, пока не взорвалось в кульминации безумным сочетанием инструментов. Вокруг зашипело, с треском вспыхнуло, разбрызгивая искры, множество вращающихся исполинских конструкций. Под крики ликующей публики вверх полетели салюты, освещая высокую башню, пытаясь достать до самых высоких окон, будто стараясь развеселить ее высокомерие, с которым она возвышалась над дворцом. Раздалось сразу два пушечных залпа. Мария вздрогнула. Отто придержал ее за плечо, а в небе над башней в мгновение разлетелись разноцветные взрывы, над ними ещё и ещё, под непрекращающуюся канонаду орудий.       Когда грохот затих, в музыке добавилось ударных, гости пошли танцевать. А в беседку по одному, оставляя свиту снаружи, стали заходить персоны, чинно наблюдавшие фейерверк с площадки. Редкая зелёная завеса становилась все более условной, что, впрочем, не особо раздражало ни Граушвицев, ни даже Виттариона. Угощение губернатора все же дало о себе знать, хоть в зале и не брало совершенно. Да и важных гостей Максимин со всей заботой, как мог, оттягивал на себя. Однако до поры. На всех общества Максимина не хватало. Все чаще стали подходить гости, от которых теперь негде было скрыться.       Вскоре объявилась Птичка. Оставив тройку цветущих фрейлин за пределами атриума, она совсем недолго пощебетала с губернатором и, ослепительно улыбаясь, продефилировала к адмиралу.       — Хотела отдельно поприветствовать вас от лица благородных Антанно. — Совсем юная, едва ли намного старше Марии, и, как видно, на выданье, в Арк-Кайлест подобные ей девицы не появлялись без сопровождающих родственников мужского пола.       — Очень мило с вашей стороны, — ответил Виттарион. — А где же ваш спутник?       — Представьте, все категорически заняты. — Птичка приблизилась ещё на полшага. — Но если вам угодно будет навестить наше поместье…       — Всенепременно. Как только позволит служба, — бодро, со всей убежденностью ответил Виттарион. — Всем офицерским составом нашего славного воздушного линкора, — добавил он нарочито бравурно.       Птичка смешалась, чуть отступила и задумалась.       — Что ж, мы будем рады, — она тщательней стала подбирать слова и продолжила с прежней уверенностью, все более ускоряясь, делая многозначительные паузы. — Вы не пожалеете. Антанно всегда рады вас видеть. Поверьте, вам было бы полезно подружиться с нами. — Она помолчала недолго и повернулась к маяку, продемонстрировав вырез платья, открывающий ровную спину от лопаток и почти до ягодиц. — Вы видите это великолепие, адмирал?       — Впечатляет. Вы о маяке?       — Верно, — протянула она, улыбнувшись через плечо. — Это творение было воздвигнуто усилиями нашего славного древнего семейства, — нежно прощебетала Птичка, — которое теперь предлагает вам свою дружбу и расположение.       Она, не поворачиваясь, снова посмотрела на адмирала.       — Непременно воспользуюсь вашим гостеприимством, повторюсь, прибуду, как только позволит служба.       — Мы будем рады…       Заметив среди гостей, обступивших губернатора, чету Клатц, Птичка церемонно раскланялась, улыбнулась многообещающе и вернулась к своим фрейлинам.       Вокруг Максимина собиралось все больше высоких гостей. Клатц недолго побеседовал с губернатором, держа свою блестящую супругу под руку. Затем откланялся, расцеловал руку своей благоверной и скрылся из виду, предварительно бросив на Виттариона оценивающий взгляд. Адетта Париццо распрощалась с супругом со всем обожанием, взглянула ему вслед, взяла со стола два бокала и с ними, покачивая бедрами, проследовала к адмиралу, по пути раскланявшись с Птичкой. Один только взгляд на их любезности заставил с тоской вспомнить о рубке, синем небе и плывущих по нему белых облаках.       — Господин адмирал, — Адетта Париццо-Клатц обворожительно улыбнулась, блеснув крохотным бриллиантом, вживленным в левый клык. — Хотела напомнить вам о нашем приглашении. — Она стрельнула глазами в сторону Марии, задумчиво смотревшей туда, где стоял Максимин, окружённый гостями, и добавила чуть тише, понизив голос: — От себя могу обещать самое… — Адетта взяла паузу. — Самое радушное обращение. Если вдруг вам наскучит общество гимназисток.       — Очень мило с вашей стороны. — Виттарион, не отрываясь, смотрел в глаза собеседнице, лишь после шпильки в адрес Марии взгляд стал чуть более отстранённым. Адмирал наклонился к Адетте, утонув в аромате духов, в чем-то лёгком, с цветочным оттенком. — А что же ваш супруг?       Адетта отступила в искреннем непонимании. Виттарион продолжил:       — Он тоже будет безмерно счастлив?       — Разумеется, — не сразу нашлась она. — Он все больше занят делами.       — Делами?       — Государственной важности, — уточнила Адетта. — Между нами, господин Виттарион, я говорю сейчас прежде всего от имени Париццо. И предлагаю вам расположение, которое, поверьте, многого стоит.       Она смотрела все так же пристально, однако тон стал ниже и серьезней.       — Посмотрите на двести семьдесят по курсу. Кажется, так у вас говорят? — Адетта снова улыбнулась. — Что вы видите? — спросила она, когда адмирал повернулся направо.       — Маяк?       — Верно, — проговорила Адетта, изучая адмирала в профиль, едва ли не на ухо. — Было время, когда квартал каждой уважаемой семьи украшала подобная башня. Теперь, спустя века, осталась одна, самая величественная и самая прекрасная во всей Массилии. Как вы думаете, адмирал, чьё семейство воздвигло подобное великолепие?       Виттарион сдвинул брови, изображая задумчивость:       — Ваши почтенные предки, я полагаю?       — Именно. На барельефе вы можете видеть их профили.       — Именно их, и никак не Антанно?       — Эти скотоводы? Помилуйте, адмирал. — Адетта сложила ладони, зазывно посмотрев снизу вверх, и снова улыбнулась, сверкнув бриллиантом в клыке.       — Какие могут быть сомнения? — пресно проговорил Виттарион, повернулся к Адетте, ответил на улыбку недолгим взглядом, окинул площадку и атриум в поисках причины отделаться от «блестящей».       Возле накрытого стола губернатор продолжал импровизированную аудиенцию. Граушвиц, похоже, нашел небольшую аудиторию в лице нескольких молодых людей в фиолетовых камзолах с одинаковыми гербами, вероятно, местной академии. Они увлеченно слушали, ловя каждое слово, в отличие от их скучающих спутниц, которые, устав делать заинтересованный вид, все больше смотрели по сторонам и пытались переговариваться жестами друг с другом.       На смотровой, где стояли «Птичка» и ещё несколько знатных особ, появился чёрный женский силуэт в длинном платье, чьи по-кошачьи вальяжные движения показались на удивление знакомыми. Женщина обменялась приветствиями с каждой из дам, те радостно приветствовали ее в ответ, будто подругу, которую давно не видели, со всей лаской и как будто сочувствием, не забыв, однако, проводить несколькими многозначительными взглядами в спину, стоило женщине пройти к атриуму.       Адетта о чем-то рассказывала, эмоционально и почти не делая пауз между словами, как любят говорить массилийки, Виттарион не забывал кивать, когда её звонкий голос затихал ненадолго, смотрел на Птичку и окружающих её благородно сверкающих дам, на господ, словно индюки, раздувающих друг перед другом грудь, увешанную орденами. И вспоминал себя двадцать лет назад. Отчаянного лейтенанта, готового лезть в любое пекло ради внимания сего пёстрого общества.       — Тётушка Рина! — неожиданно громко выкрикнула Мария с озорством в голосе и вытянула руку вверх. — Мы здесь!       В ответ послышался женский голос, низкий и неторопливый, похожий на довольное мурчание.       — Дитя мое. — Высокая женщина в черном обтягивающем платье с высоким воротником и открытыми плечами подошла ближе. — Наконец-то, — она развела руки в длинных перчатках, доходящих почти до плеч, приглашая Марию в объятья. — Наконец-то ты здесь. — Она бережно прижала Марию к себе, подержала недолго, поцеловала в щёку и отклонилась назад, любуясь на племянницу и не отпуская её. Умиляясь, будто при виде собственной дочери, Рина склонила голову набок, качнув тяжелыми черными волосами, что открывали шею сзади и едва касались плеч спереди, отбрасывая свет двумя яркими поперечными бликами.       Лет на пятнадцать-двадцать постарше, она являла собой полную противоположность Марии с её радостно распахнутыми голубыми глазами и светлыми локонами, прикрытыми шляпкой, вот только глаза, светящиеся радостью, и, пожалуй, улыбки, которые, при всем старании не смогли бы изобразить придворные дамы, делали Марию с тётушкой неуловимо похожими.       — Девочка моя, — с заботой проговорила Рина, сняла шляпку с Марии и откинула с её лица белоснежный вьющийся локон, — скажи мне, кто тебя наряжал? Клянусь, я уничтожу этого человека.       С этими словами она взялась аккуратно перебирать волосы девушки, пытаясь пригладить.       — Но я сама. Разве что-то не так? — Мария в изумлении подняла брови.       — Всё так, но стоит немного подправить, — торопливо отмахнулась тётя и взглянула на адмирала, который так и смотрел на нее, стоя вполоборота. — Ты совершенно забыла о приличиях, — спохватилась Рина, выпрямилась, отпустив племянницу, тряхнула головой, откидывая прядь с лица, и велела чуть капризно: — Представь меня.       — Господин адмирал, перед вами моя дорогая тетушка по материнской линии, Регина-Флорика Варро, — радостно и торжественно объявила Мария.       — Как неожиданно, — задумчиво проговорил Виттарион, вглядываясь в темно-карие, почти черные миндалевидные глаза и вороные брови, край одной из которых неуловимо стал приподниматься, а белоснежная улыбка становилась все шире.       — Представьтесь, адмирал, — услышал он и только после этого смог отвлечься от глаз и снова сосредоточиться на лице, черты которого казались знакомыми настолько, что адмирал едва удержался от дурацкого вопроса.       — Виттарион Рикс. Рад познакомиться, — ответил адмирал без наигранной бравады.       — Помнится, было ещё прозвище. — Регина снова чуть наклонила голову. — Слышала однажды, но забыла.       — Не суть. Желаете выпить? — Виттарион поднял руку, чтобы привлечь лакея, разносившего напитки, и кивнул ему в сторону ящика.       — Безмерно рада вас видеть, — Адетта, буквально излучая счастье, приблизилась к Регине.       — Поверьте, это взаимно, — ответила Регина сквозь улыбку.       Дамы встали, изучая друг друга, словно две кобры за мгновение до броска: золотая, поблескивающая чешуёй, и абсолютно черная, с белыми плечами, напоминавшими сейчас две точки на раздутом капюшоне, и яркими бликами в волосах.       — Что же привело вас сюда, моя обожаемая Варро? Помнится, у вас траур, должно быть, вам больших усилий стоило явиться на празднество, нарушить традицию, — проворковала Адетта.       — Вы не представляете, милая, скорблю безмерно, — промурчала Регина. — И только бесконечная любовь к моей дражайшей племяннице, — она аккуратно привлекла Марию и поцеловала в висок, — привела меня на столь праздное мероприятие. Ах да, — Регина подняла руку и несколько раз звонко щёлкнула пальцами, к ней подошла служанка с продолговатым футляром в руках. Регина торжественно протянула его Марии. — Прошу прощения, дорогая, не было времени делать что-то на заказ, поэтому приобрела для тебя уже готовую безделушку, носи и помни о своей тётушке.       — Спасибо! — Мария растерянно округлила глаза и с благоговением приняла подарок.       Желика с замиранием сердца открыла футляр и вынула внушительных размеров бриллиантовое колье с пятью синими сапфирами (любимый цвет Марии), без единой оправы, каждый на отдельной подвеске — значит, действовать предстояло самой, без оглядки на местную полицию и гвардейцев, не посвящая в дела отдел тайной канцелярии и даже мастеров башни. В центре каждой подвески поблескивал бриллиант, небольшой, такой, чтобы не оттенять сапфир, из чего следовало, что у каждой из предполагаемых помех может быть неведомый покровитель или помощник и что самой Желике, прежде чем действовать, стоит дождаться своего. Неприятное удивление, почти обида зашевелилась внутри. Мария с восторгом, во все глаза, рассматривала невиданной щедрости подарок.       Второй неожиданностью явилась застёжка. Желика ожидала, что она будет выполнена в виде миниатюрной львиной головы, закусывающей ответную часть. Львиная голова оказалась на месте, однако с другой стороны ожерелья цепочку украшала голова змея с разинутой пастью. Желика задумчиво погладила пальцем вторую застежку, и змеиная пасть захлопнулась. А в груди зашевелился страх и радость битвы. Восторг.       Змей означал, что в деле замешаны не только чьи-либо амбиции, финансы или война, которые символизировал лев, но и силы иного толка, суть которых до конца не мог понять даже Мастер, силы, что награждали живой материей тайные желания и страхи, спящие на дне сознания каждого, кому дозволено провидением населять сущее.       Желика запоздало нашла глазами сапфир, оправу которого перечеркивала небольшая трещина, тоньше волоска, и слабо надавила. Теперь госпожа, получив ожерелье обратно, узнает, что Желика прочла его.       — Ох! — воскликнула Мария, когда камень упал на землю. Она хотела было наклониться, чтобы найти пропажу, чем вызвала снисходительную усмешку, вырвавшуюся у Адетты. Служанка Регины проворно подхватила камень с пола и вернула Марии.       — Наверно, несложно починить? — Мария растерянно посмотрела на тётушку.       — Брось, — Регина вместе с футляром забрала подарок и вернула служанке. — Завтра же отошли это обратно с наилучшими… — тетушка буквально прошипела последнее слово, — пожеланиями.       — Какой конфуз, — с невыразимым сочувствием отозвалась Адетта и аккуратно, снизу вверх коснулась локтя Регины, будто поддерживая. — На будущее, рекомендую заказывать подобные вещи исключительно у нашего ювелирного дома. От себя могу пообещать не только надёжность, но самое бережное отношение к вашему нынешнему благосостоянию, — проговорила она доверительно. — Верно, вам теперь непросто позволить себе подобные безделушки?       — Ах, о чем вы? — махнула рукой Регина. — Сущие пустяки. Безмерно рада вашему щедрому предложению. И счастлива услышать, что ваша фамильная мастерская снова открылась и работает, несмотря на гнусные поклепы в адрес вашего благороднейшего кузена.       — Не более чем грязные сплетни. — Улыбка исчезла с лица Адетты. — Зависть побуждает гнусных людей порочить честное имя.       — Ну разумеется, — примирительно заверила Регина. — Разве можно представить, чтобы ваш кузен продавал благородным господам стекло вместо алмазов или золоченую медь вместо золота?! Неслыханно. Ведь это благороднейший человек. Как, собственно, и все Париццо. — Последние слова она произнесла, взглянув на адмирала, который молча и с напряжённым лицом слушал светскую беседу, нарочито серьезно сдвинув брови, переводил взгляд с одной благородной особы на другую.       — Именно так и есть, — ответила Адетта, более не улыбаясь.       — Уверяю, не сомневалась ни секунды. И его уже выпустили из-под следствия?       — Разумеется.       — Великий фатум! Счастлива, счастлива, что справедливость восторжествовала… снова… уже дважды, — уточняла Регина, не спуская глаз с собеседницы, которая с каждым словом становилась все краснее, а ее губы тоньше.       — А по-другому, дражайшая Варро, и быть не могло. — Адетта постояла ещё, неотрывно глядя на Регину, все же смешалась и повернулась к Виттариону: — Очень рада нашему знакомству, адмирал. Вынуждена вас покинуть ненадолго, всего лишь поприветствую подруг. Да и вам не следует задерживаться, любезная Варро. — Адетта повернулась к Регине, которой принесли наконец бокал. — Все же у вас траур, а мероприятие, как ни крути, увеселительное. За себя, — Адетта прижала руку с веером к груди, — я, конечно, могу ручаться, но вот люди… люди могут подумать всякое…       — И вы, разумеется, объясните дамам, что радость от встречи с дражайшей племянницей — это единственное, что способно хоть немного утешить меня в дни тяжёлой скорби и не наложить на себя руки, — проговорила Регина со всей серьёзностью. — Чин-чин! — Она задорно вскинула брови, ударила бокалом о бокал Адетты и приподняла его, приглашая присоединиться Виттариона. Адмирал допил свой ополовиненный бокал. Регина лишь пригубила, задумчиво глядя вслед Адетте, которая удалялась, раскланявшись.       Виттарион задумчиво проследил за ее взглядом.       — А вас здесь любят, как я посмотрю, — проговорил он, глядя, как радушно приняли Адетту придворные дамы, и даже Птичка Аттано.       — Милая, — обратилась Регина к племяннице, — господин Красс хотел обратиться к тебе с каким-то вопросом.       — Ко мне? — удивилась Мария, и Виттарион снова отметил, что не видел ранее на ее лице такой блаженно-мечтательной улыбки.       — Именно, — подтвердила тётушка. — Только не торопись, сперва постой возле отца, дождись, пока гости отстанут от нашего губернатора, их немного.       — Хорошо, — кивнула Мария и отошла.       — Что до всеобщей любви, адмирал, — продолжила Регина, отвлечённо, — то здесь все друг друга обожают безмерно. Вы разве не заметили?       — Как не заметить? — Виттарион поймал себя на том, что впервые за вечер говорит спокойно, не пытаясь задушить шутовскую браваду. — Однако вас, как я вижу, — он повернулся к Регине, — они любят с особенной страстью.       — Ну ещё бы, — хищно улыбнулась Регина, с озорством взглянув в сторону собрания знатных дам. — Они мне не ровня, — она с шутливой пренебрежительностью махнула рукой, изящно изогнув запястье. — Во мне течет кровь баронов великой дороги! Их кровь досталась мне от матери. Однако по мужу я — Варро.       — Вероятно, самое влиятельное семейство? — Виттарион приподнял бровь, изучая собеседницу. Само благородство, вот только глаза блестели слишком живо, без доли надменности.       — Ну разумеется. Как же иначе, адмирал?       — И… — Виттарион кивнул в сторону маяка.       — Ну а кто же ещё, простите?       Виттарион развернулся, снова оглядывая башню.       — И барельефы, обратите внимание… — низко промурчала Регина, напутствуя взгляд адмирала.       — Сходство очевидно, — заверил Виттарион, переводя взгляд с Регины на высеченные в камне профили.       — Все так… — пространно подтвердила Регина, задумчиво глядя на освещенные барельефы, украшающие стены маяка. — Однако любезная Адетта отчасти права, мне и вправду пора идти.       — Она говорила, у вас траур?       — Именно так, мой муж…— Регина, не удержавшись, бросила короткий любопытный взгляд на адмирала и снова уставилась в никуда. — …без малого год, как почил безвременно.       — Это прискорбно, — пресно отозвался адмирал. — Несчастный случай?       — Ах нет, что вы, возраст. Меня отдали за него, когда мне едва исполнилось четырнадцать. — Регина смотрела перед собой, ее лицо на мгновение утратило подвижность, а огоньки в глазах стали холодными и колкими. — Он практически вырастил меня, — продолжила она, будто желая прожечь стену маяка. — Однако теперь его нет. И я скорблю безмерно. — Регина снова подняла брови, будто заявляя о мелкой неурядице, в голос опять вернулся бархат. — Я все же хотела спросить… — продолжила она.       — О чем же? — Виттарион с неподдельным интересом ожидал ответа, рассматривая собеседницу, пока та подбирала слова. И, подобрав наконец, она цепко взглянула, будто желая рассмотреть в глазах адмирала ответ на незаданный вопрос.       — Вы не бывали здесь раньше? Скажем, в пору службы в морском флоте. Ведь они носят белые кители?       — Верно. Бывал, разумеется, однако мало куда выходил дальше адмиралтейства.       — Отчего же? — Регина снова вздернула брови и улыбнулась, чуть приподняв уголки губ.       — Знаете. Если быть честным…       — Конечно.       Глядя на огоньки в глазах собеседницы, Виттарион почувствовал вдруг, что готов рассказывать многое. Возможно, выпитое за вечер давало о себе знать.       — Прошу только, поймите меня правильно. Это ваш родной край, но… Местные раздражают, некоторым образом. Они, конечно, радушные, открытые и в целом неплохие, однако бывают общительны сверх всякой меры. Они любят говорить, но совершенно…       — Не умеют слушать, — подхватила Регина так, что эти слова они сказали одновременно. Виттарион взглянул с удивлением.       — Значит, вы понимаете?       — Прекрасно понимаю, — беззлобно улыбнулась Регина. — Будьте снисходительней, адмирал. Здесь жаркое солнце греет кровь и порождает бурю эмоций, которые в двух словах бывает сложно выразить. В этом есть своя прелесть, — закончила она многозначительно и приподняла бокал. — За знакомство. — Регина выпила его одним залпом. — Мы увидимся, — она сказала об этом, как о событии в книге, которую не раз прочла и помнила наизусть, поставила бокал, развернулась и неторопливо пошла к выходу, оставив в воздухе сладковатый запах с миндальной горчинкой.       Регина двигалась неспеша, выставляя одну ногу перед другой, почти на выходе, не оборачиваясь, подняла руку в прощальном жесте, и Виттариону стало не по себе. Долю секунды он был уверен, что видел подобное раньше, и теперь это совпало в мельчайших деталях. Регина черной тенью подошла к остальным дамам и после недолгих прощаний исчезла в разноцветной толпе.       «Блестящая», поймав взгляд на себе, с улыбкой раскрыла веер, провела им по правой щеке и снова закрыла. Виттарион, будучи курсантом, знал, что это что-то означает, но теперь не смог вспомнить, что именно.       — И наконец я с вами, адмирал, — заявил отрывистый, тяжёлый, с нотками дружелюбия, глубокий баритон.       Виттарион с удивлением осознал, что не заметил приближения Максимина. Губернатор стоял с коробкой сигар в руке. Добивавшиеся аудиенции особы в большинстве своем покинули атриум.

***

      — Угощайтесь ещё, — объявил губернатор и раскрыл резной портсигар. — Как видите, я сдержал слово и позволил вам отдохнуть от лишнего внимания. Однако! — он поднял указательный палец. — Не могу позволить вам скучать.       — Не стоит беспокоиться, — Виттарион охотно вытянул сигару. — Скучать не приходится совершенно.       Он с удовольствием раскурил сигару, затянулся и через густой дым заметил, как губернатор с любопытством смотрит на висящий у живота револьвер. Пара кожаных ремешков, на которые он был пристегнут, почти не скрывали его.       — Из ваших рук, разрешите полюбопытствовать?       — Извольте, — Виттарион в одно движение отцепил револьвер, щёлкнув двумя заклепками, повернул боком и с заметной гордостью протянул Максимину. — Аккуратно, заряжен.       — Благодарю. — Губернатор бережно принял оружие обеими руками, повернул, глядя, как блики играют на золоченых узорах. — Прекрасная работа! Если в том нет секрета, подскажите мастера?       — Не могу знать. Это подарок.       — Что-то личное?       — Вовсе нет. Комплимент от Предвечной.       — Жаль, у нее не спросить. — Максимин с видимым сожалением вернул оружие. — Признаться, сразу, как увидел это творение, все хотел узнать имя мастера, но, видно, не судьба.       — Неужто Её Величество не скажет?       — Ну разумеется, — развел руками Максимин. — Все самое лучшее должно быть у нее.       Виттарион посмотрел на губернатора с любопытством, чуть сощурив глаза.       — А не пробовали спросить напрямую? — выпалил он.       — Представьте, пробовал, — заявил губернатор. — Сказала — запамятовала.       Виттарион кивнул, сдерживая улыбку.       — Дайте угадаю, — обратился губернатор, изучая собеседника. — Вальде избегает ваших аудиенций. Верно?       — Как сказать? — протянул Виттарион. — Не так чтобы вовсе, но по настроению.       — Не удивлен.       — Собственно, я никогда не настаивал.       — Охотно верю… Ну да ладно. — Максимин провел ладонью, будто отрезая начатую тему разговора. — Хочу предложить вам небольшое развлечение, — объявил он, добавив торжества в голос, и продолжил спокойнее: — Скрасить ваше здесь присутствие, отменить которое я никак не в силах. А заодно похвастаться в ответ своим недавним приобретением.       — Почему нет? — пожал плечами адмирал, и Максимин отправил одного из слуг, что стояли у входа в атриум.       — Предлагаю небольшую разминку, — губернатор выставил новую бутыль коньяка, — добавим интереса в небольшой спорт.       — Что же за спорт? — Виттарион прищурил глаза, лишь изображая недоверие.       — Поупражняемся в стрельбе.       — Идёт.       Они выпили. Виттарион помедлил, растянул содержимое на несколько глотков, прислушиваясь к ощущениям. Максимин смотрел пристально и молча, но все же не удержался.       — Купаж немного не тот, это другой урожай, не тот, что вы пробовали в кабинете, однако и он своему хорош.       Виттарион замер, наслаждаясь вкусом, после шампанского в зале и вина в атриуме разница совершенно не чувствовалась.       — Очень недурно, — проговорил он. — Закусывать такой напиток — преступление.       — Вот и не будем, — поддержал Максимин и снова наполнил два невысоких округлых бокала.       — Я понимаю вас лучше, чем вы думаете, — доверительно сообщил Максимин. — В пору службы в конвое, знаете, случалось всякое и… все ещё помню, как по сходу на берег окружающее и вправду кажется… — Максимин помедлил. — Насмешкой, что ли? Люди с их нелепыми страстями и заботами, — Максимин вручил бокал адмиралу, — их пустяковые переживания… Бесполезное и надоедливое мельтешение. — Губернатор помахал раскрытой ладонью перед глазами. — Смех да и только…       — Не слишком забавляет, — ответил адмирал.       — Верно. Порой кажется, что способность переживать о чем-либо, как и радоваться, осталась там, на пути следования конвоя. Будто в поход ушел совершенно другой, посторонний человек. — Максимин говорил в тон адмиралу, неопределенно глядя на далёкие огни за перилами атриума, со стороны могло показаться, будто оба видят одно и то же. — Впрочем, адмирал, подобное проходит. И повторюсь, думаю, я придумал для вас забаву.       Двое слуг внесли нечто, похожее на плоский ларец, который они держали за две рукоятки по бокам.       — Вот и мое приобретение! — Максимин аккуратно, одними пальцами, открыл ларец и вынул оттуда длинную винтовку с двумя стволами разного калибра один над другим, подержал её вертикально, осмотрел придирчиво, но с плохо скрываемой гордостью и опустил цевьем на вторую руку, чтобы продемонстрировать адмиралу. — Штучный экземпляр! Славная работа мастерской Антанно, — говорил он, демонстрируя оружие, исподлобья поглядывая на Виттариона. — Люблю, знаете, охоту, давно хотел себе нечто универсальное и вот…       Максимин чуть повернул оружие, и по матовому светло-серому покрытию побежали воронёные борозды искусной гравировки, сплетаясь в извивы замысловатых узоров, что простирались от приклада до цевья. Превращаясь в ветви, среди которых бежали крупные матёрые псы, преследующие оленя, на нижнем стволе винтовки, узоры вдоль верхнего летели среди облаков вереницей уток. Затвор, овальная скоба с двумя спусковыми крючками и длинная мушка удивительным образом вписывались в единую композицию, в которой не было ни одного лишнего изгиба.       Губернатор не без удовольствия помедлил, увидев интерес в глазах гостя.       — Позвольте, — он перехватил винтовку и продолжил: — Магазины смещены относительно друг друга, потому в их ёмкости не пришлось стесняться. — Губернатор с почти музыкальным стальным рокотом отвёл затвор. — Нижний ствол предусмотрен для охотничьего патрона. Верхний — под стандартный винтовочный. — Максимин извлёк из ларца обойму, вставил сверху, дослав ее большим пальцем и выдернув его с кошачьим проворством за мгновение до того, как затвор с громким щелчком закрылся.       — Ха! — ответил он на скупую улыбку адмирала. — Ещё ни разу не попался в эту мышеловку!       — Похвально.       — Не успел, знаете, пристрелять на триста ярдов, — объявил Максимин и со щелчком переставил прицельную планку. — Если желаете, можете открыть бал, — предложил он и передал винтовку адмиралу.       Пока двое слуг выставляли подзорную трубу на высокую треногу, адмирал принял оружие, покрепче затянулся и положил дымящую сигару на каменные перила.       — Объявите цель.       — С радостью! Посмотрите на город, видите шпиль адмиралтейства?       — Наблюдаю.       — Теперь вправо на двадцать град и ниже.       — Флюгер?       — Именно!       Флюгером это украшение, возвышавшееся над крышами, можно было назвать с натяжкой. Ветер не смог бы сдвинуть с места длинную чугунную поперечину под массивной звездой, многочисленные лучи которой указывали все направления курсов. Север, юг, запад и восток — самые длинные, и далее по убывающей. Свет городских фонарей едва доставал до нее, и звезда тусклым серым пятном возвышалась на фоне водной ряби отражений ночного города и звёзд.       — Оригинально. — Виттарион поставил ногу на скамью, стоящую у перил, упёрся локтем в колено.       — Не торопитесь. Я телеграфировал, сейчас её осветят как следует.       Адмирал не слушал, вместо этого прижал приклад покрепче и прицелился. Звезда, диаметром в полмушки, никак не хотела вставать посередине. На выдохе получилось все же её остановить и плавно вдавить спусковой крючок.       Выстрел щёлкнул невидимым кнутом, проломил стройный музыкальный ряд оркестра и раскатился над городом. Приклад ощутимо ударил в плечо. Адмирал выпрямился, подняв винтовку стволом вверх.       — Недурно, — проговорил губернатор, глядя в трубу на цель, которую только теперь осветили. — Ушло в поперечину, — объявил он.       — Исключено, — возразил адмирал. — Могло уйти выше.       — Значит, сменим мушку. — Губернатор принял винтовку и прошел к ларцу.       — Так запросто? Не желаете опробовать сами? — недоуменно развел руками Виттарион.       — Я доверяю вашему глазу, адмирал, — откликнулся Максимин, чуть повысив голос, чтобы собеседник как следует расслышал.       После выстрела музыка затихла. И заиграла снова, только когда музыканты отыскали глазами источник шума в виде господина губернатора, что громко любезничал с высоким гостем. Все, кому только дозволено, набились в атриум, но приближаться не стали.       Губернатор вернулся к Виттариону, продефилировав через весь атриум с винтовкой и початой бутылью коньяка.       — А в чем, собственно, спор? — поинтересовался адмирал, пока губернатор наполнял бокалы.       — Спор начнется, как только пристреляем, — не спеша, выдавая слова по отдельности, объявил Максимин. — Сейчас, думаю, получится.       Губернатор говорил излишне четко, будто боялся выдать заплетающийся язык. Он в одно движение вскинул винтовку, по примеру Виттариона поставив ногу на скамейку, и выстрелил, почти не целясь, снова взорвав тишину. Где-то в городе залаяли собаки.       Виттарион посмотрел через трубу на цель. Теперь каждый из лучей звезды чернел на фоне яркого света. Почти в центре звезды маленькой белой искрой горело отверстие.       — Неплохой выстрел, должен отметить, — проговорил Виттарион.       — Ваша очередь, адмирал.       Максимин вручил винтовку и следом — наполненную рюмку. Виттарион принял и то, и другое, окинул взглядом собравшихся, с сожалением понял, что снова участвует в представлении, повернулся, выпил и прицелился в прежней манере, более не желая оборачиваться. Немного вело. Адмирал вдохнул поглубже, медленно посадил на мушку светящуюся точку в центре звезды и выстрелил.       — Неплохо, — произнес Максимин и не добавил ни слова. Он провернул звено трубы, приближая, взглянул на Виттариона и жестом пригласил его посмотреть.       Звезда теперь заполняла почти все видимое пространство. Отверстие в центре значительно увеличилось, пуля, отправленная Виттарионом, ушла всего на полкалибра вправо и вверх.       — Полагаю, пристрелка окончена, адмирал? — В голосе губернатора больше не было привычной торжественности. Движения и слова стали скупыми и напряжёнными.       Виттарион неспеша принял бокал из руки Максимина. Рука не дрожала. В глазах и в движениях читался не страх проиграть, но плохо скрываемый азарт.       — Пусть рука не дрогнет, — с этими словами Виттарион поднял бокал.       — Ну что ж, — проговорил Максимин после того, как выпил, принял винтовку и медленно выдохнул. — Теперь самое время заняться навигацией, — почти нараспев, с едва заметной кривой улыбкой произнес он. — Моя ставка… ну скажем, ящик вина с именной лозы, всей вашей команде. Поверьте, это штучный товар.       — Моя команда, господин губернатор, — адмирал взглянул пронзительно и на удивление ясно, будто желая донести мысль в самый мозг, — тоже штучные экземпляры.       — Не сомневаюсь, — без тени иронии заявил Максимин. — А также, — продолжил он торжественно, — коньяк в вашу личную коллекцию.       — Превосходно. Нам, к слову, предписано потреблять некоторое количество, если говорить о вине, — заметил Виттарион с непринуждённой назидательностью. — И потому в случае, если я собьюсь с курса первым, обещаю выкупить этот ящик. И коньяк, разумеется.       — Одну бутыль?       — Три.       — По рукам! Задайте курс, адмирал, — Максимин кивнул в сторону цели. Виттарион довольно улыбнулся в ответ.       — Принято. Пусть… На двести семьдесят ровно. Запад, господин губернатор.       — Так просто? — Максимин поднял брови в удивлении.       — Хочу посмотреть, как быстро вы на этот курс встанете. — Виттарион выпустил дым от сигары, чуть откинув голову, одну руку положил на штатив трубы, как до этого на рукоятку перископа. — К оружию, — сказал он строже и приник к окуляру.       — Будет исполнено! — Максимин, куражась, вскинул винтовку, постоял так, едва заметно покачиваясь, все же поставил ногу на скамью и уперся локтем в колено.       Прогремел залп, и в левом длинном луче звезды, ровно посередине, появилась новая светящаяся точка.       — Ваш выход, адмирал, — объявил Максимин, положив винтовку на сгиб локтя, снова наполнил бокалы.       — Принимаю вахту. — Теперь Виттарион выпил и встал наизготовку.       — Два два пять, адмирал. Юго-запад.       — Принял, — ответил Виттарион, более не куражась. Губернатор не стал играть в благородство и делать поблажки. Видно было, как западный лучик прерывается от света. Юго-западный был на треть короче и тоньше. Зрение с трудом удерживало в фокусе крохотный черный уголок. Палец медленно напрягся, сдвигая крючок с мертвой точки. Плавное движение прервал залп и удар в плечо.       — Не думал, что скажу, но вы попортите мне украшение, адмирал, — с шутливым негодованием отозвался Максимин. — Вы едва не отстрелили его.       Яркая точка горела почти у вершины юго-западного луча, которая держалась теперь на честном слове.       Виттарион выпрямился, задрал винтовку, глубоко затянулся почти истлевшей сигарой и затушил ее.       — Предлагаю поднять ставки, господин губернатор, — объявил он, — иначе наш круиз может затянуться.       — Каким образом? — искренне заинтересовался Максимин.       — Собственно, вот… — Виттарион с винтовкой на плече прошел к столу. Зрители охотно пропустили его, адмирал вернулся с пустым высоким бокалом для шампанского и поставил на перила. Немногочисленная публика зааплодировала.       — Почему нет? — Максимин, не отходя от штатива с трубой, протянул руку, и ему принесли такой же. Тут же появился слуга и наполнил коньяком оба бокала. Выпив, адмирал и губернатор постояли недолго, глядя друг на друга.       — Ваша вахта, — произнес Виттарион, будто вспомнив об этом внезапно, передал оружие губернатору и проследовал к штативу.       — Курс сто тридцать пять град.       — Есть сто тридцать пять град, — молодцевато отозвался губернатор и, прицелившись, выстрелил.       — Подтверждаю.       Скупые в словах, но долгие в движениях, адмирал и губернатор осушили ещё по бокалу и сменились.       — Курс на сорок пять.       — Есть на сорок пять!       Прогремел выстрел. Максимин замолчал, всматриваясь.       — Мимо, адмирал.       Виттарион медленно выпрямился, чуть покачнулся, поднимая винтовку.       — Уверены?       Максимин приник сосредоточенно, провернул колено трубы, пытаясь вывернуть ещё, и замер.       — Адмирал! — воскликнул он, оторвавшись от окуляра. — Вы все же испортили мой славный флюгер. Виноват, недоглядел, принимаю вахту.       Виттарион, почувствовавший было поражение, посмотрел в трубу. Северо-восточный луч показался почти невредимым, вот только треугольная вершина стала трапецией, заметно затупившись.       — Курс? — напомнил о себе Максимин.       — Северо-северо-восток, господин губернатор!       Направление указывал короткий лучик. Не более, чем острый шип, когда звезда плавала на мушке, он и вовсе выглядел, как сломанная игла, не толще. Благородство в игре уместно лишь до поры, а исход решает фатум, а не благодетель…       — Принял, — спокойно отозвался Максимин, ненадолго замер и посмотрел на цель застывшими, словно у мертвеца, глазами. В них отражались ночные огни, однако это был вовсе не тот блеск, что даёт спиртное. Он выпрямился, оглядев винтовку, плавно перехватил ее, по-особенному бережно, с лаской, и встал на изготовку. Залп сотряс ночное небо.       — Вот же ш-шельма, — Виттарион понял запоздало, что чуть не произнес это вслух.       Тонкое навершие между северным и северо-восточным лучами срезало начисто. Выстрел настоящего мастера. Он отстрелил этот маленький лучик ещё до того, как нажал на спусковой крючок. Одним взглядом перед тем, как взять оружие на изготовку. Нельзя было так положить пулю из не пристрелянной винтовки. Адмирал готов был поклясться, что губернатор изначально, на всякий случай, имел козырь в рукаве в виде второй мушки, уже пристрелянной и заготовленной на данную дистанцию, однако…       — Однако. Должен признать, это один из лучших выстрелов среди тех, что мне доводилось видеть. Со всей ответственностью, господин губернатор. Это победа!       Под аплодисменты собравшихся приближенных Виттарион протянул руку губернатору. Максимин охотно принял поздравление.       — Не стоит, право, — он поднял свободную руку, будто извиняясь. — Не более, чем удача.       — На то и игра. Разве нет? Мои искренние поздравления.       — Благодарю вас за отличный бой и вашего благородного отца, — Максимин повернулся к Винченце «Птичке» Антанно, та, светясь от счастья, присела в реверансе, качнула плюмажем, прижимая руку к груди.       — Мы счастливы служить вам, господин губернатор.       «Блестящая» Адетта хотела было что-то сказать Максимину, однако ее опередил звонкий голос Марии.       — Господин губернатор, разрешите посмотреть? — обратилась она, восхищённо глядя на Максимина, и кивнула в сторону подзорной трубы.       — Разумеется. Что за вопросы? Такое славное сражение не должно оставаться без свидетелей. Вам удобно? — он со всем участием посмотрел на Марию и принялся настраивать штатив под ее рост.       Виттарион заметил, как на мгновение изменилась в лице Адетта, глядя на них, и развернулся к перилам, стал созерцать огни города, слушая, как щебечут губернатор и Мария, каждую минуту ожидая, что снова подойдёт кто-нибудь ещё.       — Вот, обратите внимание на северо-восток. Видите?       — Да, я помню предпоследний курс, — отвечала Мария. — Это невероятно.       — Верно. Великолепный выстрел, а адмирал скромничает.       — Господин губернатор! — обратился адмирал, не поворачиваясь. — Вы принимаете ассигнации?       — Бросьте. Плевать на ассигнации, вы показали беспрецедентный бой!       — Спор есть спор.       — Оставьте, право…       Адмирал упорствовал. Стоило договориться с Максимином о выплате, его внимание ненадолго отвлёк кто-то из приближенных. Губернатор отошёл, увлекая гостей. Едва шелест их голосов стал тише, из-за спины донеслось негромкое воркование Адетты, обратившейся, как видно, к Марии. Адмирал слушал, не поворачиваясь.       — Сударыня, а не пора ли вам ко сну? — обратилась Адетта ненавязчиво. — В столь юном возрасте…       — Но разве в том есть что-то дурное? — перебила Мария.       — Поймите правильно, здесь может произойти многое, а вы ещё так юны, так невинны и милы… Знаете, вы очень похожи на очаровательную фарфоровую куклу.       — Неужели? — Мария изобразила удивление, но голос едва заметно дрогнул. Девочка знала, чем ответить, но совершенно не привыкла прятать чувства, стоя перед придворными акулами, способными сожрать неподготовленного, не убирая с лица безупречно вежливой улыбки.       — Именно так, — уверила Адетта. — Кстати, моя младшая сестрица их, представьте, коллекционирует. Если захотите, я, пожалуй, смогу уговорить её и презентовать вам одну из её игрушечных подруг. Думаю, вам будет небезынтересно.       — Ну конечно. — Мария помолчала и продолжила чуть более отрывисто: — Я охотно принимаю кукол от женщин значительно старше. — В ответ ни слова. — А у вас есть какая-нибудь поярче? Например, в платье с блёстками? А то все мои игрушечные подруги одеты серьезно, а смешной, вы знаете, не хватает. — Безупречный ответ портили слезы в голосе.       — Ммм… — протянула Адетта. — Вы несколько эмоциональны, дитя мое, верно, наш обожаемый губернатор слегка увлекся, угощая вас. Однако и вам, как добропорядочной девушке, стоило следить за собой. Вам просто необходимо освежиться и поспать…       — Господин губернатор, — проговорил Виттарион, все так же глядя далеко за перила.       — Слушаю вас, — охотно откликнулся Максимин и подошёл ближе.       — А вы… фехтуете?! — Виттарион будто вопрошал это у всего города, отвлечённо, но с пьяным задором.       Те, кто стоял рядом, заметно попритихли: Адетта и Глория-Винченце в окружении фрейлин, усатый шталмейстер, что рекомендовал лошадей.       — Ха! — Губернатор громко усмехнулся в ответ. — Разумеется. Однако. Прежде чем отыгрываться подобным образом, подумайте о Ее Величестве, — продолжал он с улыбкой. — Она сломает голову, прежде чем найдет мне замену.       — О чем вы, право? Я всего лишь хочу предложить игру в ответ, прикладной спорт, не более.       — Охотно. Я весь внимание.       «И не ты один», — отметил Виттарион, развернувшись на каблуках.       — Вероятней всего, вы уже слышали об этой игре, — продолжал он, отмеряя шагами расстояние от перил до столика, ощущая на себе все новые взгляды и все более понимая, что на верном пути. Внимание гостям, которого просил Максимин, возможность отыграться за неудачную «навигацию» и, собственно, Мария. Ответы на все вопросы слились в один шаг, который не страшно сделать при всей безнадёжности, потому как он единственно верный. Открывающий все двери, даже такие, которых, кажется, нет вовсе. Спиртное добавляло куража и ярких красок в окружавшие огни и лица, пусть и ставшие куда более двухмерными от выпитого.       — Играли ли вы… — Виттарион недолго помолчал, пытаясь понять, связно он произнес окончание фразы или нет. — …когда-нибудь в «яблочко»?       Виттарион поддел со стола крупное яблоко и подбросил в руке.       — В яблочко? — поднял брови губернатор. — Не доводилось. — Максимин следил за движениями адмирала. — Какая-то новая столичная забава?       — Отнюдь. Играл ещё в пору службы лейтенантом.       — Любопытно.       — Для игры нам потребуется оружие, холодное, и очень острое, — Виттарион прошёлся мимо Птички и Адетты, ненавязчиво отметив робкий взгляд первой и открытую улыбку второй, — доброволец и, собственно, яблочко. — Адмирал остановился напротив Максимина, не дойдя двух шагов, и встал спиной к дамам.       — Могу я, если угодно, — послышался громкий голос с воркующими интонациями, и адмирал понял, что не ошибся. — Что нужно делать? — улыбнулась Адетта, сверкнув брильянтом, и подошла к игрокам, на которых окружающие смотрели с опаской, но с интересом.       — Объясню позже, дорогая Адетта, — со всей любезностью произнес адмирал. — Вы играете? — обратился он к губернатору.       — Разумеется, я уже послал за оружием. Вот-вот принесут, — с горящими глазами отозвался Максимин.       — Правила просты, — продолжил Виттарион, глядя то на губернатора, то на Адетту. — Кто сможет разрубить яблоко, тот и победил. Однако, — он поднял палец, уточняя, — результат можно оспорить.       Его прервал слуга, которого отправляли за оружием. Максимин кивнул в сторону адмирала. Виттарион вернул слуге пустые ножны и замер ненадолго, рассматривая дивную морскую саблю. Чуть короче и шире кавалерийской. С изящно изогнутым клинком. Рукоять, наверняка сделанная под руку Максимина, на удивление удобно приняла пальцы, чуть больше других прижав мизинец изогнутым изголовьем. Чуть поверни кисть, и она немедленно отзовётся коротким взмахом. То, что нужно. Вдоль острой, почти невидимой кромки ни единого блика…       — Оспорить? — напомнил губернатор.       — Разумеется, оспорить, — ответил Виттарион и рассек саблей воздух, пробуя ее в руке. — Если второй участник решится сделать разрез ближе, чем это сделал первый. Вы легко разберётесь, — заверил адмирал.       — А что должна делать я? — Грудь Адетты стала подниматься чаще, на лице разгорелся румянец, однако надо было отдать должное, улыбка оставалась такой же непосредственной, будто перед игрой в фанты.       — Вам? — Виттарион приблизился, не отрывая пронизывающего взгляда. — Не шевелиться, поверьте, это важно, — он согнул руку с яблоком и поднес к лицу Адетты. — — Готовы?       — Вполне, адмирал.       — Возьмите.       Адетта едва успела коснуться яблока пальцами.       — Без рук.       Улыбка исчезла с лица Адетты, она послушалась, разомкнула губы, продолжая смотреть на адмирала, и незаметно провела языком по яблоку перед тем, как прикусить его. Только рука почувствовала прикосновение.       — Хорошо, — адмирал отступил на длину вытянутой руки с клинком, встал по правую руку, холодная сталь коснулась спины. Адмирал провел медленно, едва касаясь лопаток. — Чуть ровнее. — Адетта отозвалась немедленно, вытянув спину в струну. — И немного назад. — Клинок плашмя прижался к груди, надавил мягко, но настойчиво, пока Адетта не встала, изогнув напряженную спину. — Выше. — Острие сабли уперлось в подбородок, Адетта медленно запрокинула голову. — Не шевелись.       Виттарион коснулся яблока, примеряясь. Вздымающаяся все чаще грудь, нервно дрожащие губы, широко раздувающиеся ноздри, свист удара…       Яблоко почти целым упало на землю. Вслед за ним несколько капель крови, едва Виттарион разрешил распрямиться.       Адетта смотрела перед собой широко распахнутыми глазами, понимая лишь то, что находится прямо перед ней. Человек в черном мундире с белоснежными эполетами и нечеловечески горящими глазами.       — Ничего страшного, сударыня, — проговорил зверь.       Удалось вспомнить, что это адмирал, что идёт торжественный прием в его честь. На грудь что-то капает, а вокруг много людей и все смотрят.       — Ха! Ха-ха. — Адетта попыталась рассмеяться и сказать что-то, но, осмотревшись, одними глазами, не поворачивая головы, скоро развернулась, пошла прочь, и шла так до тех пор, пока ее не догнали переполошившиеся дамы.       Адмирал смотрел ей вслед, опустив саблю, Максимин — то на него, то вслед Адетте. Невольные свидетели стояли в растерянности, не понимая, аплодировать или нет.       — Я сейчас! — откликнулась Мария, увидев волнение губернатора, и подбежала к дамам, окружившим Адетту.       — С ней ничего страшного, только губа немного рассечена, — уверила Мария, как только вернулась.       Максимин поблагодарил девушку и хотел было пойти сам, когда дамы расступились, пропуская пострадавшую, и она сама вышла навстречу Максимину и гостям.       — Что с вами? — с участием поинтересовался Максимин.       — Пустяки — ответила Адетта, почти не размыкая губ, дрожащими пальцами прижимая белый платок с небольшим красным пятнышком. — Не стоит беспокойства. М-м-м… — она застонала, попытавшись улыбнуться.       Губернатор наклонился к ней, но Адетта лишь присела в коротком реверансе, не убирая платка.       — Пустяки, — повторила она. — Однако должна вас оставить. — Реверанс в сторону гостей. — Благодарю за прекрасный вечер, — произнесла она без доли яда в голосе, улыбаясь одними глазами гостям и губернатору. Гости решили, что теперь нужно аплодировать.       Она попробовала взглянуть также на Виттариона, однако натолкнулась на пару серых глаз, суженными зрачками смотрящих через неё, развернулась и поспешила к зелёной ограде, разделявшей смотровую и атриум.       — Любопытный перформанс, адмирал, — нарочито громко произнес Максимин, сверля глазами собеседника. — Веселье продолжается, господа! — объявил губернатор гостям и широким жестом обвел смотровую площадку и танцующих людей у входа. Гости поняли правильно и стали понемногу покидать атриум.       Максимин подозвал одного из слуг, сказал ему несколько слов и, когда тот скрылся, снова подошёл к Виттариону.       — Что это было, адмирал?       — Игра, не более. К тому же, — Виттарион помедлил, — вы ведь хотели, чтобы я показал им героя, а не забавную обезьянку, увешанную блестящими побрякушками.       Максимин помолчал, всматриваясь в лицо адмирала:       — Вы недоговариваете.       Вместо ответа Виттарион посмотрел через плечо губернатора в спину Марии, что стояла на смотровой площадке в стороне от всех, похожая на привидение, и кого-то искала глазами, как видно, отца, нашла и подняла руку, помахала ему и жестами позвала обратно в атриум.       Максимин проследил за взглядом адмирала.       — Берегите её.       — Но от чего? — уточнил губернатор уже без нажима. Искренне недоумевая, он чуть сдвинул брови.       — От этого… всего, — Виттарион кивнул в сторону придворных дам, кружком стоящих на смотровой. Смеющихся и бурно что-то обсуждающих.       — Я понял вас, — неторопливо ответил губернатор, постоял немного и повернул ботинком обрубленное яблоко. — Знаете, я бы оспорил, будь этот срез на дюйм дальше.       — При всем уважении, вы все равно бы проиграли. Как, собственно, и я вам в «навигацию», в этой игре тоже есть небольшой секрет.       — Какой же?       — Чтобы победить в «яблочко», вам должно быть плевать на исход. Не все шлюхи, что ходят без носа, потеряли его от дурной болезни. Не все… Впрочем, так везде и во всем. Не находите? Мы всегда побеждаем лишь тогда, когда нам плевать на исход. А прежде всего на себя.       Губернатор замолчал ненадолго.       — Пожалуй, — согласился он и вернулся к перилам, где стоял недопитый коньяк. — Жаль только, — он снова наполнил бокалы, — что не могу позволить себе подобную роскошь.       — Не уверен.       — Не буду спорить, — Максимин кивнул Виттариону, приглашая. — За игру! — не мудрствуя, провозгласил губернатор. — Благодарю вас за отличный бой. Давно не встречал достойных соперников.       — Что я? Есть у меня один знакомый егерь, — задумчиво проговорил адмирал, будто высчитывая шансы. — Вот ему бы я отдал вас на растерзание.       — Так уж на растерзание? — уточнил Максимин отвлеченно.       — Семь к десяти.       — Это даже интересно. Что ж, приводите. И приходите сами. У меня прекрасный тир. Вот там, в саду, если обходить с другой стороны…       Виттарион посмотрел по направлению, что указывал губернатор, и заметил лёгкую дымку над деревьями и площадкой, где танцевали гости.       — Ваше оружие, — он протянул губернатору саблю.       — Примите в подарок. Это отличное оружие, оно заслуживает настоящего мастера.       — Благодарю сердечно, — без лишней скромности ответил адмирал и не без удовольствия осмотрел подарок. Ноздри уловили сладковатый запах. Виттарион отвлекся, посмотрел вокруг.       — Это же не веселящий газ, верно? — уточнил адмирал.       — Верно. Не совсем он. Гостям стоит добавить веселья, чтобы они не так остро вспоминали вашу выходку, — и губернатор снова подал наполненный бокал, — которую я впредь не потерплю. Предупреждаю один раз. — Его взгляд на мгновение снова стал неподвижен, пьяный блеск сменился холодным отражением света. Карие глаза стали черными, как пустота в дуле винтовки, направленной в голову. Виттарион смотрел неподвижно, только кривая улыбка чуть открыла зубы.       — Резонно, — согласился он. — Имеете полное право.       — Разумеется, — кивнул губернатор. — Однако, если говорить начистоту, я давно не отдыхал именно так. Даже благодарен вам в некотором роде. Будем считать, что вы отыгрались.       Виттарион задумчиво улыбнулся:       — Это слишком выгодное предложение, чтобы отпираться.       — А вино для вашей команды я презентую. Ждите в ближайшее время.       Они ударили по рукам и уничтожили оставшийся коньяк. Окружающий воздух стал ещё гуще от запаха дыма, несмотря даже на близость моря. Дальнейшие события вспоминались яркими обрывками, что так и не выстроились в единую картину. Огни города, перила, атриум, люди на площадке со счастливыми лицами. Поиски Граушвицев среди них и танцующих подле входа во дворец.       Старому Отто пришлось несладко, однако сам он этого не заметил. Его нашли в зале за столом в окружении все тех же юношей в одинаковых камзолах. Он удерживал вилку на указательном пальце и пытался провернуть ее наподобие пропеллера. Когда она медленно приходила в движение, профессор водил вокруг нее свободной рукой, указывая пальцем сверху и снизу.       — И тогда, представьте, лопасть рассекает воздух, создавая над собой разряжение, и ее просто выдавливает вверх по всему диаметру! Вы только представьте! Целые тонны железа и стали ложатся на воздух! Это ли не чудо? Горение, пар, компрессия, передача, вращение! Вся эта энергия превращается в полет! Полёт многих тонн железа, с людьми на борту! Вы только прочувствуйте…       Иногда вилка падала на стол, прерывая Отто, он хватался за нее, а Мария спешно подхватывала профессора под локоть, будто он сам вот-вот упадет.       — …прочувствуйте, друзья мои!       Прочувствовали не все, по меньшей мере, двое куда пристальней следили за Марией, хлопочущей подле отца.       — Как эфемерный полет человеческой мысли превращается в полет материальный. Потому говорю вам! Именно мысль первична!       Отто фон Граушвиц, почетный член имперской академии, стал ронять вилку все чаще, и только тогда Марии удалось убедить его наконец, что вилка не взлетит и пора бы ко сну. Разумеется, Отто не сдавался, и пришлось провожать его со всем почтением. Запомнился взгляд Марии, полный благодарности, совершенно трезвый и чистый, за мгновение до того, как за ней с отцом закрылась дверь.       Помнилось, как Максимин уводил все дальше в залы, в полумрак. Пока, наконец, они не оказались сидящими на двух диванах, друг напротив друга, разделенные небольшим длинным столиком, на котором чудесным образом оказалась плотно набитая трубка с длинным мундштуком, заботливо раскуренная невидимыми слугами. Вокруг неспешно проходили фигуры, похожие на тени. Слышались их неторопливые шаги, шелест одежды, чувствовались случайные прикосновения. Они переговаривались друг с другом шепотом вполголоса и потому были почти не узнаваемы даже на звук. Максимин разговаривал так же.       — Мне определено нравится ваша теория, адмирал, — говорил он неспешно, с наслаждением вдыхая дым. — Относительно побед и наплевательства.       — Не более, чем наблюдение.       — Значит ли это, что в такие моменты мы отвергаем самую свою сущность и воедино сливаемся с нитями фатума? Что, если мы сами становимся нитями в такие моменты, и он сам ведёт нас. Оттого и подобная неотвратимость… решимость.       — А раз мы сами становимся фатумом, значит ли это, что мы можем вершить его по собственному разумению?       — Мы есть фатум, — неторопливо подхватил Максимин.       — Или фатум есть мы?       Слова появлялись одно за одним, но мысли уже летели далеко вперёд, вскрывали самую сущность идей, материи и пространства, соединяя их в одно, все более ясное, сложное и одновременно простое. Разум едва поспевал, казалось не обязательным отвечать собеседнику, чтобы он услышал, и наоборот. Собственный поток мыслей будто встречал сознание собеседника, закручиваясь в вихрь, где ощущались другие потоки, приятные и мерзкие, но дополняющие друг друга.       Тактильные ощущения по кончикам пальцев рассыпались на миллионы оттенков, сливаясь в одно с полумраком и шепотом вокруг, который стал громче, прерывистей, голоса звучали стонами. Послышались запахи тел и духов, тени стали ближе, прикосновения чаще и настойчивей.       Две черные высокие фигуры, поблескивающие в темноте, окружили губернатора. Глаза видели только серое и чёрное, не отличая реальность от видений, руки почувствовали женское тело. Стройное, горячее, отзывающееся на каждое движение, оно ощущалось всей кожей, ладонями и кончиками пальцев. Гибкая спина, круглые ягодицы, напряжённые бедра, горячие, мокрые, крепко сжимающие внутри, зовущие в себя, глубже. Обжигающее дыхание, заботливый язык, ласковые губы с привкусом крови. Шея, волосы, их запах вместе с запахом тела, подслащенного духами с пряной горчинкой, топили в себе, звали прижимать крепче, отвечая на каждую волну от груди к низу живота и влажным бёдрам, будто по ним сверху вниз пропускали ток, на грани боли. Все быстрее, пока она не застонала и не выгнулась, сжав плоть в себе ещё крепче, не выпуская. По всему её телу прошла судорога. Она стала мягче, позволяя терзать, наслаждиться собой, гладкой кожей, скользкой от пота, дурманящим запахом волос, едва слышными хриплыми стонами. Она ласкала всем телом, снаружи и в себе. Снова по нарастающей, пока не исчезло время, а стоны, черно-серые краски вокруг и её тело, гладкое, гибкое, топящее в себе, напряжённое до судороги, не слились в одну вспышку, что прошлась от спины до низа бедер… И бесконечная, блаженная пустота, чистая, только ласка и шёпот из неясных звукосочетаний, отчего-то понятных, и тонкие пальцы в волосах у виска…